ТОМ III. ПОЛИТИКА
КНИГА ПЕРВАЯ. ОСНОВАНИЯ ПОЛИТИКИ
ГЛАВА I. ПОЛИТИКА КАК НАУКА
Политика есть наука о способах достижения государственных целей.
Государство есть союз, призванный исполнять известные общественные цели. В Общем Государственном Праве, при рассмотрении существа государства, было выяснено, в чем они состоят. Совокупность их сводится к понятию об общем благе, осуществление которого есть вместе с тем раскрытие самой природы или идеи государства, ибо, проявляя свою идею в действительном мире, государство делает все то, что оно способно сделать для общего блага. В этом состоит его назначение.
Но эта общая цель осуществляется только постепенно, сообразно с местными и временными условиями и степенью развития народа. В приложении эта общая цель разбивается на множество частных целей, которые, отчасти совместно, отчасти одна за другою, становятся предметом деятельности государства. В каждый данный момент выступают известные частные задачи, из которых каждая имеет свои условия и требует своих средств. Эти условия и эти средства определяются состоянием общества. В Науке об обществе исследуется все то разнообразие общественных элементов и интересов, с которыми приходится иметь дело государству. Правильное их понимание составляет первое основание всякой здравой политики. Но когда эти элементы даны и основательно исследованы, надобно уметь ими пользоваться; надобно направить их к тому, что составляет собственную цель государства. В этом и заключается задача политики.
В действительности управление государством всегда руководится политикой. Всякий государственный человек преследует известные государственные цели и старается подыскать к ним необходимые средства. В этом смысле политика есть не наука, а практическое искусство, существовавшее задолго до появления какой бы то ни было государственной науки. Здесь практика не только предшествует теории, но и указывает ей путь. Среди бесконечного разнообразия условий, в которых находится государственная жизнь, практический такт правителей показывает им, что в данную минуту осуществимо и какие для этого требуются средства. В этом состоит политический смысл, первое качество государственного человека, от чего зависит правильное течение государственной жизни и возможность исполнения ее задач. Политический деятель должен иметь ясное понятие о состоянии и потребностях общества; он должен ясно сознавать и самые цели, которые можно иметь в виду при существующих условиях, определять, что на практике исполнимо и что должно быть отложено; наконец, он должен иметь понятие и об общем ходе истории, о том, к чему естественным движением жизни влекутся народы и государства, что следует поддерживать и с чем надобно проститься: иначе он рискует дать политической жизни ложное направление, потратить силы и средства государства на то, что обречено на погибель, и тем самым подорвать собственное его существование. Чем сложнее общественные условия, чем более развита политическая жизнь, тем, разумеется, труднее исполнение этой задачи и тем выше требования, которые предъявляются государственному человеку. История показывает, что вообще сочетание нужных для этого качеств составляет довольно редкое явление. Обыкновенные государственные люди довольствуются заведенною рутиной, или, что еще хуже, производят перемены неумелыми руками, вследствие чего происходит ослабление государства, которое только силою внешних событий или внутренних переворотов, путем бесчисленных испытаний и жертв приводится наконец к правильному пути. История в значительной степени есть повествование об ошибках правителей.
Политический смысл необходим не одним государственным людям, он нужен и гражданам. Правительство в своей деятельности опирается на общество; оно находит в последнем поддержку или противодействие. От политического смысла граждан зависит, чтобы то и другое совершалось в направлении, благоприятном государственным целям. С своей стороны, общество воздействует на правительство. Самая неограниченная власть находится под влиянием течений, господствующих в окружающих ее сферах. С расширением участия общества в государственных делах это влияние растет, а с тем вместе возвышается требование политического смысла, способного отличать возможное и невозможное, желанное и нежеланное. Как практическое начало, политический смысл очевидно приобретается лишь практикой. Только постоянное и долговременное участие в общественных делах развивает в обществе это высокое качество. Поэтому оно проявляется с особенною силою у тех народов, которые всего долее пользовались практикою политической жизни. В этом отношении англичане далеко опередили все другие европейские народы. Нельзя не удивляться не только прозорливости ее государственных людей, но и выработанному временем политическому такту периодической печати, ее сдержанности при обсуждении политических вопросов, ее презрению ко всяким звонким фразам и теоретическим увлечениям, ее тонкому пониманию различных сторон государственной жизни, умению разбирать осуществимое и неосуществимое, наконец ее деловому языку, который может служить образцом для всех. Совершенно противоположную картину представляют общества, не привыкшие к политической жизни и внезапно выпущенные на простор. Стоит вспомнить хаотическое состояние русской общественной мысли в царствование Александра II. В ту пору именно самые крайние мнения находили всего более поддержки и могли рассчитывать на успех: с одной стороны, тайная и явная социалистическая пропаганда, какая-то безумная пляска, в которой исчезало всякое здравое понятие о вещах, с другой стороны, ярая реакция, взывающая к самым пошлым страстям и самым низменным стремлениям невежественного общества. Для разумного взгляда не оставалось места; он подвергался беспощадному гонению. Люди, привыкшие во времена деспотизма к непримиримой тайной оппозиции, считали непозволительным всякое слово, сказанное в пользу правительства, совершавшего величайшие преобразования; а с другой стороны, те, которые не успели отвыкнуть от векового холопства, считали всякую независимость преступлением. В странах, подвергавшихся глубоким революционным потрясениям, эта шаткость общественной мысли становится постоянным явлением. Ничто так не препятствует развитию политического смысла, как сохраняющийся в обществе революционный дух. Политика требует спокойного и здравого понимания существующих условий; она вступает в сделки, ищет возможного, а революционный дух питается крайностями, увлекается страстью, закрывает глаза на действительность и живет созданиями воображения, которые он принимает за цель. Доселе Франция страдает тем недостатком политического смысла, который был воспитан в ней новейшею ее историей. Поэтому нельзя не признать великой заслуги государственного человека, который из революционных элементов, завещанных прошлым, умел создать оппортунизм. То, что обзывается оппортунизмом, то есть умение прилаживаться к условиям места и времени, есть сама политика. Из всех современных политических партий во Франции оппортунисты одни обладают политическим смыслом. Остальные гоняются за химерами.
Наконец, политический смысл нужен не только в практической, но и в чисто теоретической области, для оценки явлений исторической и государственной жизни народов. Не руководимое политическим смыслом, исследование этих явлений может получить совершенно ложную окраску. Таковым оно бывает у тех историков и публицистов, которые, увлекаясь односторонними теориями, смотрят на все события с своей исключительной точки зрения и переносят в давно прошедшие времена понятия и требования современности. Первая задача историка заключается в глубоком и всестороннем понимании жизни, в совокупности ее элементов и в преемственном ее движении, и такова же задача политики. В этом отношении исторический и политический смысл однородны. Как в истории, так и в политике каждое явление должно быть понято в связи с условиями места и времени, которые его окружают и которые дают ему бытие. Оторванное от своей среды, освещенное чуждым ему светом, оно теряет истинное свое значение. Положительный смысл его затемняется; остается одно отрицание. Но, с другой стороны, совокупность явлений, принадлежащих к известному месту и времени, получает новое, высшее освещение, когда она связывается с общим ходом истории, со всем, что им предшествовало и что за ними следовало. Только изучение событий в их преемственной связи раскрывает глубокие их причины и обнаруживает самые отдаленные их последствия, которые скрыты от взоров современников и становятся ясными только для потомства.
Очевидно, что такое понимание требует уже не одних практических способностей, но и теоретических соображений. Для того, чтобы служить мерилом явлений государственной жизни народов, политика должна быть возведена на степень науки. А для этого необходимы научные основания и научная метода.
К этому ведет и самая жизненная практика. Один чисто практический смысл, не воспитанный надлежащею теоретическою подготовкой, легко теряется в частностях; он склонен принимать случайное за постоянное и дать неподобающий вес и значение односторонне понятым началам. Мало того; всякий практический человек волею или неволею руководится теоретическими соображениями, присущими ему хотя бы на степени темных верований и инстинктов, которые, не будучи проверены разумом, могут дать всей его деятельности ложное направление. Только серьезное политическое образование может подготовить политических деятелей, стоящих на высоте своего призвания. И чем шире и сложнее становится жизнь, чем многостороннее и отдаленнее отношения, тем это требование делается настойчивее. Пока народ замкнут в себе, пока он, при несложных жизненных элементах, идет постоянно по одной колее, практический смысл, воспитанный близким знакомством с мало изменяющеюся средою, может служить ему достаточным руководством. Но как скоро народ выступает на поприще всемирной истории и входит в многообразные отношения к другим, как скоро собственная его жизнь получает многостороннее развитие и подвергается глубоким переломам, так одна голая практика становится крайне недостаточною; необходимо политическое образование. В наше время в особенности, при легкости сношений как в материальной, так и в умственной сфере и проистекающем отсюда бесконечном переплетении международных интересов, при широком и свободном развитии всех внутренних сторон жизни, составляющем необходимое условие для того, чтобы народ мог сохранить свое место в ряду других, серьезное политическое образование составляет, можно сказать, самое настоятельное требование от всякого политического деятеля. От этого требования нельзя уклониться возражением, что каждый народ идет своим путем, а потому государственному человеку достаточно практически знать, что делается вокруг него, и крепко держаться своего родного, не обращая внимания на других: такой узконациональный взгляд может служить только удобным прикрытием своекорыстия и невежества; кроме слепой рутины, он ничего не в состоянии произвести. А к чему ведет слепая рутина, об этом история свидетельствует бесчисленными примерами. Рано или поздно государству приходится за нее расплачиваться дорогою ценой.
Политическое образование необходимо не только для государственных деятелей, но и для воспитания общественного мнения, которое в настоящее время становится более и более могущественным фактором политической жизни. В особенности оно необходимо обществам молодым, которых долговременное участие в общественных делах не приучило к основательному обсуждению политических вопросов.
Здесь правильная теория должна восполнить недостаток практики. Только здравая политическая наука, исследующая различные стороны государственного быта и раскрывающая внутренний их смысл, в состоянии воздержать общество от легкомысленного увлечения шаблонными взглядами, все подводящими к известной узкой мерке, по своей простоте доступной непросвещенным умам, но менее всего способной обнять многосторонние и сложные явления общественной жизни. Наука одна может противодействовать распространению в обществе революционного духа, составляющего естественный плод скудоумия и невежества. Отрицание есть первый шаг, который делает ум, отрывающийся от слепого погружения в окружающую среду и приходящий к сознанию своей самостоятельности. Этот шаг потому первый, что он самый легкий. Понимание требует знания и мысли; для отрицания не нужно ничего, кроме юношеской дерзости. Потому-то оно так распространено среди незрелых умов. Обыкновенно оно подкрепляется фантастическими идеалами, которых праздное воображение может плодить сколько угодно. Но иногда и это считается излишним. В настоящее время мы видим множество людей, которые ставят себе целью чистое разрушение, в надежде, что из этого само собою что-нибудь выйдет. Такое явление указывает на глубоко распространенное политическое невежество в массах. Но противодействовать ему можно не полицейскими мерами, которые, конечно, бывают необходимы, когда безумные теории переходят в практическое дело, но которые, в свою очередь, разжигают страсти и обостряют отношения, а при излишестве и суровом применении возбуждают в самом обществе реакцию против направляющей их власти. Лекарством против невежества может служить только распространение здравых политических понятий, а это – дело науки, которой задача состоит в раскрытии многосторонних элементов политического быта, в выяснении смысла существующего и возможности улучшений, а вместе и тех способов, какими эти улучшения могут быть осуществлены без нарушения правильного течения общественной жизни.
Существует ли, однако, подобная наука? При бесконечном разнообразии жизненных условий, при сложности общественных отношений, в которых переплетаются беспрерывно изменяющиеся во времени факторы, есть ли возможность вывести отсюда какие-либо общие правила и законы, теоретически определить способы действия, которые по необходимости должны применяться к обстоятельствам, наконец положить ограничения будущему, опираясь на прошедшее? Такого рода практическая деятельность, какая вызывается государственной жизнью, не должна ли руководиться исключительно практическим смыслом, умеющим распознавать желательное и возможное, иногда и гениальным предвидением, угадывающим будущее, а отнюдь не шаткими теоретическими соображениями, извлеченными из совершенно других условий и часто вовсе не приложимыми к данным обстоятельствам? Если бы мы могли даже руководствоваться какою-либо теорией, как разобраться среди хаоса противоречащих друг другу воззрений на государство? Каждый тянет на свою сторону, каждый выдает свою теорию за непогрешимую истину. В самых образованных странах на политическом поприще борются партии с радикально противоположными направлениями, из которых каждая считает мнения противников гибелью для государства. Где же тут место для науки, имеющей ввиду раскрытие неоспоримой истины? По-видимому, политика менее всего поддается такому исследованию.
Против этих возражений следует сказать, что они прилагаются ко всем областям человеческой деятельности, что, однако, не мешает научному их исследованию. Где есть ряд повторяющихся однородных явлений, там есть и предмет для изучения, есть и законы, есть и наука. Конечно, эти законы иного рода, нежели те, которые исследуются механикой и физикой. Мы имеем здесь дело не с материальною природой, лишенной самоопределения, а потому управляемой законами необходимости. Политика имеет дело с свободными человеческими действиями; о чисто механической необходимости в ней не может быть речи. Но мы видели, что самая человеческая свобода подчиняется общим законам. Человек волен выбирать тот или другой способ действия; но не всякое его действие достигает цели, а лишь то, которое согласно с условиями окружающей среды, с законами физической природы, с отношениями к другим людям. Мы видели, что история человечества представляет закономерное движение, в котором человеческая свобода является не только важнейшим деятелем, но и сознательным или бессознательным орудием тех высших начал, которые лежат в глубине человеческого духа. Исследование всех этих законов и отношений составляет задачу науки, а вместе руководящее начало практики. Оно не заменяет практического смысла, который один способен решить, что именно нужно в данное время и в данном месте; но оно дает ему высшее освещение и опору. И в области физических наук механика не учит, как нужно построить новую машину: это – дело изобретательности. Но она указывает те общие законы, с которыми механик должен сообразоваться, для того чтобы его машина могла действовать.
Чрезвычайное разнообразие условий, среди которых совершается политическая деятельность, не мешает основательному ее изучению. Только для ненаучного взгляда это разнообразие представляется хаосом, в котором нельзя разобраться. Задача науки состоит именно в том, чтобы все это разнообразие явлений распределить на группы, исследовать свойства каждой, сравнить их одну с другою, указать их место и значение в целом, определить взаимные их отношения, наконец вывести законы, общие всем. Эту задачу наука может исполнить с несомненным успехом. В этой работе и самая практика найдет необходимые ей точки опоры. Только всестороннее научное исследование может победить ограниченность чисто практической точки зрения, не знающей ничего, кроме местного и временного, а потому преходящего. Но, побеждая ее, наука отдает ей должное. Истинно научное понимание явлений состоит не в отрицательном к ним отношении и не в подведении их к отвлеченной теоретической мерке, а в постижении положительного их смысла и в определении их значения в целом. В этом заключается истинное существо реализма и та великая заслуга, которая оказана им человеческой мысли. Это – тот неоцененный вклад, который внесен им в исследование человеческих отношений. В политике, имеющей дело с практическим приложением общих начал, такой взгляд в особенности плодотворен. Политика, по существу своему, есть наука относительного. Она исходит от явлений, а явления суть нечто разнообразное и изменчивое. Но для того, чтобы это относительное получило истинно научное значение, оно должно быть исследовано со всех сторон, во взаимной связи, через что само оно сводится к общим началам, выражающим самую сущность государственной жизни. Это составляет высшую цель науки.
В таком всестороннем понимании находят свое место и все те разнообразные теории, которые разделяют умы. Каждая политическая теория, имеющая фактическое и научное значение, опирается на известный ряд явлений, действительно существующих в мире. Ограниченность ее состоит в том, что она эти явления принимает за исключительно законные. Задача науки состоит в том, чтобы победить эту односторонность, указав место теорий в общем движении мысли и ее соответствие тем или другим элементам государственной жизни. Поэтому и к различным политическим теориям высшее научное понимание относится не отрицательно, а положительно, стараясь выяснить существенное их значение и их место в общей системе. Безусловно должны быть отвергнуты только те теории, которые, коренясь в чистых созданиях воображения, никогда не могли осуществиться на практике. Таков социализм. Теории абсолютизма, так же как и народовластия, могут указать на соответствующие им жизненные явления: эти формы существовали и существуют в действительном мире. Но социализм никогда не находил приложения в человеческих обществах, потому что он, по природе своей, неосуществима. Социалистическому устройству можно подчинить бесправную толпу рабов; среди свободных людей для него нет почвы. Можно, конечно, мечтать о том, что оно когда-нибудь осуществится в будущем; фантазиям о будущем нельзя положить границ. Но в науке для фантастических представлений нет места. Она судит о будущем, опираясь на прошедшее; она ищет в нем осуществления тех целей, которые составляют содержание и плод не витающей в облаках фантазии, а всего исторического движения человеческих обществ. Ни в теории, ни в практике социализм не находит опоры. Но, осуждая его, как бред воображения, наука указывает, вместе с тем, его место и значение в общем ходе человеческой мысли. Социализм есть продукт исключительного идеализма, доведенного до нелепой крайности, или до самоотрицания. Когда же демагоги, для которых наука остается закрытою книгой, пытаются эту крайность идеализма сочетать с крайностями реализма и, опираясь на уродливое сочетание противоположных нелепостей, разжигают страсти невежественной толпы, то подобное явление не представляет ничего, кроме чистейшего умственного безобразия, которым можно морочить людей, не умеющих связывать понятия, но которое с истинной наукой не имеет ничего общего.
Опираясь на явления, политика, естественно, должна следовать опытной методе, которая есть научный способ изучения явлений. Однако это не та опытная метода, которою руководятся естественные науки. Тут есть свои особенности, вытекающие из самого свойства изучаемых явлений. Непонимание этих особенностей и проистекающее отсюда стремление приложить к явлениям человеческой жизни те приемы и взгляды, которые господствуют в изучении физического мира, ведут к путанице понятий, а нередко и к совершенно ложному освещению предмета.
Главная цель опытной методы, установившейся в естественных науках, заключается в том, чтобы, путем точных наблюдений и опытов, определить постоянную связь явлений и тем раскрыть управляющие ими законы и недоступные чувственному взору причины. Эти причины могут быть для нас совершенно непонятны; но постоянная связь явлений указывает на их существование, и наука признает их как факты. Такими причинами представляются нам, например, притяжение, свет, электричество. Тут есть действующие силы, которых существо нам неизвестно и которые мы можем исследовать только в их проявлениях. Сколько-нибудь рациональный характер это исследование приобретает лишь там, где есть возможность получить количественное измерение. Приложение математики, в особенности механики, связывая опытные данные рациональными началами, вносит в изучение физического мира новый элемент, который дает самые плодотворные результаты.
Совершенно иное имеет место при изучении человеческих действий. Тут математика, вообще говоря, неприложима, а потому этот способ исследования явлений остается закрытым для науки. Но зато есть другой, несравненно более важный, ибо он дает понимание не одних только количественных определений, но и качественных. В области человеческих действий мы имеем дело не с скрытыми от нас причинами явлений, которые приходится угадывать и признавать как факты, а с причинами явными и совершенно понятными человеческому разуму, ибо они проистекают из него самого. Действуя в мире, человек сознательно ставит себе цели и подыскивает для них средства. Он знает, что он делает, и способен совершенно правильно оценить результаты своей деятельности и сделанные им ошибки. Исследование такого рода действий составляет именно задачу политики, которая, вследствие этого, получает совершенно рациональный характер. В действительности многие человеческие побуждения остаются для нас скрытыми, в особенности если явления относятся ко временам отдаленным. Но и о них мы можем судить по аналогии с другими, нам близкими. Притом политика не имеет ввиду исследовать, подобно истории, всю совокупность явлений человеческой жизни. Она берет из них то, что поддается рациональному объяснению, и старается построить из этого разумную систему.
В результате получается нечто совершенно иное, нежели то, что имеет место в науках, исследующих явления физического миpa. В политике господствующее начало есть отношение цели и средств, начало, которое совершенно устраняется из области наук естественных. В этом отношении она скорее подходит к характеру наук прикладных, которые, отправляясь от достоверно исследованных физических законов, показывают, каким образом человек, пользуясь ими, может достигать практических целей. Таковы практическая механика, технология, сельское хозяйство. Но и от последнего рода наук политика существенно отличается тем, что начала, которые служат для нее точками исхода, не суть внешние и в существе своем непонятные для нас законы природы, а собственные начала человеческого духа и вытекающие из них разумные требования, которые человек стремится осуществить во внешнем мире. Человек в своей деятельности не ограничивается удовлетворением материальных потребностей; он ставит себе высшие задачи. Свобода, право, нравственность, религия, государственная жизнь в ее высшем значении, заключающем в себе историческое призвание народа на земле, – таковы метафизические начала, лежащие в глубине человеческого духа, и полагаются высшие цели практической деятельности людей. Человек по природе своей есть метафизическое существо, и таковым он является во всей своей жизни. Изучение этого рода явлений, связанных с метафизическими началами, есть нечто совершенно иное, нежели фактическое исследование законов природы. Тут, кроме определения явлений, требуется и их понимание; кроме факта, нужна и оценка. И эта оценка должна производиться не на основании каких-либо смутных верований и стремлений, а чисто рациональном путем, на основании ясно сознаваемых начал, которые одни имеют право гражданства в науке. Отсюда двоякое основание политики: фактическое и теоретическое.
Фактическим основанием служит тот круг явлений, который представляет развитие человеческой деятельности во всей ее полноте и в последовательном порядке, именно всемирная история. Здесь человек становится предметом изучения во всех сторонах своего естества, не только как физическое, но и как метафизическое существо. Здесь можно видеть, к чему он стремится и чего он достигает. Здесь раскрываются и все стороны государственной жизни, те цели, которые ставит себе государство, и те средства, которые оно употребляет, великие деяния и крупные ошибки. Поэтому для политики история составляет самое первое и необходимое основание. Давно известно изречение, что история есть наставница жизни. Оно в особенности приложимо к политической области. В историческом развитии народов политическая жизнь играет первенствующую роль. Вследствие этого издревле рассказ политических событий составлял главное содержание исторической науки. Но давно также известно, что этим рассказом не исчерпывается содержание истории и что самая политическая жизнь не висит в воздухе, а имеет свои корни и точки опоры в состоянии общества. Еще в XVIII веке Вольтер писал Опыт о Нравах, а Монтескье свой Дух Законов, где он указывал на необходимые отношения законодательства к различным сторонам общественной жизни. Это направление получило дальнейшее развитие в первой половине нынешнего столетия, которое отличалось широтою исторического понимания. В это время начали основательно и успешно разработывать историю учреждений, историю культуры, историю мысли, наконец историю материального быта. Пытались даже все эти различные стороны жизни свести к общим законам исторического развития. Новейшее время прибавило к этому много ценного материала, но нельзя сказать, чтоб оно внесло в него новые взгляды. Скорее можно думать, что при господствующем отрицании метафизики самое историческое понимание сузилось, а отчасти приняло даже ложное направление. Распространяющийся у нас ныне экономический материализм, который старается все явления истории свести к какому-то стихийному и бессознательному развитию материального быта народных масс, свидетельствует об изумительных размерах современного скудоумия. В нем обнаруживается полное неведение фактов в связи с совершенным нeпoнимaнием всех высших сторон человеческой жизни. Он составляет достойное дополнение к современному социализму.
В приложении к политике можно изучать историю двояким образом. Во-первых, можно брать отдельные случаи, разбирать в них цели и средства и показывать, отчего произошла удача или неудача. В такого рода политическом анализе исторических событий неподражаемым мастером был Макиавелли. Это был чистый политик, для которого не существовало ничего, кроме государственной цели и подходящих к ней средств; всякие сторонние побуждения, всякое внимание к нравственным требованиям были ему чужды. Со своим ясным и трезвым умом, изощренным внимательным изучением древних писателей и многолетнею государственною деятельностью в среде, представлявшей самые живые интересы и самые разнообразные течения жизни, вместе с тем глубокий знаток человеческих характеров и отношений, он с удивительною силой и меткостью умел из каждого исторического события извлечь политические уроки, назидательные для своих сограждан. Его сочинения долго были настольною книгой европейских правителей. Сам Фридрих Великий, который в своей молодости написал против него возражение под заглавием Анти-Макиавелли, на практикe был ревностным последователем его учений. И поныне еще, при совершенно изменившихся условиях жизни, несмотря на возрастающую силу нравственных требований, они сохраняют свое значение. Макиавелли мог бы с восторгом приветствовать политику, создавшую Германскую империю.
Однако из таких отрывочных примеров науки создать нельзя. В настоящее время в особенности выдвигаются такие политические начала и требования, которые во времена Макиавелли не существовали. Он ничего не знал ни об историческом развитии, ни о началах народности, ни о конституционной монархии. Многообразная практика новых европейских народов дала для исследования государственной жизни такой материал, который ставит политическую мысль на совершенно новую почву. Теперь приходится уже не ограничиваться разбором частных случаев, а возвыситься к общим началам. Теперь для всех стала ясною зависимость политической жизни от состояния общества, а потому требуется основательное изучение не только различных государственных форм и способов действия, но и всего многообразия общественных элементов в их взаимной связи и в их преемственном развитии. Только при таком условии можно сделать правильный политический вывод. Без сомнения, такая задача несравненно шире и сложнее, нежели та, которую имел ввиду великий флорентийский писатель; но она одна может удовлетворить требованиям науки.
Затруднения тут двоякого рода: в исследовании фактов и в оценке явлений.
Когда имеешь ввиду отдельные действия единичных людей, нетрудно бывает, по совершившемся событии, определить причины удачи или неудачи. Но совершенно иначе представляется дело, когда вопрос идет об общих мерах и о влиянии их на состояние общества и на последующий ход событий. Общественная жизнь так сложна, в ней совместно действуют такие разнообразные и переплетающиеся между собой причины, что определить действие каждой иногда просто невозможно. Нередко известная мера сопровождается видимым успехом, но этот успех мог зависеть от совершенно посторонних причин, которые противодействовали вредным последствиям, проистекающим из принятой системы. Так, например, введение меркантильной или покровительственной системы может сопровождаться подъемом промышленных сил; но этот подъем мог быть просто плодом труда промышленного населения и естественного роста его благосостояния. Мы знаем, что североамериканские колонии Англии процветали при колониальной политике, несмотря на крайне стеснительные постановления последней, имевшей ввиду выгоды метрополии в ущерб колоний. Иногда кажется, что покровительство полезно, потому что промышленность развивается; но покровительственная система отменяется и промышленность развивается еще более, как это было, например, во Франции во времена Второй империи. Вообще, нет более обманчивого приема, как заключение о причинности их последовательности, а как определить истинную причину среди множества переплетающихся условий? В естественных науках употребляется для этого особенный прием: делаются опыты, в которых устраняются посторонние условия, и таким образом определяется действие настоящей причины. Для политики такого рода опыты недоступны, ибо посторонних условий устранить нельзя; опыты производятся в том же обществе, в котором действуют самые разнообразные причины. Отсюда бесконечные споры, например о покровительственной системе, причем обе стороны ссылаются на достоверные факты. При таких условиях, политике, как чисто теоретической науке, имеющей ввиду не абсолютное, а относительное, остается указать на возможные последствия той или другой меры и на те условия, которые благоприятствуют или мешают ее действию.
Тот же прием следует употреблять и при оценке явлений. Хорошо оно или дурно, полезно или вредно? Там, где существует абсолютное мерило действий, например в нравственной области, эти вопросы обыкновенно решаются легко. Но в области относительного, где дело идет об отношении цели и средств, ответы могут быть весьма разнообразные и противоречащие друг другу. Каждая мера, каждое учреждение имеет свои выгоды и недостатки. Которые из них перевешивают? Это зависит от условий, среди которых они действуют, а эти условия бесконечно разнообразны. Теоретически взвешивать то и другое, как пытался делать Бентам, при отсутствии твердого мерила, есть работа совершенно бесплодная, не заключающая в себе никакой доказательности. То, что полезно в известное время и в известном месте, то в другое время и в другом месте может быть вредно. Учреждения, благодетельные в младенческом состоянии общества, становятся в высшей степени стеснительными при дальнейшем его росте. Теоретическое решение тем менее здесь уместно, что к объективным последствиям неизбежно примешивается субъективная оценка. То, что приходится одному народу, что согласуется с его понятиями, нравами и стремлениями, то может вовсе не приходиться другому. Даже в одно и то же время и в том же месте учреждения и меры, выгодные для одной части населения, могут быть вредны для другой. Как же установить тут общую оценку? И здесь политическая наука должна ограничиться указанием полезных и вредных последствий тех или других мер и учреждений, а равно и тех условий, которые им благоприятствуют или противодействуют. От практического смысла действующих лиц зависит в каждом данном случае решение вопроса.
Но оценка может касаться не одних практических последствий принимаемых мер или учреждений, а самых начал, которые вводятся в жизнь. Мы видели, что эти начала имеют не только практическое, но и философское значение. Они вытекают из самой природы человеческого духа и составляют те высшие цели, которые государство призвано осуществить во внешнем мире. Философское исследование этих начал не входит собственно в задачи политики. Это делается другими науками, которые дают ей теоретическое основание. Но она обязана исследовать действие этих начал на практике, показать условия и способы их осуществления, выгодные и невыгодные последствия, проистекающие из них для общественной жизни. Это служит проверкою самой теоретической оценки, которая только через это получает истинное свое значение, ибо руководящие начала государственной жизни имеют ввиду не теоретическую истину, а практическое благо; поэтому только в осуществлении этого блага они находят истинное свое оправдание. В этом отношении политика, завершая весь цикл общественных наук, дает им окончательное и высшее освящение.
Из означенных начал есть два, которые находятся в ближайшей и постоянной связи с политикой, переплетаясь с нею во всех отраслях государственной деятельности. Эти начала суть право и нравственность. Изложение науки требует точнейшего их разграничения и определения взаимных их отношений.
ГЛАВА II. ПОЛИТИКА И ПРАВО
Право, как мы знаем(54), есть определение свободы общим законом. Свобода, определенная законом, есть право в субъективном смысле; закон, определяющий свободу, есть право в объективном смысле. Эти две стороны права тесно связаны друг с другом: содержание юридического закона состоит в определении прав и обязанностей лиц, того, что они могут делать, и того, что можно от них требовать. Это определение сопровождается принуждением, ибо свобода, определяемая юридическим законом, есть свобода внешняя, проявляющаяся во внешних действиях и вследствие того приходящая в столкновение с таковою же свободою других. Нарушение чужой свободы есть насилие, учиненное над другим, и отрицание этого насилия есть, в свою очередь, насилие; но так как последнее совершается во имя права, в силу общего закона, то это – насилие правомерное. Частному лицу всякое насилие воспрещается иначе как в случае самозащиты, ибо никто не может быть судьею собственного права; но так как право должно быть ограждено и закон должен быть исполнен, то правомерное принуждение составляет не только право, но и обязанность власти, охраняющей закон. В этом состоит правосудие, то есть осуществление правды, воздающей каждому свое и составляющей источник всякого права. Таковы элементарные начала права, существующие везде, где есть свободные лица, живущие под общим законом. Эти начала относятся к юридическим лицам, так же как и к физическим. Юридическое лицо именно потому и есть лицо, что оно имеет законом определенные права и обязанности. Только во имя этих, законом определенных, прав оно может чего-либо требовать от своих членов или от лиц подчиненных. Все, что выходит из этих пределов, есть чистое насилие, а потому должно быть отрицаемо во имя права. Это относится к органам государства, так же как и к частным лицам. Мы видели, что существенное отличие публичного права от частного состоит в том, что последним определяются отношения отдельных лиц между собою, а первым – отношения союза, как единого целого, к входящим в состав его членам. Но требования союза в отношении к членам еще более зависят от юридических норм, нежели отношения физических лиц между собою. Физическое лицо создается не законом, а самою природою; из природы человека, как разумного существа, вытекают известные требования, которые он предъявляет к другим. Всякое посягательство на его свободу и на то, что приобретено свободною его деятельностью, есть нарушение прирожденного его права. Юридическое лицо, напротив, создается не природою, а законом. Прирожденных прав у него нет, а есть только установленные законом права и обязанности. Поэтому все, что оно может требовать, оно требует единственно во имя закона. К числу юридических лиц принадлежит и государство, которое, однако, имеет свои особенности, вытекающие из того, что оно есть союз верховный в юридической области. Против верховной власти очевидно нет правомерного принуждения, ибо всякое правомерное принуждение исходит от власти, охраняющей право, а выше верховной власти нет другой: иначе она не была бы верховною. С другой стороны, однако, лицо или лица, облеченные верховной властью, могут требовать себе повиновения только во имя законного права. Весь организм государства, все права и обязанности его органов, от высших до низших, определяются правом, чем самым определяется и обязанность повиновения. Какие отсюда могут проистекать столкновения, об этом мы говорили уже в Общем Государственном Праве; здесь мы должны с иной точки зрения вернуться к этому вопросу. Главные затруднения при обсуждении этих столкновений проистекают из отношения права к другим началам государственной жизни. Право не есть единственный элемент государства. Им определяются строение политического организма, права и обязанности высших и низших властей, а также и подчиняющихся им граждан. Но по существу своему это начало чисто формальное: оно определяет то, что каждый может делать или требовать; содержание же самой деятельности предоставляется усмотрению. Здесь господствует начало целесообразности, которое есть руководящее начало политики. Государство установляется ввиду высшей целиобщего блага, и к этой цели должны быть направлены все его действия. Самая юридическая его организация должна служить этой цели. Таким образом, с одной стороны, деятельность государства определяется правом и не должна выходить из установленных законом пределов; с другой стороны, самое это право является средством для достижения цели. Пока эти два начала действуют согласно, государственная жизнь находится в нормальном положении; но что делать, когда они приходят в столкновение? Правомерное и целесообразное далеко не всегда совпадают. Правом установляется постоянный порядок жизни, равно обязательный для всех; польза, напротив, есть начало, по существу своему изменчивое и разнообразное, применяющееся к условиям места и времени, не поддающимся общим правилам. Малоподвижный организм права с трудом может следовать за вечным движением жизни. Последняя предъявляет свои требования, которые нередко противоречат установленным нормам. Отсюда стеснения, неудовольствия, иногда даже возмущения против господствующего закона и охраняющей его власти. Отсюда, с другой стороны, стремление власти выйти из положенных для нее пределов, отрицать правомерное во имя того, что она считает полезным. Политика, имеющая ввиду осуществление государственной цели, склонна признавать право лишь настолько, насколько оно может служить для нее средством. Такое воззрение не может, однако, считаться правильным. Это явствует уже из того, что право для государства есть не только средство, но и цель. Охранение права составляет одну из первых и самых существенных его обязанностей. Государство установляется прежде всего для устранения внутренней анархии, неизбежно водворяющейся там, где нет единой, господствующей над всеми власти; анархия же состоит в том, что один безнаказанно посягает на права других. Установить в обществе правомерный порядок и охранять права граждан от нарушения – такова первая задача общественной власти. И чем выше стоит государство, тем глубже и полнее оно понимает эту задачу. Высшая цель внутренней политики в истинном ее значении состоит в большем и большем водворении правды в общественных отношениях, соображаясь с условиями жизни и с обстоятельствами, но постоянно имея ввиду идеальное начало. Это требование относится не только к отношениям граждан между собою, но и к отношениям органов власти к гражданам. Если между правами лица и требованиями государства происходит столкновение, то первое, очевидно, должно уступить, ибо частное подчиняется общему; но лицо, которого права нарушаются, должно получить справедливое вознаграждение или удовлетворение. Таково неизменное требование права. Отсюда вознаграждение за имущества, отчуждаемые для общественной пользы. Отсюда возможность иска против органов власти, виновных в нарушении права. Такое отношение существенно важно не только для отдельных лиц, которых права нарушаются, но и для самого государства. Уважение к закону составляет одну из самых крепких опор государственного порядка, а уважение к закону неразрывно связано с охранением права. Ниже мы подробнее рассмотрим этот вопрос; здесь достаточно будет сказать, что твердое охранение права составляет одну из первых задач здравой политики во всяком благоустроенном государстве. Нет сомнения, однако, что есть чрезвычайные обстоятельства, когда здравая политика требует уклонения от законного порядка. Когда в государстве происходят внутренние смуты или ему грозит внешняя опасность, гарантии личного права, установленные для мирного времени, могут служить помехой успешному действию правительства. Тут требуются сосредоточение власти и быстрота действий, несовместные с медленными формами и задержками правосудия. Мы знаем уже, что для такого рода обстоятельств властям даются чрезвычайные полномочия, которые, будучи предвидены и установлены законом, согласуют требования права с задачами политики. Опасность заключается лишь в распространении чрезвычайных мер и на мирное время, то есть в превращении ненормального порядка в нормальный, чем самым подрывается уважение к праву и закону. И к этому мы подробнее вернемся впоследствии. Во всяком случае, принципиального противоречия между правом и политикой нет, пока власть действует в пределах законных своих полномочий. Иначе ставится вопрос, когда право является спорным. Тут политика должна решить, следует ли на нем настаивать или нет. Так как пользование правом есть дело усмотрения, то этот вопрос имеет характер чисто политический. Становиться на строго юридическую точку зрения при обсуждении государственных вопросов служит признаком недостатка политического смысла. Юридические тонкости всего менее пригодны для их решения. Настаивать на праве, когда приложение его вредно, может вести к весьма печальным последствиям. Этим путем возбуждались междоусобные войны и расторгались государства. Таков, например, был результат обложения податями североамериканских колоний английским парламентом в половине XVIII века. В то время многие английские государственные люди, в том числе лорд Чатам, утверждали, что быть обложенным податями не иначе как с согласия своих представителей есть прирожденное право каждого англичанина, а потому и колонистов. Правительственная партия, напротив, стояла на том, что метрополии принадлежит право облагать колонии. Сопротивление в Америке было так сильно, что английское правительство принуждено было отменить большую часть предложенных им и установленных парламентом налогов. Оставлена была лишь ничтожная пошлина на чай – не из какой-либо выгоды, а единственно для утверждения права. Именно это и повело к разрыву и к отпадению колоний. Еще хуже, когда юридические зацепки служат только предлогом для достижения политических целей. Это случается в конституционных государствах, где правительство во имя государственной пользы выступает из пределов своего права, ссылаясь иногда на явно лживое толкование основных законов. Тут водворяется уже полная шаткость всех общественных отношений, неуверенность в почве, на которой стоит общество, недоверие, а нередко и ненависть к правительству, неуважение к закону, сбивчивость всех нравственных и гражданских понятий. Та цель, которая может быть этим достигнута, редко искупает проистекающее отсюда зло. Ярким примером такого конфликта, где с особенною силой выражались противоположные точки зрения, может служить конституционный спор в Пруссии перед войной 1866 года. Весь вопрос заключался в том, что при реорганизации армии правительство хотело установить трехлетний срок службы, а палата соглашалась только на два года. И для проведения своих видов прусское правительство в течение целого ряда лет управляло без бюджета, превратно толкуя конституцию и ссылаясь на то, что в соображениях государственной пользы оно не может поступить иначе. Самые суды, раболепствуя перед властью, постановляли позорные для их чести решения. Результатом было всеобщее озлобление не только общественного мнения в Пруссии, но и во всей Германии. Выйти из этого положения можно было лишь путем междоусобной войны, к чему и вела вся эта политика. Блистательные победы прусских войск положили конец столкновению; упоение успехом заставило забыть раздоры. Но нельзя сказать, чтобы этим оправдывалось прежнее поведение правительства. Относительно управления без бюджета оно уступило, испросив у палаты последующего узаконения своих действий и обещая, что впредь этого не будет. Самый двухлетний срок службы впоследствии был признан достаточным, а потому невозможно утверждать, что именно этому прусские войска обязаны своими победами. К чему же было вызывать всю эту злобу? Если имелось ввиду объединение Германии, составлявшее пламенное желание всех патриотов, то, очевидно, полезнее было иметь общественное мнение за себя, а не против. А между тем торжество грубой силы оставило по себе весьма печальные плоды, и политические и нравственные. Оно повело к господству милитаризма и к чрезмерному напряжению всех военных и финансовых сил государства. Оно же побудило князя Бисмарка, вследствие враждебного отношения к образованным классам, искать опоры в массах и ввести всеобщее право голоса, тем самым открыто было широкое поприще развитию социал-демократии. В нравственном же отношении оно повело к тому, что поклонение силе сделалось господствующим явлением в Германии и понятие о праве заменилось понятием интереса. Современные немецкие историки, повествующие об этих событиях, возведших их отечество на высшую степень могущества и славы, стараются обходить молчанием все эти темные стороны дела, но беспристрастный наблюдатель, взвешивающий выгоды и невыгоды, проистекающие от презрения к праву, не может не обратить на них самого серьезного внимания. Лицемерный обход права, при столкновении властей, тем более может рассчитывать на успех, что над враждующими сторонами нет высшего судьи, который бы мог решить спорный вопрос. Когда обе партии стоят на своем и не хотят уступить, все окончательно сводится к превосходству силы. Поэтому подобные столкновения нередко разрешаются ниспровержением существующего порядка. Это делается двояким путем: государственным переворотом сверху (coup d’etat) и революцией снизу. Государственный переворот происходит, когда ограниченная власть, устраняя другие, ее сдерживающие, захватывает совокупную верховную власть в свои руки и установляет новый порядок по своему изволению. Таковы были перевороты, совершенные Наполеоном I 18 брюмера 1799 года, и Наполеоном III 2 декабря 1851 года. При обсуждении этих событий юридическая точка зрения и политическая часто расходятся. Юридически такого рода перевороты никогда не могут быть оправданы. Нарушение права остается нарушением права, хотя бы оно впоследствии было узаконено во имя государственной пользы. С политической же точки зрения, которая здесь является преобладающею, надобно в каждом данном случае раcсмотреть пользу и вред, проистекающие от насильственного ниспровержения установленного порядка и замены его другим. Нередко такого рода перевороты вызываются неспособностью слабых или враждующих между собою властей управлять государством и вытекающею отсюда потребностью более сосредоточенной организации. Таково именно было положение дел во Франции во времена Директории, и нельзя не признать, что переворот, совершенный Наполеоном I, имел для страны самые благодетельные последствия. Он устранил расслабляющие раздоры партий и отдал власть в руки гениального человека, который водворил внутренний мир и порядок, устроил новый гражданский быт и администрацию на прочных началах и временно возвел Францию на неслыханную степень могущества и славы. Также оправдывается политический переворот, совершенный шведским королем Густавом III в 1772 году. Внутренние распри партий, состоявших на откупе у иностранных держав, вели к полному расслаблению государства. Могучие соседи старались поддерживать это анархическое состояние; в усилении монархического начала они видели вред для своих интересов. Переворот, произведенный Густавом, упрочил внутренний порядок и возвысил внешнее значение Швеции. Поэтому он и не встретил сопротивления. Но далеко не всегда такого рода насильственные перемены вызываются настоятельными потребностями и оправдываются последствиями. Насчет переворота 2 декабря, совершенного Наполеоном III, этого нельзя сказать. Конечно, он был наперед указан всенародным выбором кандидата на императорский престол в президенты республики, и последующее голосование, что о нем ни говори, было выражением общего мнения, узаконившего переворот. Но в глазах беспристрастного наблюдателя положение страны было вовсе не таково, чтоб оно требовало чрезвычайных и насильственных мер. Если президент имел за себя общественное мнение, то тем легче для него было действовать законным путем и стараться изменить конституцию не актом насилия, а опираясь на народное право, которое в выборном собрании находило полное свое выражение. Узаконение переворота последующим голосованием было более или менее вынуждено тем, что не оставалось другой альтернативы. Отвергнуть предложение значило идти навстречу полной неизвестности. Последствия же замены весьма умеренного республиканского правления императорским единовластием состояло в том, что государство отдано было в жертву мечтам и интригам коронованного искателя приключений. Лучшие государственные люди были устранены, свобода подавлена. Это и привело Францию к неслыханному унижению. Ей пришлось дорого поплатиться за отречение от либеральных начал из страха пред безумствами социализма. Таким образом, обсуждая государственные перевороты с точки зрения политической, можно в разных случаях прийти к разным заключениям. Даже насчет одного и того же события мнения могут далеко расходиться. Польза есть начало относительное, подлежащее разнообразным толкованиям. Во всяком случае, нарушение права и ниспровержение законного порядка составляют великое зло; только чрезвычайно веские соображения могут его уравновесить. Задача беспристрастной науки состоит в том, чтобы положить на весы, с одной стороны, выгодные, а с другой стороны, вредные последствия совершенного переворота и стараться вывести отсюда общее заключение. Но оно может касаться лишь отдельных случаев. Никаких общих выводов тут нельзя сделать, ибо обстоятельства могут быть чрезвычайно разнообразны, и успех окончательно зависит от свойств действующего лица. Поэтому чисто теоретические соображения тут неуместны. На такую же относительную точку зрения следует становиться и при обсуждении революций. Некоторые из них могут, однако, найти и юридическое оправдание. Когда ограниченная законами власть выступает из своих пределов и нарушает права народа, тогда восстание совершается во имя права и вина в нем лежит на преступившей свои обязанности власти. Таковы были обе английские революции, и такова же была Французская революция 1830 года. Но иначе ставится вопрос, когда происходит восстание против власти, действующей в пределах своих полномочий. Примерами таких переворотов могут служить Февральская революция во Франции и Бразильская революция, заменившая конституционную монархию республикой. С юридической точки зрения, такого рода возмущения столь же мало могут быть оправданы, как и перевороты сверху. Ссылка на начало народовластия не имеет силы, ибо верховенство народа, как источник государственной власти, признается только в демократиях. Не идеальное, а положительное право составляет закон, обязательный для граждан. Все, что можно сказать в извинение, это то, что, когда односторонние теоретические начала распространены в обществе, они рано или поздно находят себе практический исход. Но предупредить это могут не полицейские меры, а лишь здравая наука. Она же может служить руководством и при обсуждении политической стороны революций. Люди, принадлежащие к противоположным партиям, смотрят на них каждый с своей исключительной точки зрения. Задача политической науки состоит в том, чтобы стать выше этих односторонностей, взвесить доводы тех и других, сообразить выгоды и невыгоды переворота и стараться вывести общее заключение, имея ввиду разнообразие поводов, условий и обстоятельств. Безусловное осуждение революций столь же мало согласно с правильным пониманием истории и политики, как и безусловное их оправдание. Были революции, которым самые самодержавные правительства Европы оказывали сочувствие. Таково было восстание греков против многовекового владычества турок. Очевидно, что есть крайняя степень притеснений, где восстание оправдывается нуждой. Но указать здесь какой-либо предел нет возможности вследствие разнообразия обстоятельств, а потому остается широкое место для самых разноречащих взглядов. И тут, как и во всех политических суждениях, точка зрения может быть только относительная, а не абсолютная. Вернее всех подойдет к истине тот, кто в состоянии понять различные точки зрения и взвесить беспристрастно силу и значение каждой. В этом и состоит высшая цель науки. Мы еще вернемся к этому ниже. Здесь нужно было только установить общие начала. Наконец, всего менее чисто юридическая точка зрения приложима к международной политике. И в этой области невозможно отрицать существования настоящих юридических норм, как это иногда делается при поверхностном взгляде. Международные обязательства связывают волю договаривающихся сторон, и нарушение их составляет законный повод к войне; иначе они не имели бы смысла. Но так как здесь каждое государство остается судьею своего права и всегда может объявить о прекращении принятых на себя обязательств, а для другой стороны пользование своим правом всегда зависит от усмотрения, то политическая точка зрения является здесь преобладающею. В международных отношениях интерес господствует над правом. Поэтому нигде нет таких вопиющих правонарушений, как именно в этой области. Притеснение слабых, распоряжение народами, как стадами, попирание самых священных прав и самых явных обязательств, лживые предлоги, соединенные с явным насилием, составляют явления самые обыкновенные, и с чисто политической точки зрения они нередко оправдываются успехом. Выставляется даже как общее правило, что государственный человек должен иметь ввиду исключительно интересы своего народа. Вся его мудрость должна заключаться в том, чтобы проводить их, соображаясь с обстоятельствами и пользуясь всяким удобным случаем для увеличения сил государства. Перед этим основным требованием всякие юридические соображения теряют свою силу. Кроме права и политики, есть, однако, третье начало, которое призвано быть над ними высшим судьею. Это начало есть нравственность. Это приводит нас к рассмотрению вопроса об отношении политики к нравственности. ГЛАВА III. ПОЛИТИКА И НРАВСТВЕННОСТЬ В отличие от права, нравственность не имеет принудительного характера. Источник ее лежит во внутренней свободе человека. Нравственно то, что совершается по собственному внутреннему побуждению, а не из страха внешнего наказания. Никого нельзя заставить любить ближнего, совершать подвиги самоотвержения, а в этом и состоит существо нравственных требований. Только добровольная жертва имеет нравственную цену. Решающим началом является здесь голос совести, признающей над собою высший закон и свободно его исполняющей. В этой области принуждение есть отрицание самого источника нравственных действий, следовательно отрицание самой нравственности. Принуждение к нравственности есть безнравственность. Как свободное существо, человек волен исполнять писанный в сердцах закон или от него уклоняться; за это он ответствует не перед человеком, а только перед Богом, непогрешимым судьей всякого нравственного поступка и всякого решения совести. Человеческий же суд наступает только там, где есть посягательство на чужое право. Тут начинается область принуждения. Отсюда ясно, что государство, как принудительный союз, не должно вторгаться в область чисто нравственных отношений. Оно не призвано водворять нравственный порядок на земле; это дело свободного союза – церкви, которая является посредницею между человеком и Богом. Если же государство, с своею принудительною властью, приходит на помощь церкви или если оно по собственному почину хочет карательными мерами водворить господство нравственного закона, оно становится притеснителем совести; стараясь утвердить нравственность, оно само подает величайший пример безнравственности. Отсюда коренное внутреннее противоречие всей теократической системы средних веков, когда церковь и государство соединялись для притеснения совести совокупными силами, системы, нашедшей высшее свое выражение в католическом мире. Отсюда несостоятельность всех притязаний новейшего клерикализма, взывающего к государству для поддержания религии и нравственности. Если церковь свободною проповедью не может действовать на сердца, то государство карательными мерами может только усилить зло, порождая лицемерие, возмущая совесть и низводя религию на степень орудия политических целей. Но если государство не призвано водворять нравственный порядок в обществе, то в собственной, принадлежащей ему области оно может поступать нравственно или безнравственно и этим содействовать или противодействовать установлению нравственного порядка. Оно может ставить себе нравственные или безнравственные цели; оно может употреблять нравственные или безнравственные средства. , Цель государства – общее благо – по существу своему есть цель нравственная, ибо нравственное требование состоит именно в деятельности на пользу других, следовательно и на общую пользу. В этом смысле можно сказать, что призвание государства состоит в установлении нравственного порядка в обществе. Подчиняя частные цели общественной, оно тем самым установляет порядок, требуемый нравственным законом. Через это нравственное начало становится существенным элементом самой государственной деятельности. Но начало общего блага может быть понято односторонне или даже превратно, и тогда оно теряет свой нравственный характер. Если оно понимается исключительно как практический интерес известной группы людей – а таковым является большею частью то, что называется государственною пользой, – оно может быть притеснительным для других, а это противоречит нравственным требованиям. Чингис хан и Тамерлан действовали для блага своей орды, но нельзя считать их благодетелями человечества. К той же категории принадлежит и всякое насильственное порабощение. Польза победителей есть несчастие для побежденных. Нередко и самое благо подданных понимается превратно. Все гонения на совесть, все произвольные стеснения человеческой свободы происходят во имя общего блага. Solitudinem faciunt, pacem appellant(55). И, что всего хуже, под этою личиною часто скрываются личные цели правителей: властолюбие, гордость, тщеславие, алчность, все человеческие пороки, которые проявляются тем с большею силой, чем менее они встречают препятствий. История наполнена примерами правителей, которые пользовались властью отнюдь не для общего блага, а для удовлетворения собственных прихотей и тем подвергали управляемые или народы величайшим бедствиям. Достаточно вспомнить Римскую империю.
С другой стороны, целью может быть действительно общее благо, но средства для достижения ее могут быть выбраны такие, которые осуждаются нравственностью. И в этом отношении история наполнена примерами безнравственных поступков, совершаемых во имя государственного интереса. Хитрость, двоедушие, обман, насилие, подкуп, презрение к правам и интересам слабых – таковы весьма обыкновенные орудия политики, как она представляется нам на страницах истории. Это до такой степени вошло в общее сознание, что коварство и политика сделались синонимами. «Князь Меттерних становится настоящим государственным человеком, – говорил Наполеон I: – он лжет очень хорошо».
Чистые политики возводят это даже в теорию. Для достижения известной цели, говорит Макиавелли, надобно избирать те средства, которые к ней ведут. В государстве мы имеем дело с людьми; поэтому надобно брать их так, как они есть, и действовать сообразно с действительными, а не с воображаемыми их свойствами. Вообще, люди по природе своей злы и склонны предаваться своим дурным наклонностям, как скоро представляется тому удобный случай. Всякий правитель должен отправляться от мысли, что род людской неблагодарен, непостоянен, лицемерен, труслив при опасности и жаден на прибыль. Кто будет полагаться на добрые качества людей, тот всегда будет обманут. С одними нравственными средствами ничего нельзя достигнуть. Действуя в реальном мире, государственный человек должен пользоваться теми средствами, которые представляет ему практика.
Здесь во всей резкости высказывается различие между политикой и нравственностью. Политика имеет ввиду единственно практическую цель и практические средства; нравственные побуждения для нее дело постороннее. Она пользуется ими, когда они ведут к цели, и пренебрегает ими, когда они ей противоречат. Против такого взгляда нельзя возразить, что зло, рано или поздно, влечет за собою свое возмездие. Изучение истории убеждает нас, напротив, что успех не только временный, но и прочный чаще всего достается людям, которые менее всего разборчивы в выборе средств. Конечно, есть случаи, когда лицемерная или двоедушная политика подвергается заслуженной каре. Коварные поступки Наполеона в вопросе об испанском престолонаследии были одною из главных причин его падения. Но такое возмездие составляет, можно сказать, исключение. Вообще, создатели государств и те правители, которые всего более содействовали их возвышению, редко отличались высокими нравственными свойствами. Фемистокл был спасителем Греции при вторжении Ксеркса; он создал величие Афин; но нравственными качествами отличался не он, а соперник его, Аристид. Лукавый Лизандр был основателем могущества Спарты. Не идеальные стремления Демосфена, а коварная политика Филиппа явилась победительницею в борьбе Афин с македонскою монархией. И в новое время создатели великих монархий – Филипп Красивый, Людовик XI, Фердинанд Католик, Генрих VII и Генрих VIII в Англии, у нас Иван Грозный – и в своих свойствах и в своих поступках всего менее подходили под нравственное мерило.
В более близкое к нам время назидательный пример представляет Фридрих Великий. Он был основателем величия Пруссии, а с тем вместе и современного могущества Германской империи; его прославляли и прославляют на все лады, и бесспорно, как политик он стоит в первых рядах; а между тем трудно найти правителя, который бы менее стеснялся нравственными соображениями. Смолоду он привык лицемерить из страха перед суровым отцом, а в школе французских философов он научился прикрывать свои замыслы высокопарными фразами, сквозь которые прорывался иногда весь цинизм его натуры. Еще девятнадцатилетним юношей он составлял планы, как бы обобрать соседей, чтоб округлить слишком растянутые владения, что не мешало ему становиться в нравственные позы и написать сочинение в опровержение Макиавелли. Как же скоро он вступил на престол, первым его шагом был захват Силезии – среди полного мира, без малейшего повода и права, единственно потому, что наследница австрийского престола находилась в затруднительном положении и он надеялся поживиться на ее счет. Откопанные в архивной пыли, сто лет дремавшие спорные притязания могли служить достаточным предлогом, но он сам признавался, что главное дело состояло в том, что были полные кассы, готовое войско и желание составить себе имя. Вся последовавшая затем война была рядом измен с его стороны. Он начал с того, что соединился с исконным врагом Германии, Францией, которой войска заняли даже Прагу; затем, бросив союзника, он заключил отдельный мир с Австрией; когда же Австрия стала получать перевес, он снова соединился с французами. Интригами и победами ему удалось удержать свои захваты. Ободренный успехом, он опять среди полного мира внезапно вторгся в Саксонию и взял в плен саксонское войско, даже без объявления войны, под предлогом, что против него замышляется коалиция. Когда же, вследствие этого разбойнического нападения, против него действительно составилась коалиция и он был поставлен в безвыходное положение, от которого избавила его только смерть императрицы Елисаветы, он в лицемерном негодовании писал своей сестре: «Видано ли когда-нибудь, чтобы три могучих князя соединились для того, чтоб уничтожить четвертого, который не причинил им никакого зла? Если бы в гражданском обществе три человека затеяли ограбить честного соседа, их бы колесовали по приказанию суда. Как! правители, которые в своих государствах должны охранять правосудие, подают своим подданным такой ужасный пример? Как! те, которые должны быть законодателями, учат преступлению своим примером? О времена! о нравы! Поистине, лучше жить между тиграми, леопардами и рысями, нежели в столетии, которое считается просвещенным, между убийцами, разбойниками и клятвопреступниками, управляющими этим бедным миром»(56). Эти напыщенные восклицания не помешали, однако, великому королю, как скоро представился удобный случай, предложить своим двум могучим соседям поделить беззащитную Польшу. Уроки Семилетней войны показали Фридриху, что разбойнические нападения могут быть не совсем безопасны; но прикарманить соседнюю область, не тратя ни гроша и не жертвуя ни одним солдатом, это была, как говорят современные его немецкие панегирики, «мастерская штука первой величины» (ein Meisterstuck ersten Ranges). Не в первый раз уже со стороны Пруссии шли такого рода предложения. Еще Петру Великому был сообщен подобный план. Но он отвечал, что идти на такое дело было бы противно Богу, совести и верности, и заявил, что будет помогать Польше против всякого, кто посягнет на ее территорию(57). Екатерина держалась иной политики: подобно Фридриху, она не стеснялась нравственными предрассудками, и успех был полный. В ее извинение можно, однако, сказать, что присоединенные к России области некогда принадлежали русским князьям и были заселены русскими племенем. С своей стороны, Мария-Терезия была против воли вовлечена в раздел. Ей была поставлена дилемма: или принять участие в дележе, или воевать с двумя могучими соседями, которые во всяком случае хотели усилиться на счет Польши, что поставило бы Австрию в весьма невыгодное положение. Фридрих же не имел ни одного из этих извинений; ему просто нужно было округлить свои владения, и он находил удобным обирать беззащитных. Нет сомнения, что в этом случае, как и во всех других, он выказал себя великим политиком; но когда, не довольствуясь славою полководца и государственного человека, немцы хотят сделать из него нравственного героя, то это не может не поразить некоторым изумлением всякого, у кого патриотизм не затемняет нравственного смысла.
И в наши дни нравственные требования столь же мало, как и прежде, принимаются в расчет практическими политиками, достигающими великих результатов. Совершившееся на наших глазах создание Германской империи показывает, что доселе предания великого короля, сохраняющиеся как святыня среди прусских государственных людей, служат руководящими началами их деятельности. Увенчавшаяся неслыханным успехом политика князя Бисмарка, беcспорно, может служить образцом политической дальновидности и умения, но она может служить и образцом самого беззастенчивого коварства. Лицемерный поход в защиту прав Шлезвиг-Гольштейна с целью конфисковать в свою пользу эти самые права; увлечение за собою обманутой Австрии под предлогом уважения к трактатам, вразрез с правами Германского союза, которому в Шлезвиг-Гольштейнском деле принадлежал решающий голос; столь же обманное, совместно с Австрией, предложение на Лондонской конференции принца Аугустенбургского, как претендента, имеющего за себя весь Германский союз и все местное население, с тем чтобы тотчас после, как скоро оказалось, что Европа не вступится, раскрыть свои карты перед одураченной союзницей и отвергнуть предложенного претендента, как не имеющего никаких прав; заключение, через посредство Франции, союза с Италией с целью возбуждения междоусобной войны; внезапное предложение перестроить Германский союз на основании всеобщей подачи голосов, идущее от правительства, которое постоянно воевало с своим парламентом, управляло без бюджета и насмехалось над общественным мнением, и затем объявление войны прежним союзникам, которые не хотели в 48 часов согласиться на такую неслыханную перемену, и отобрание у них владений за то, что они смели защищаться; последовавшие затем нескончаемые интриги и козни с целью вызвать войну с Францией; превращение мирной телеграммы в воинственный вызов; все это представляет такую глубину лицемерия и лукавства, перед которою практический политик останавливается с благоговением, но которая нравственному суду представляется в совершенно ином виде. Когда современные немецкие историки осуждают побежденных немецких князей за то, что они обратились к Франции за посредничеством, утверждая, что «обращение к иностранным державам по внутренним немецким делам противоречит нашим понятиям о нравственности и чести»(58), и рядом с этим находят совершенно естественным и законным заключение с иностранцами союзов для возбуждения междоусобной войны, то нельзя не сказать, что в самых лучших умах Германии упоение победой заглушило всякое чувство справедливости и затмило понятия о различии между добром и злом. Государственный человек может, конечно, извиняться тем, что стремление к государственной пользе составляет для него обязанность, а средства приходится употреблять те, которые возможны при данных условиях. Частные цели не имеют в себе ничего обязательного; человек должен от них отказаться, если они не могут быть достигнуты честным способом. Однако в этой сфере есть случаи, когда умолкает самое правосудие. Если человек присваивает себе чужое, чтобы дать пищу голодающим детям, рука судьи не поднимется для кары. Еще более это прилагается к отношениям государственным. Когда дело идет о защите или об интересах отечества, приходится иногда, волею или неволею, прибегать к лицемерию и обману. История не осуждает Фемистокла за то, что он, желая заставить греков сражаться в узком Саламинском проливе, послал сказать Ксерксу, что они хотят ускользнуть, и тем побудил его запереть выход. Столь же мало возможно осудить его за то, что при построении стен, соединявших Афины с Пиреем, он сам отправился послом в Спарту и бесстыдно заверял спартанцев, что ничего подобного не делается, побуждая их послать лучших своих граждан, чтоб удостовериться в правде его слов, а когда те были посланы в Афины и там задержаны до окончания постройки, он наконец откровенно признался, что все это было им сочинено единственно для отвода глаз. Но если в политике для достижения цели приходится иногда прибегать к несогласным со строгою нравственностью средствам, то далеко не всякое действие может быть этим оправдано. Прежде всего, надобно, чтобы самая цель была нравственная. Не всякий государственный или народный интерес имеет нравственное право на существование. Народу может быть выгодно притеснять других, но перед нравственным судом интересы притеснителей стоят на одной доске с интересами воров и разбойников. Фридриху Великому, как представителю Прусского государства, было чрезвычайно выгодно присвоить себе польские области, не пожертвовав ни одним солдатом и не истратив ни одного талера; но это не помешало одному из величайших государственных людей Пруссии, отличавшемуся столько же возвышенным нравственным строем, сколько практическими способностями, назвать этот поступок «отвратительным политическим преступлением» (ein abscheuliches politisches Verbrechen)(59). Политическая точка зрения и нравственная тут вполне расходятся.
Затем, даже если цель сама по себе законна и возвышенна, надобно спросить: действительно ли нужны были те безнравственные средства, которые были употреблены для ее осуществления? С точки зрения практической политики это вопрос совершенно праздный. Совершившиеся факты надобно принимать, как они есть; толковать о разных возможностях значит пускаться в лишенное всякой почвы и ни к чему не ведущее резонерство. Но с нравственной точки зрения этого вопроса нельзя обойти. Когда мы говорим, например, о создании Германской империи, следует спросить: нужно ли было для достижения этой цели попирать ногами права Шлезвиг-Гольштейна, которые Пруcсия шла защищать, и во имя грубой силы включить эту область в состав Прусского государства? Если единство Германии было общим, пламенным желанием народа, то не следовало ли опираться на силу общественного мнения, вместо того чтоб оказывать ему полнейшее презрение и соединяться с иностранцами для возбуждения междоусобной войны? Не только с нравственной, но и с патриотической точки зрения на междоусобную войну можно решиться только в крайнем случае, когда все другие средства исчерпаны, а не готовить ее исподволь, путем нескончаемых интриг и обманов, возбуждая против себя общее недоверие сограждан и соединяясь с внешними врагами против своих соотечественников и союзников(60). Государственный человек может для достижения своей цели выбирать те средства, которые он считает наиболее целесообразными или выгодными; успех может блистательно увенчать его планы; но от нравственного суда он все-таки не уйдет. Нравственность не есть начало относительное, как политика: это – абсолютный закон, обязательный для совести всегда и везде. Человек не может от него отказаться, не отрекаясь от высшего своего достоинства как разумнонравственного существа. Сознание этого закона может быть малоразвито; оно может более или менее затмеваться; но это не мешает ему быть безусловным мерилом человеческих действий, и по этой мерке возвышенные умы современности и беспристрастное потомство ценят поступки государственных людей. В этой оценке политическое суждение и нравственное далеко не всегда совпадают. Политика оправдывает успех; она стоит на стороне победителей; нравственный же суд историка чаще склоняется на сторону побежденных. Это было превосходно выражено Грановским в публичной лекции о Людовике IX: «Рассматривая с вершины настоящего погребальное шествие народов к великому кладбищу истории, – говорил он, – нельзя не заметить на вождях этого шествия двух особенно резких типов, которые встречаются преимущественно на распутиях народной жизни, в так называемые переходные эпохи. Одни отмечены печатью гордой и самонадеянной силы. Эти люди идут смело вперед, не спотыкаясь на развалины прошедшего. Природа одаряет их особенно чутким слухом и зорким глазом, но нередко отказывает им в любви и поэзии. Сердце их не отзывается на грустные звуки былого. Зато за ними право победы, право исторического успеха. Большее право на личное сочувствие историка имеют другие деятели, в лице которых воплощается вся красота и все достоинство отходящего времени. Они его лучшие представители и доблестные защитники». Не Филипп Македонский, а Демосфен, не Цезарь, а Катон, не Робеспьер и Марат, а Людовик XVI привлекают к себе сочувствие историка, одаренного живым нравственным смыслом. От нравственного суждения не может отказаться и теоретический политик. В государственной жизни проявляются все разнообразные стороны человеческого естества, переплетаясь между собою так, что часто нет возможности их разделить. Откинуть высшую из этих сторон, ограничить политику одними низменными побуждениями обиходной практики, корыстным стремлением к власти и материальным благам значило бы лишить государство всякого нравственного значения и низвести самую науку на степень простого практического орудия, отняв у нее всякое отношение к идеалу. Этого не должно быть. Государство, призванное осуществлять идею общего блага, по самой своей природе заключает в себе нравственное начало; наука же есть искание истины, а высшая человеческая истина заключается в идеальных требованиях. Поэтому, какова бы ни была практика, что бы ни говорила нам история, чем бы ни обусловливался политический успех, государственная наука в ее полноте не может не ставить идеальною целью политической жизни осуществление нравственной цели нравственными средствами. Чисто практическая политика, хотя бы она пропроведывалась таким гениальным писателем, как Макиавелли, есть всегда признак низкого нравственного чувства и ограниченного понимания. Она имеет ввиду только настоящее и прошлое; будущее для нее закрыто, а в будущем лежит вся надежда человека, как практического деятеля на земле. Но если бы нравственные требования в политике ограничивались надеждою на осуществление идеала в бесконечно отдаленном будущем, то это было бы довольно бесплодное начало. К чему мечтать о несуществующих на земле нравственных совершенствах, когда действительность представляет совсем иную картину, когда в ней нравственное существо обречено на погибель, а безнравственность торжествует на всех поприщах? Люди живут не мечтою, а действительностью. Самая наука, если она ограничивается мечтаниями, осуждена витать в облаках; реальная наука должна изучать настоящие условия жизни и показать те средства, которые при существующих данных ведут к предположенной цели. Иначе она остается химерою. Самая надежда на будущее должна исчезнуть, если она не имеет корня в настоящем и прошлом. И логика и теория показывают, что осуществимо только то, что постепенно развивается в преемственном процессе человеческой жизни, что подготовляется настоящим и прошлым и является как созревший плод многовековой деятельности человечества. Поэтому если нравственному идеалу суждено когда-либо, хотя бы и в малой мере, осуществиться в политической жизни, то мы должны показать, что нравственное начало действительно приобретает большую и большую силу в государственной жизни. Так оно и есть на самом деле. Изучение истории в постепенном ее ходе убеждает нас, что нравственное начало более и более становится политическою силой у новых народов и через это самое приобретает значение в практической политике. Древние знали только гражданские добродетели. Любовь к отечеству была для них высшим началом жизни; для него они готовы были жертвовать всем. Однако и в то время уже признавались неписаные законы, запечатленные в сердцах людей и освещенные религией. Верность данному слову, святость договоров считались правилом и в государственной жизни. Требованиям политики противополагалась справедливость. Рядом с острым политическим умом Фемистокла возвышался чистый образ Аристида. Есть рассказ или легенда, что однажды Фемистокл сказал своим согражданам, что он хочет сделать им предложение, но не может высказать его явно, а просит, чтобы выбрали доверенное лицо, с которым бы он мог переговорить. Избран был Аристид. Фемистокл шепнул ему, что в настоящее время союзные греческие войска собраны все вместе, не ожидая никакой опасности. Можно напасть на них врасплох, всех их истребить, и тогда Афины сделаются самым могущественным государством в Греции. Аристид объявил народу, что предложение Фемистокла весьма полезно для государства, но в высшей степени безнравственно, и афиняне, не спрашивая даже, в чем дело, единогласно его отвергли. Так издревле отличались нравственность и польза. Но гражданские добродетели античного мира пали с разложением древней жизни, или, лучше сказать, с разложением древней нравственности разлагалась и древняя жизнь. С одной стороны, любовь к отечеству уступила место личному своекорыстию, а с другой стороны, гражданская нравственность расширилась в общечеловеческое начало. Последнее, однако, было достоянием немногих избранных умов, усвоивших себе догматы спиритуалистической философии. Стоики были главными представителями нравственных начал в разрушающемся мире. Их учением вдохновлялся добродетельный Марк-Аврелий. Но это было не более как случайностью. Единичные добродетели не в состоянии были поднять общий уровень массы. В общественной жизни падение религии и нравственности выражалось все в более и более безобразных явлениях. В политике царил самый необузданный произвол. Взаимное истребление партий в греческих республиках, проскрипции Суллы и триумвиров, жестокости первых римских императоров представляют картины ужаса и разврата, которые превосходят все, что можно найти в позднейшей истории. Христианство обновило погибающее человечество; оно вывело его из той бездны нравственного зла, в которое оно было погружено. Перед глазами людей поставлен был самый высокий нравственный идеал, какой когда-либо представлялся человеку. И с этой нравственной высоты возвещалась религия любви, доступная самым простым сердцам, связывающая людей между собою и с Богом. Это имело громадное влияние и на политическую область. Рядом с государством стал другой, независимый от него союз, основанный на нравственно-религиозном начале. Давая высшее освящение государственной власти, признавая ее установленною самим Богом для охранения правосудия на земле, церковь, вместе с тем, сдерживала ее божественным законом и внушала ей возложенный на нее нравственные обязанности, за которые она должна отвечать перед вечным Судьею. Святители церкви явились обличителями политической неправды. В католическом мире, в особенности, церковная власть вознеслась высоко над светскими правительствами. Она присвоила себе высший нравственный суд над земными владыками; она карала их во имя божественного закона, свергала их с престола, разрешала подданных от повиновения. Сильная своим нравственным авторитетом, она стремилась внести мир и порядок в буйный хаос средневековых элементов. Это высокое положение церкви имело, однако, и свою оборотную сторону. Мы видели, что оно вело к искажению самого нравственного начала. Смешение его с правом делало его принудительным и через это притеснительным для совести. Посягательство на независимость светской власти, противоречащее ее призванию и ее положению, неизбежно вызывало противодействие, а это вело к ослаблению самого нравственного авторитета церкви. Сопротивление церковным притязаниям оправдывалось тем более, что самое понимание нравственно-религиозного начала было узкое и исключительное. Религия всеобщей любви заключалась в тесные рамки вероисповедания, в котором первенствующим элементом было властолюбие первосвященника. Все, что не хотело безусловно подчиняться этой власти и признанным ею догматам, отлучалось от церкви, отсекалось как ересь, и эти отщепенцы не только лишались общения с другими, но преследовались огнем и мечом. Папы взывали к помощи светской власти, и потоки крови лились для охранения церковного единства. Крестовые походы против альбигойцев и костры инквизиции могут, по своей беспощадной свирепости, соперничать с проскрипциями Суллы и казнями римских императоров. Перед нравственным судом потомства они находят тем меньшее извинение, что все эти злодеяния совершались под лицемерною личиною христианской любви. Результатом этого извращения нравственных начал было падение средневекового порядка. На место его воздвиглось новое государство. Но и оно на первых порах далеко не отличалось высотою своего нравственного сознания. Возникши из хаоса средневековых сил, которые оно должно было обуздывать всеми мерами, отвергнув, с другой стороны, все притязания церкви, оно не хотело знать ничего, кроме государственного интереса, которому оно жертвовало всем. Чтобы побороть анархические стихии, оно пользовалось теми средствами, которые были в ходу в обществе, привыкшем к безграничному произволу необузданных страстей. Всякие нравственные сдержки были откинуты в сторону. Для утверждения силы и единства власти прибегали попеременно к насилию и коварству, смотря по тому, что представлялось более выгодным. Во имя государственной пользы совершались всякие злодеяния. Макиавелли жил среди этого общества, и его учение было верным его отражением. Средневековое владычество церкви не прошло, однако, даром. Провозглашенные ею нравственные требования сделались достоянием общественного сознания. Покоряя сердца, христианство собственною внутреннею силой содействовало их смягчению. Противники католической церкви, вооружаясь против ее притязаний, сами ссылались на христианское учение, противопоставляя принудительному закону коренящиеся в нем требования любви, смирения и свободного отношения души к Богу. Эти стремления перешли и в светскую литературу, которая со всем жаром вновь пробудившегося философского сознания проповедовала истекающие из разума начала свободы и права, терпимости и любви к людям. Просветительная философия XVIII века, несмотря на одностороннее свое направление, а может быть, благодаря самой этой односторонности, более всего содействовала водворению гуманных начал в человеческих отношениях. Признавая отдельное лицо основанием и концом всего общественного быта, она требовала ограждения его от произвола, отвергая, как незаконное, всякое посягательство на самостоятельное его развитие. Целью государства ставилось уже не развитие силы, а внутреннее благоденствие, которое немыслимо без ограждения права. Под влиянием этих идей во многих европейских государствах совершались преобразования, проникнутые стремлением ко благу человечества. Еще более широкое приложение они нашли по ту сторону океана. Молодая республика Соединенных Штатов показала и то высокое значение, которое имеет нравственная доблесть в государственной жизни. В противоположность создателям великих монархий, возвышенный и чистый образ Вашингтона всего более содействовал привлечению общего сочувствия к юному народу и упрочению республиканских учреждений. Но в старой Европе политика кабинетов, облеченная непроницаемою тайной, шла своим чередом. Фридрих II и Екатерина любезничали с философами, а на практике совершались дела, которые не имели ничего общего с философскими началами. Беззащитные делались жертвою могучих соседей. Государственные средства и даже многие тысячи живых душ раздавались любовницам и фаворитам. В нравственном отношении политическая практика XVIII века немного ушла вперед против прежнего времени. Нужна была буря, вызванная Французскою революцией, чтоб очистить воздух и ввести в жизнь новые политические нравы. Самое водворение новых начал сопровождалось кровавым террором внутри и политикой насилия в отношениях к соседям. Идиллии, которые рисовались в воображении террористов, представляли ужасающее противоречие с их политическою практикой. Наполеон явился наследником революции. Внутри он утвердил прочный мир и порядок на основании гражданской свободы и равенства всех перед законом; в этом состоит его вечная заслуга перед Францией и человечеством. Но политика внешних насилий продолжалась; в проведении своих целей он не знал никаких нравственных сдержек. Это был чистый политик, презиравший идеологию и ставивший себе исключительно практические задачи. Некоторым извинением могло служить ему то, что он считал себя и действительно был представителем нового порядка вещей, призванным разрушить гнилые остатки средневекового строя. В исполнении этого призвания он не стеснялся ни упроченными веками правами правителей, ни самобытностью народов. На этот раз, однако, презрение к нравственным требованиям понесло заслуженную кару. Против него соединились и правители и народы; гениальный полководец пал под ударами всеобщего европейского союза. Но торжествующие правители скоро забыли провозглашенные ими начала и данные народам обещания. На Венском конгрессе народы делились, как стада, по числу душ. Тайная политика кабинетов возродилась в полной силе; свобода подавлялась всеми средствами. Однако ненадолго; система, руководителем которой был князь Меттерних, в свою очередь потерпела крушение. Либеральные начала, посеянные Французскою революцией, окончательно восторжествовали и завоевали всю Западную Европу. Сама Россия водворила у себя гражданский порядок, основанный на свободе. Таков был результат движений XIX века. Нельзя не признать, что установившиеся в Европе начала свободы во многом содействовали развитию нравственных требований в политической области. В настоящее время много утратила своей силы тайная политика кабинетов, приготовлявшая во тьме всякого рода крамолы и ставившая ни во что права народов. Наполеон III провозгласил начало народностей и освободил Италию. Князь Бисмарк, который оказывал такое полное презрение к либеральному общественному мнению в Германии, усвоил себе его цели и окончательно принужден был на него опереться, чтобы создать Империю. В настоящее время немыслимо то беззастенчивое владычество любовниц и фаворитов, которое в XVIII веке составляло самое обыкновенное явление. Нравственное сознание общества окрепло и стало могучею сдержкой личных страстей и стремлений. Гласность выводит наружу всякие козни и обличает совершаемые во тьме деяния. Голос нравственного чувства может свободно возвышаться и осуждать самых могучих правителей, когда они уклоняются от прямого пути. Личная свобода человека ограждена от прежнего возмутительного произвола; гражданин может гордо поднимать свою голову и смело высказывать свое мнение, не опасаясь незаслуженной кары. На свободу народов не так легко уже посягать, как в прежние времена; она завоевывает себе все более и более твердую почву. Однако эта свобода имеет и свою оборотную сторону, которой нельзя отрицать. Ведение политических выборов влечет за собою такую массу интриг, подкупов, лжи, клеветы, что при беспристрастной оценке невозможно предаваться слишком оптимистическим взглядам насчет успехов политической нравственности в современных обществах. Политика дворов, бесспорно, стала чище, но политика обработки народной толпы сделалась гораздо грязнее. И чем глубже выборы проникают в массы, тем зла становится больше. Демократия, представляющая владычество большинства, не знающего сдержек, есть, бесспорно, один из наименее совершенных образов правления. Ничто так не исказило парламентских учреждений, как появление ее на политическом поприще в новейшее время. В Соединенных Штатах, где эта форма давно утвердились, предания Вашингтона заменились совершенно иными понятиями и нравами. Там политические выборы сложились в прочно организованную систему, где личный интерес совершенно беззастенчиво выступает на первый план. Зло как будто переместилось, а не уменьшилось. Проникая в массы, оно разрослось и вглубь и вширь. Однако самое это перемещение несет с собою возможность исправления. Если в правительственных сферах, где зло скрывалось в тайне и укоренилось многовековым опытом и успехом, оказывается значительное улучшение, то тем более можно его ожидать в области, недавно открытой для политической жизни. И здесь, сравнительно с прошлым, успехи общественной нравственности в странах, где сохранились старые сдержки, не подлежат сомнению. В Англии в настоящее время нет ничего похожего на ту бесстыдную торговлю парламентскими голосами, которая была обычным явлением в XVIII веке. Политическая атмосфера значительно очистилась под влиянием развивающегося общественного мнения. Если в чисто демократических странах мы видим иное, то это доказывает только старую истину, что люди, не знающие сдержек, легко переступают через всякие нравственные преграды. Надобно отказаться от иллюзии, что демократия в состоянии установить порядок, удовлетворяющий нравственным требованиям человека. Но и тут окончательно все зависит от роста общественного сознания, которое во всяком образованном обществе является, прямо или косвенно, руководителем политической жизни и которым в особенности установляются общественные нравы. В этом отношении важное значение может иметь политическая наука. Конечно, она не призвана быть нравственною проповедницей, да и самая эта роль довольно бесплодна. Но, исследуя политические отношения, как они проявляются в действительности, она обязана указать все то неизмеримое зло, которое проистекает из безнравственного отношения к общественному делу. Государственную силу можно, конечно, создать безнравственными средствами; но прочной гражданственности на этом основать нельзя. Наука должна выяснить, что государственная сила сама по себе не есть цель, а лишь средство для упрочения внутреннего благосостояния и разумной гражданственности, которой успехи измеряются развитием нравственных требований. Наследуя политические формы в их приложении к жизни, она раскрывает их выгоды и недостатки, а равно и те лекарства, которые могут быть употреблены против проистекающих из них зол. Она указывает и необходимые условия свободы, те высокие нравственные требования, то постоянство усилий и ту преданность общественному делу, которые поддержание ее возлагает на граждан. В особенности она обязана показать, что принимаемое за свободу своеволие есть гораздо худшее зло, нежели притеснения и произвол, и что владычество ничем не сдержанной толпы несравненно менее сносно, нежели деспотизм единого лица. Наконец, обнимая государственную жизнь во всей ее полноте, она должна напирать на высшие, идеальные ее стороны. Она должна ввести в общественное сознание, что чисто практические цели и низменная точка зрения национального интереса не исчерпывают ее содержания и что только тот народ занимает высокое место среди других, который не имеет ввиду исключительно свои практические выгоды, а служит высшим идеям, развивающимся в истории человечества. Такова высокая задача политической науки, понимаемой в том широком объеме, который дается самым предметом. С исследованием реальных отношений должно соединяться указание высших, идеальных сторон государственной жизни. Это одно может дать ей значение истинной науки, а вместе утвердить ее влияние на умы современников. ГЛАВА IV. РАЗДЕЛЕНИЕ ПОЛИТИКИ Политика, вообще, разделяется на внутреннюю и внешнюю. Последняя, однако, выходит из пределов настоящего курса. Изложение ее предполагает международное право, так же как изложение внутренней политики предполагает учение об обществе. Ограничиваясь последнею, мы будем касаться внешней политики лишь настолько, насколько она отзывается на внутренних отношениях или может служить примером для выяснения тех или других политических начал. Что касается до внутренней политики, то первый вопрос, который нам предстоит рассмотреть, есть самое создание государства, или собирание тех элементов, из которых оно состоит. Затем следует политика государственного устройства, заключающая в себе исследование различных образов правления, их выгод и недостатков, а равно и тех средств, которыми они держатся. И тут мы должны будем сделать некоторое ограничение. Мы видели, что политические формы могут быть разделены на собственно государственные и негосударственные. Так как политика есть наука теоретическая, которая имеет ввиду изложение средств для достижения государственных целей, то последние формы имеют для нее лишь второстепенное значение, поскольку они ведут к установлению собственно государственного порядка. Поэтому мы коснемся их при рассмотрении способов создания государств. Остальное принадлежит к области истории, а не теоретической политики. За политикой государственного устройства следует, согласно с изложением, принятым в Общем Государственном Праве, политика законодательства. Мы рассмотрим здесь главные факторы и элементы законодательной деятельности, способы проведения их в жизнь, предания и прогресс, реформы и революции, общее законодательство и местное. Но политику суда, которая, по принятому плану, должна бы следовать за политикой законодательства, мы не станем излагать отдельно. Суд имеет ввиду отправление правосудия, а не осуществление политических целей. Изложение его устройства и способов действия ввиду достижения собственной его цели принадлежит к специальным наукам судоустройства и судопроизводства. Но так как суд имеет и общее политическое значение, составляя самый существенный элемент для утверждения в государстве законного порядка и для ограждения свободы, то с этой точки зрения мы будем рассматривать его в связи с политикой управления, которой мы дадим место вслед за политикой законодательства. Здесь мы одну за другою пройдем все внутренние цели государства и покажем способы их осуществления. Наконец, мы перейдем к политике партий. Эта часть соответствует отделу о правах граждан в Общем Государственном Праве. Пользование политическими правами ведет к образованию партий, имеющих большее или меньшее влияние на ход государственной жизни. Мы рассмотрим значение и виды партий, их организацию и их способы действия. Этим и закончится изложение теоретической политики, а вместе и весь курс государственной науки. КНИГА ВТОРАЯ. СОЗДАНИЕ ГОСУДАРСТВА ГЛАВА I. СПОСОБЫ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ГОСУДАРСТВ В Общем Государственном Праве были изложены различные способы происхождения государств. Первоначально они возникают либо преобразованием других союзов в государственный, либо свободною волею людей. Затем, они могут образовываться соединением или распадением уже существующих государств; это способы производные. Здесь мы должны исследовать этот процесс с политической точки зрения, рассмотреть, какими путями создаются новые государства и какими средствами они упрочиваются. Начальная форма человеческих союзов есть, как мы видели, патриархия, которая может быть семейная, родовая и племенная. Государство образуется из патриархального союза, когда несколько мелких племен соединяются под властью одного вождя, облеченного верховным правом. Иногда этот вождь является вместе и завоевателем. Пользуясь силой соединенного племени, он расширяет свои владения и основывает более или менее обширное государство. Таков был в древности Кир. На глазах истории такими явились монгольские завоеватели, Чингис хан и Тамерлан. Предводители мелких племен покорили половину Азии. Во всех этих событиях главную роль играет самая личность вождя. Нигде значение личности в истории и политике не выступает так ярко, как именно при создании или расширении государств. Скудная племенная жизнь возводится на новую высоту гением вождя, как бы воплощающего в себе всю силу своего народа и своими доблестями возвышающегося над современниками. Не одна только военная отвага и стратегический талант, но неутомимая энергия и постоянство в преследовании цели, умение пользоваться средствами, глубокое знание людей и способность привязывать их к себе и направлять их по своей воле, сообщая им тот дух, которым воодушевлен сам предводитель, – таковы качества, которые требуются для создателей новых монархий. Такие люди появляются веками; народы смотрят на них как на высшие существа. Недаром древние сказания постоянно связывают возникновение государств с именем известного лица. В этом выражается не одна только присущая человеку наклонность приписывать всякое действие известному лицу, которое является иногда мифическим представителем целой эпохи, а верное понимание того, что происходит в действительности, той роли, которую играет лицо в событиях народной жизни, особенно в первоначальные времена, при малоразвитом общественном сознании. Здесь темные инстинкты масс находят сознательное выражение лишь в воле гениального предводителя. Великие полководцы бывают обыкновенно и великими законодателями. Требование порядка и дисциплины, необходимое в военном деле, они переносят и на гражданскую область. И здесь проявляется прирожденный им дар организации, который тем необходимее, чем обширнее покоренные области, чем разноплеменнее население и чем труднее все это связать в одно целое. Чтобы создать прочное государство, недостаточно одной силы: нужен твердый порядок, основанный на законе; необходимы административные учреждения, строгое уголовное законодательство; наконец, ограждение прав подвластных, без чего последние, не обеспеченные в своей частной жизни, отданные на жертву произволу, всегда готовы взбунтоваться. Эти правила здравой политики понимали даже монгольские завоеватели. Чингисхан славился тем порядком, который он умел водворить в своей необъятной империи. Взаимные распри мелких племен прекратились; дороги были безопасны; жизнь и собственность были обеспечены; произвол правителей укрощался немилосердно. Беспощадный к врагам, которых он истреблял тысячами, он соблюдал строгую справедливость относительно тех, которые ему подчинялись. Законы его сделались неприкосновенным кодексом для его преемников. Этому законодательству возникшие из его завоеваний царства обязаны своим более или менее продолжительным существованием. Государство, не имеющее основания в крепкой народной жизни, только в твердом законном порядке находит надлежащую опору. Без этого мимолетные создания военной силы исчезают так же быстро, как они возникли. Но еще более, нежели в светском законодательстве, вновь возникающие государства находят опору в религии, дающей высшее освящение власти. Могучее действие религии на человеческие души проявляется с особенною силой в первобытные времена, когда светское образование не успело еще дать своих плодов и не поколебало непосредственных верований требованиями критики. Вследствие этого создатели государств ищут опоры в религиозных представлениях. Они выдают себя за посланников Бога, призванных карать грешников и водворить порядок на земле. Их считают какимито сверхъестественными существами; составляются легенды о их божественном происхождении. Патриархия, вступившая на путь завоеваний, обыкновенно превращается в теократию. Если неразвитая религия мелкого племени представляет для этого слишком мало элементов, создаются новые догматы. Чингисхан предписывал поклонение единому Богу, властителю вселенной; в остальном он оказывал полную терпимость. Но так как этого было слишком недостаточно для упрочения теократической власти, то его преемники перешли в магометанство. Иногда, наоборот, возникновение новой религиозной формы, давая могучий толчок народному духу, становится началом завоевательного движения. Так создались первоначально магометанские государства. У восточных народов теократические представления до такой степени вошли в плоть и кровь, что при покорении их древние завоеватели считали нужным придавать себе высшее божественное освящение. Александр Великий, покорив Египет, предпринял поход к храму Аммона и провозгласил себя сыном этого верховного божества, к великому неудовольствию его македонских сподвижников, привыкших к европейским понятиям. Между восточными представлениями и европейскою цивилизацией существовало внутреннее противоречие, которое окончательно оказалось гибельным для последней. Она была вытеснена из завоеванных ею стран. Греческая культура, распространенная победами Александра, уступила место владычеству ислама. И точно, неразрывная связь религии с гражданским порядком рано или поздно ведет к ущербу обоих элементов. Религия, по существу своему как выражение вечной истины, есть начало неподвижное и неизменное, и тот же характер она сообщает освящаемым ею законам. Гражданский порядок, напротив, изменяется с ходом жизни, под влиянием светского развития. Отсюда неизбежные столкновения между светским образованием, которое требует свободы и стремится к самостоятельному развитию, и религией, которая хочет наложить на него узду. Перевес первого ведет к разложению теократии, а вследствие того к падению утверждающегося на ней порядка. Такова именно была судьба магометанских государств, основанных арабами. Восприняв греческую цивилизацию, пустившую глубокие корни в покоренных ими странах, они достигли высокой степени культуры; но это самое привело их к падению. Они должны были уступить место более свежим племенам, чуждым образованию, но сохранявшим неприкосновенными свои религиозные основы. Теократия может держаться только отрицанием свободного умственного развития; следовательно, она должна всегда оставаться на низшей ступени. Такое именно явление представляют народы Востока. В самой политической области обнаруживается внутреннее противоречие между религиозными основами и требованиями гражданственности. Государственная власть покоится на религиозных верованиях, которые не могут быть навязаны всем. Чем обширнее государство, чем разнообразнее племена, которые оно себе подчиняет, тем менее возможно требовать, чтоб они исповедовали веру господствующего племени. Обыкновенно теократические государства допускают веротерпимость относительно подвластных; но последние через это самое исключаются из политической жизни, им преграждается доступ к государственным должностям. Таким образом, установляются два резко разделенных сословия: владычествующее, для которого государство имеет значение религиозное, и подчиненное, для которого оно является только чисто внешнею силой, лишенной всякого нравственного авторитета. Чем выше состояние подвластных, чем они богаче и образованнее, тем это положение для них нестерпимее и тем, в свою очередь, оно опаснее для владычествующего племени. Отсюда стремление держать народ в невежестве и нищете; отсюда, с другой стороны, революционные попытки, которые ведут к кровавым возмездиям. Неестественность этих отношений усиливается, когда религия подвластных по внутренним своим свойствам стоит выше религии покорителей. Таково именно положение христиан, подчиненных магометанскому игу. Турция доселе раздирается этими внутренними противоречиями, присущими всякому теократическому государству, но выступающими особенно ярко при столкновениях его с высшею цивилизацией. Исходом из этого положения может быть только преобразование теократии в чисто светское государство; но именно это дело в высшей степени трудное. Пока религия нераздельно сохраняет свою власть над умами, об этом нечего и думать: теократия стоит крепко, и только внешняя сила может ее поколебать. Ослабление происходит вследствие вторжения чуждых элементов, и в особенности вследствие развития подвластных племен, которые стремятся занять подобающее им место в политическом теле. В завоевательных теократиях этому содействует долговременный период мира. Когда завершилась эпоха завоеваний и государство уселось на своих основах, военная сила, на которую оно опирается, разлагается от бездействия или увлечения гражданскими интересами. Для защиты государства приходится прибегать к наемным войскам; или же создается дружина, совершенно оторванная от гражданской среды и вполне преданная властителю. К последнему средству прибегали турецкие султаны. Из христианских мальчиков, которые насильно отбирались у родителей и обращались в магометанство, набиралось войско, чуждое всяких местных интересов и связей. Таковы были янычары. Но такая дружина, грозная на войне, может сделаться опасным элементом для мирного времени. Она становится властителем судеб государства. Янычары по своей прихоти низлагали и возводили султанов. Наконец, последние принуждены были их уничтожить. Еще опаснее наемные войска. Они забирают всю действительную власть в свои руки, оставляя законным правителям один только призрак. Так и случилось с калифами из рода Абассидов. Эта даровитая династия возвела цивилизацию управляемого ею государства до высокой степени процветания; но это самое привело к ослаблению как ее военной силы, так и теократических основ, на которые она опиралась. Пришлось прибегнуть к наемным турецким войскам. Но через это последние получили первенствующее положение в государстве. Их предводители в конце концов сделались настоящими властителями страны. Все светское управление перешло в руки военной дружины; за калифами осталась только тень духовной власти. Наконец, предводитель другой отрасли турецкого племени перенес на себя и достоинство калифа, через что восстановилось теократическое единство обеих областей, духовной и светской. Подобное явление, хотя с значительными особенностями, представляет и история Японии. Вследствие распространения буддизма и проистекшего отсюда ослабления старой теократической связи и там произошло разделение властей, светской и духовной. За микадо осталась одна тень духовного владычества, а все светское управление перешло в руки главы феодальных владельцев – шогуна. Но и здесь национальное движение, возникшее из ненависти к допущенным шогуном иностранным влияниям, повело к восстановлению власти микадо в прежнем объеме. Этот сохранявшийся в течение веков призрак теократии был настолько еще силен, что он послужил центром для полного возрождения государства. При этом, однако, не исчезли и плоды светского управления. Но вместо того чтобы призывать к себе иностранцев, как хотел шогун, японцы сами решились усвоить себе не только европейскую науку, но и самые европейские учреждения, ограничивающие верховную власть выборным началом. Это первый пример во всемирной истории теократического государства, которое собственным почином преобразуется в светские формы. К чему приведет эта попытка, может показать только будущее. Но изумительные успехи японской цивилизации и та боевая сила, которую выказал этот народ в борьбе с громадною Китайскою империей, делают его достойным самого внимательного изучения историков и политиков. Это – одно из самых любопытных явлений современного мира. Примеры настоящего, полного преобразования теократического государства в светское представляют нам древние республики. Здесь этот переход ознаменовался уничтожением главного представителя теократического начала – монархической власти. Этому значительно способствовало то, что в Греции и Риме это начало было гораздо слабее, нежели на Востоке. Царь не возвышался неизмеримо над всеми, как представитель Божества на земле. В патриархально-теократической общине знатные роды, окружавшие престол, участвовали в действиях власти. Самая религия была ближе к человеку; она не тяготела над ним как высшая мировая сила, перед которою он уничтожался, а носила на себе в значительной степени характер антропоморфизма. Однако и тут перемена была подготовлена воспринятием чуждых стихий. В Афинах новые, пришлые роды примкнули к старым туземным. Произошло, по-видимому, переустройство общества, сплотившее разнообразные его элементы в одно целое, с более или менее светским характером. Из новых родов вышла династия Кодридов, сменившая прежних царей. Перемена совершилась здесь постепенно, шаг за шагом, без насильственных переворотов. По преданию, после самоотверженной смерти Кодра вместо царя установлен был пожизненный архонт из того же рода; но религиозные функции были от него отделены. Затем, после тринадцати смен, пожизненная должность заменена была десятилетнею, по выбору; наконец, архонты стали выбираться ежегодно, и число их умножено до десяти. В Риме, напротив, перемена произошла путем насильственного переворота, поведшего к изгнанию царей. Но этому предшествовали глубокие общественные преобразования. Пришлый элемент, плебеи, был введен царями в число римских граждан. Законами Сервия Туллия они, наравне с патрициями, включены были в разделение народа на центурии, имевшее значение как для войска, так и для законодательства. Тирания Тарквиния Гордого, по-видимому, вся была направлена против аристократии. Известен рассказ, что, спрошенный о способах сохранения власти, он, идя мимо макового поля, в виде ответа сбивал возвышающиеся над другими головки. Таков издревле идущий практический прием деспотизма: опираясь на толпу, он старается уничтожить все независимые силы. Но самый этот пример показывает, что такой прием далеко не всегда бывает удачен. Опирающаяся на насилие царская власть была уничтожена; она заменилась владычеством аристократии. Отсюда начинается чисто светское развитие государства. Все эти перемены совершились, однако, в такие отдаленные эпохи, о которых история сохранила только смутные предания. С гораздо большею подробностью можем мы проследить происхождение новых государств из средневековых гражданских союзов, вотчин и вольной общины. В Общем Государственном Праве были изложены главные черты этих устройств. Мы видели, что отличительным признаком средневекового порядка было господство частного права в общественных отношениях. Преобразование основанных на нем союзов в настоящие государства произошло заменою частного права публичным, тем самым в союзе установлялась настоящая верховная власть. Здесь мы должны рассмотреть, какими путями и средствами это совершилось. Из двух средневековых форм гражданского общества, без сомнения важнейшую роль в этом процессе играла вотчина. Князь-вотчинник был прирожденным главою союза, естественным носителем его единства. Чтобы преобразовать вотчину в государство, нужно было частные начала права заменить публичными, а к этому побуждал собственный интерес князя, стремление увеличить свою власть и свое могущество. В этих видах требовалось прежде всего положить предел разделению владений между детьми, уменьшив долю младших и подчинив их старшему. В России удельная система, на Западе – наделение младших крупными апанагиями постепенно заменились единодержавием. Предусмотрительные князья всего более заботились о скоплении денежных средств и о заведении собственного, постоянного войска, которое могло бы служить им опорою независимою от подручников. Всеми средствами старались они и о расширении своих владений: браком, наследством, покупкою, наконец прямым насилием. Собирание земли производилось всякими путями, часто без малейшего внимания к нравственным требованиям. Макиавелли списывал к натуры образы зиждителей государств и сам преподавал им верные правила для достижения цели. Но для водворения государственного порядка недостаточно было одной материальной силы; нужно было к этому присоединить нравственный авторитет, возвышающий князя над подданными. С этою целью и тут, также как при создании теократических государств, призывалась на помощь религия. Благословение церкви давало высшее освящение княжеской власти, которая считалась установленною самим Богом для управления людьми. Отсюда тесный союз между светскою властью и церковною в эти первые времена возникновения новых государств. И на Востоке и на Западе христианские святители всего более содействовали торжеству государственного порядка над средневековыми буйными силами. Церковь не только во имя религии любви проповедывала мир и согласие и требовала подчинения установленной Богом власти, но она являлась хранительницею преданий Римской империи, которые она старалась поддерживать среди анархического средневекового строя. Однако христианство по существу своему далеко не так тесно связано было с тою или другою политическою формой, как языческие верования. Цель, к которой оно направляло человека, была не земная, а небесная. Церковь образовала союз, независимый от государства, по идее распространяющийся на все племена и народы. Требуя повиновения предержащим властям, призванным охранять порядок среди людей, она не считала их представителями Божества на земле. Обоготворение Нерона и Домициана представлялось ей языческою мерзостью. Когда впоследствии римские императоры приняли христианство, многие из них были еретиками. Святители церкви обличали их поведение и противились их произволу. Восточные отцы церкви прямо проповедовали, что от Бога идет только существо власти, а не принадлежность ее тому или другому лицу. Они ссылались на то, что Апостол говорит: «Несть бо власть, аще не от Бога», а не сказал: «Несть бо князь, аще не от Бога»(61). Тех же начал держались и западные учители, Фома Аквинский доказывал, что от Бога идет только устроение власти, а не злоупотребление ею; поэтому повинение имеет границы, а злоупотребляющий властью заслуживает, чтоб она была у него отнята.(62). Мало того; папы стремились подчинить себе светских князей, утверждая, что они свою власть получают не прямо от Бога, а через посредство власти духовной; они требовали покорности во имя нравственного закона, которого верховным судьею является церковь, и той высшей цели, к которой она призвана направлять людей. Князьям приходилось бороться с их непомерными притязаниями, отстаивать независимость светской области, а сделать это было нелегко при нераздельной силе религиозных верований и той первенствующей роли, которую играла Вселенская церковь, возвышающаяся в спокойном величии над хаосом средневековых сил. Приходилось прибегнуть к светской науке, в особенности к римскому праву, которое было верным толкователем выработанных древностью государственных начал. Отсюда важное значение университетов и особенно юристов, которые были главною опорою королей в их стремлении к созиданию государства. Таким образом, вражда светской власти и церковной вела к успехам светского просвещения. В восточной половине не было этой вражды, но не было и выгодных ее последствий. Восточная церковь никогда не предъявляла таких притязаний, как Западная; но зато она пользовалась гораздо меньшею независимостью и влиянием. После бурной эпохи борьбы с постоянно возникавшими ересями она стала под крыло императорской власти, возлагая на нее защиту церкви, и этот дух она перенесла на те народы, которые от нее восприняли христианство. Она была для них и единственным проводником начал римского права. Но, согласно с целями нравственно-религиозного союза, она брала из этих начал не то, что ограждало лицо, а то, что подчиняло его власти. Поэтому светская разработка римского права и выработанный ею юридический смысл остались нам чуждыми, а это имело значительное влияние на все наше последующее общественное развитие. Крайне недостаточным сознанием начал права объясняется то крепостное состояние, которое постигло все классы русского народа в эпоху Московского государства. Западным князьям юристы нужны были не только для отпора притязаниям пап, но и для борьбы с феодализмом. Юристы были главными проводниками государственных начал в новой истории. Феодальному порядку, основанному на частном праве, они противопоставляли римские понятия о верховной власти князя как представителя государства. Вооруженные силою знания и логики, они с неуклонною энергией, шаг за шагом разрушали средневековое здание и воздвигали на его месте новое. Однако для практического применения этих начал недостаточно было одной теории; в борьбе с феодализмом надобно было опираться на реальные общественные силы. Князьям нужны были деньги и войско, а то и другое можно было получить только из общества, главным образом от тех элементов, которые в княжеской власти искали защиты против притеснений феодальных владельцев. Эти элементы представляла самая та среда, из которой выходили юристы, именно средние классы, которые сосредоточивались преимущественно в городах. На них более всего опирались западные короли в борьбе с могучими феодалами. Поэтому поднятие и развитие средних классов было одною из главных целей их политики, до тех пор пока независимость вельмож была сломана, и столпившаяся ко двору аристократия, в свою очередь, сделалась главною опорой престола. Результатом этого процесса было водворение абсолютизма на всем почти европейском материке. Период созидания новых государств был вместе периодом утверждения неограниченной монархии. Над разрозненными сословными группами воздвиглась единая власть, которая охраняла общий порядок, стараясь удержать каждый элемент на своем месте и не давая одним возвыситься на счет других. Дальнейшие результаты этой политики мы увидим ниже, когда будем говорить о государственном устройстве. Этот общий исторический ход подвергался, однако, некоторым существенным видоизменениям, зависевшим от местных условий и от различного состояния народов. Важнейшее уклонение представляет Англия, которой обособленное положение было причиною своеобразного развития. Здесь внешняя защита не требовала сосредоточения военной силы в руках королевской власти, и, когда последняя выступала с произвольными требованиями и притязаниями, она вызывала всеобщее сопротивление. В Англии, еще в средние века, города и бароны соединялись, чтобы дать отпор королям, и этот союз послужил самою твердою основой английской свободы. Однако и здесь анархическая борьба средневековых сил и потребность водворения государственного порядка повели к развитию монархического начала в весьма широких размерах. Но и при деспотизме Тюдоров парламентские учреждения продолжали существовать, хотя с умаленным значением. Когда же Стюарты, опираясь на свое божественное право, хотели править самовластно, приниженные временно элементы воспрянули снова; возобновлен был старый союз аристократии и городов, и после двукратной революции монархия введена была в законные границы. Парламент сделался первенствующим фактором английской политической жизни. Таким образом, от соединения или разделения общественных элементов зависит весь ход государственного развития. Если Англия вследствие островного положения, ограждавшего ее от соседей, получила своеобразное устройство, то особенности России объясняются условиями совершенно противоположного характера. Она была открыта вторжению азиатских орд и два века состояла под игом татар. Под их владычеством совершилось в ней преобразование вотчины в государство, и это оставило роковую печать на всей ее последующей судьбе. Для борьбы с татарами потребовалось сильнейшее сосредоточение власти, которая встречала тем меньше противодействия, что все независимые элементы были подавлены. Отсюда большее развитие начал абсолютной монархии, нежели в какой-либо другой европейской стране. Самые отношения государя к подданным сложились под монгольским влиянием, по типу, неизвестному европейским народам и уместному лишь в восточных деспотиях: это были отношения господина к холопам. Однако и тут не обошлось без борьбы. Вольные слуги, переезжавшие от одного князя к другому и вступавшие с ними в свободные договоры, не охотно и не вдруг превратились в рабов. Они упорно отстаивали свое право отъезда, и только свирепая тирания Ивана Грозного сломила наконец всякое сопротивление. Затем дошла очередь и до остального населения. Вольным крестьянам точно так же запрещен был переход от одного землевладельца к другому. И они пытались уклоняться от этого побегами, но правительство, по мере сил и средств, разыскивало их и возвращало на прежние места. Гражданские права их не были ограничены каким-либо общим законом; но господствующее бесправие более и более их заедало, пока наконец они сделались такими же полными рабами своих помещиков, как последние были в отношении к царю. Государство, слагавшееся из бродячих элементов, соединенных весьма слабою связью, старалось всех их закрепить к местам жительства или служения и подчинить их государственным целям. Закрепощение бояр и слуг неизбежно влекло за собою закрепощение крестьян, ибо надобно же было с чего-нибудь нести свою службу. Собственные средства у государства были крайне скудны; жалованья платить оно не могло. Для того чтобы служилый человек, в течение всей жизни состоявший в полном распоряжении правительства, мог отправлять свои обязанности, надобно было наделить его известным количеством крестьян. Всеобщее закрепление сословий было неизбежным последствием тех условий, при которых слагалось Русское государство. Это была тяжелая служба, которую все должны были нести для пользы отечества. Этою службой выросла и окрепла Россия, которая через это сделалась одною из самых могущественных держав в мире. В этой суровой школе закалился русский человек, который привык всем жертвовать и все переносить с мужественною стойкостью. Но зато он потерял чувство права и свободы, без которого нет истинно человеческого достоинства, нет жизни, достойной человека. Рано или поздно, однако, это требование должно было проявиться у народа, носящего в себе семена высшего развития и сознание своего человеческого призвания. За периодом закрепления последовал период раскрепления, который завершился на наших глазах великим актом освобождения крестьян. Начала права и свободы водворились в гражданской области, но в нравах и понятиях в значительной степени господствует еще прежний тип. Поныне еще следы монгольского владычества и старых холопских отношений болезненно поражают в явлениях русской общественной жизни. Способ создания государства отразился на всем последующем ходе его развития. Эти своеобразные особенности различных европейских народов не мешают, однако, тому, что общий ход государственного развития везде был один и тот же: средневековая вотчина, основанная на частном праве, превратилась в государство нового времени. Везде также создание государства сопровождалось периодом абсолютизма. Разница состоит лишь в том, что у одних народов это начало получило большее, а у других меньшее развитие, смотря по различию условий, под которыми слагалось государство. Патриотические мечты о том, что Россия будто бы шла своим, только ей свойственным путем и развивала начала, неведомые остальному миру, при беспристрастном исследовании рассеиваются как дым. Те особенности России, которые запечатлело на ней ее прошлое, вовсе не такие, которые желательно было бы сохранить неприкосновенными. Менее всего можно дорожить следами монгольского ига. Сравнительно с вотчинами вольные общины играли в создании новых государств весьма незначительную роль. Большею частью они подпали под власть усиливающихся монархий. Немногие успели удержать свою независимость; но и те окончательно пали среди политических движений новейшего времени. Сохранились лишь те, которые издавна образовали более или менее прочные союзы, как Швейцария и Голландия; но и последние занимают в европейском мире третьестепенное место. Из вольных общин наиболее способными к установлению государственного порядка оказались те, в которых преобладали аристократические элементы. Аристократия, по своему высокому и обеспеченному положению, по привычке к власти, по своей привязанности к преданиям и порядку, составляет по преимуществу правительственный элемент в обществе. Но она часто страдает внутреннею рознью, проистекающею из соперничества лиц, стремящихся к власти и влиянию. В средние века, при господстве личного начала, эти внутренние распри аристократических родов были особенно сильны и продолжительны. Там, где аристократия умела их победить и сплотиться в цельное, прочно организованное сословие, она могла образовать настоящую верховную власть и, таким образом, преобразовать вольную общину в государство. Обыкновенный способ состоял в том, что аристократия замыкалась и организовывала иногда весьма сложную систему учреждений, представляющих расчленение верховной власти на различные ее отрасли и функции. Типами такого рода аристократических республик, возникших из средневековых вольных общин, были Венеция и Берн. Ниже мы увидим те средства, которыми они упрочиваются и держатся. Напротив, постоянное продолжение внутренних распрей аристократических родов ведет к тому, что каждая партия ищет опоры в низшем населении, а через это, в свою очередь, возвышается демократия. Но неустроенная демократия вольных общин менее всего способна образовать из себя прочное государство. Обыкновенно она соединяется вокруг вождя, который, удовлетворяя материальным ее интересам и давая ей защиту против притеснений вельмож, привязывает ее к себе и, мало-помалу забирая власть в свои руки, становится наконец неограниченным правителем. Демократические вольные общины обыкновенно преобразуются в монархии. Примером может служить Тоскана. Политика Медичей указывает и те средства, которые способны вести к предположенной цели. Не военною силой, а политическою мудростью, умным употреблением своих обширных богатств, умением привязывать к себе и направлять людей, не выставляясь своею личностью напоказ, положил основание своему могуществу родоначальник этой династии Козьма I. Преемники его утвердили свою власть старанием удовлетворять народным потребностям, и в особенности просвещенным покровительством наукам и искусству. При этом приходилось бороться и с внутренними и с внешними врагами. Опираясь то на народные массы, то на внешние союзы, искусно лавируя между могучими политическими соседями, Медичи успели из средневековой вольной общины образовать прочную монархию, сохранявшуюся до нашего времени. При всем том основанное ими государство было небольших размеров. Окончательно оно было поглощено единством Италии. Только при полной однородности элементов и отсутствии внешних столкновений демократические общины средних веков могли образовать из себя маленькие государства, сохранившие самостоятельное положение среди новых политических формаций. Таковы первобытные кантоны Швейцарии, которые, однако, находили крепкую опору в общем союзе. Сюда же можно отнести и демократические общины, возникающие путем колонизации; но последние принадлежат собственно уже не к первоначальным, а к производным формациям. Они выносят из метрополии уже выработанные государственные начала, которые они полагают в основание своих новых учреждений. Если при этом порывается всякая связь с метрополией, то этим путем образуются новые самостоятельные государства, основанные свободным договором граждан. Об этом было говорено в Общем Государственном Праве. Если же сохраняется более или менее тесная связь с метрополией, то образуются либо подчиненные области, либо полусамостоятельные государства, которые, однако, с течением времени могут свергнуть с себя владычество метрополии и сделаться совершенно независимыми. Это именно и случилось с Соединенными Штатами Северной Америки и с другими европейскими колониями Нового Света. Здесь мы имеем уже государства, образующиеся из других путем разделения или соединения. Какими способами совершается то и другое, что к этому ведет и что этому препятствует, все это зависит главным образом от свойства и отношений тех элементов, из которых слагается политическое тело, а потому должно быть рассмотрено в связи с последними. Материал, из которого создается государство, двоякого рода: земля, представляющая область, на которую простирается верховная власть, и народ, или совокупность граждан, ей подчиняющихся. Мы рассматривали оба эти элемента со стороны юридической и общественной; теперь мы должны исследовать их с точки зрения политической. ГЛАВА II. ТЕРРИТОРИАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА Относительно территории политическому обсуждению подлежат два вопроса: 1) границы государства: 2) его величина, с чем связаны и новые приобретения. Рассмотрим их один за другим. Важнейшая задача территориальной политики при создании государства состоит в том, чтобы оно получило естественные границы. Они дают ему и защиту против внешних врагов, и внутреннюю замкнутость, и связь частей. Отсюда упорное, продолжающееся иногда несколько веков стремление правителей к приобретению такого рода границ. Этим в значительной степени определяется как внешняя, так и внутренняя политика. В Учении об Обществе (стр. 44 и след.) мы рассматривали влияние суши и моря на политический быт. Мы видели, что лучшими естественными границами государств являются горные цепи и моря. Последние в особенности служат двоякой цели: внешней защите и сношениям с другими странами. В обоих отношениях море имеет несравненное превосходство перед горами. Ни Альпы, ни Пиренеи не послужили препятствием военным замыслам Наполеона, тогда как островное положение Англии делало ее неприступной. Этим определился весь ход новейшей истории Европы. Точно так же и во втором отношении море представляет неисчислимые выгоды. Владение морским берегом делает государство независимым от соседей: оно может сноситься с самыми отдаленными странами, не спрашивая ничьего дозволения. Государство не может играть всемирной роли, если оно не имеет морских берегов. Стесненное соседями, оно по необходимости вращается в тесном кругу ближайших сношений. Отсюда неудержимое стремление к морю всех народов, призванных играть историческую роль. Это именно было уделом России. Государство, возникшее в центре громадной равнины, искало выхода к граничащим с нею отдаленным морям – Балтийскому, Белому и Черному. Ни в чем так не выразился политический гений Петра, как в том, что он поставил себе главною целью осуществление этой жизненной задачи. Берега Балтийского моря, служившего главным путем для сношений с Европой, были им завоеваны. Отсюда и перенесение столицы в Петербург, знаменовавшее вступление России в число европейских держав. Петром был указан и путь к Азовскому, а через него и к Черному морю. Прутский поход временно положил предел этому стремлению. Можно думать, что это послужило к пользе России. На первых порах нужно было не разбрасывать свои силы, а сосредоточиться на Севере. Когда государство упрочилось в своем новом положении, Юг рано или поздно должен был естественно подпасть под его власть. Это и было задачею Екатерины, которая довершила дело Петра, расширив Россию до естественных ее пределов. Только с этих пор русскому народу открылась возможность заняться своим внутренним благоустройством, не подчиняя всей внутренней жизни целям внешней политики. Однако приморское положение иногда влечет за собою новые политические осложнения. Когда море открыто, препятствие сношениям может оказывать только война или соперничество морских держав. В международном праве излагаются те гарантии, которые даются нейтральному флагу, и те вопросы, которые из этого возникают. Иначе стоит дело, когда море замыкается узкими проливами, как, например, Черное. В таком случае отношения к державе, владеющей этим ключом, связываются с вопросами внутренней политики. Интерес приморского государства, естественно, состоит в том, чтоб иметь свободный выход в открытое море, и, наоборот, для него важно, в случае нужды, чтоб этот выход был заперт для других. Всего выгоднее для него иметь военный пункт на самом проливе, так чтобы ключ находился в его руках. Если этого нельзя достигнуть, надобно иметь соседа, если не зависимого, то слабого, на которого можно действовать силой или угрозою. Но это самое заставляет последнего искать поддержки у других соперничествующих держав. Сложные отношения и колебания восточного вопроса в значительной степени объясняются этим положением. Здравая политика состоит в том, чтобы не приносить жертв, несоразмерных с выгодами, которые можно получить. При весьма слабом развитии русского торгового флота, при невозможности для России, обладающей по преимуществу континентальным положением, разыгрывать, вместе с тем, роль крупной морской державы, свободный выход из Черного моря не представляет таких выгод, из-за которых стоило бы, по крайней мере в настоящее время, тратить много денег и сил. Все, чего можно желать, это то, чтобы в случае европейской войны доступ в Черное море был прегражден иностранным флотам. Это составляет основной вопрос всей нашей политики относительно Турецкой империи. Но недостаточно владеть морскими берегами – надобно ими пользоваться. Важнейшим для этого условием служит существование удобных гаваней. Иногда от этого зависит все мировое положение государства и его историческая роль. Фемистокл создал величие Афин, указав своим согражданам на Пирей как на твердыню, откуда они могут владычествовать на морях. Недаром он говорил, что не умеет играть на флейте, но знает, как из малого государства сделать большое. Ни в чем государственный ум политических деятелей не выражается так ярко, как в выборе средств, которые ведут к величию страны. Стоит вспомнить те неисчислимые последствия, которые имела для греков и для всего человечества гениальная прозорливость Фемистокла, спасение Греции от нашествия персов, тот изумительный подъем духа, которым сопровождалось возвышение Афин, и те несметные блага, которые вытекли отсюда для общечеловеческой цивилизации, чтобы понять крайнее скудоумие исторического воззрения, пытающегося развенчать великих государственных людей и все развитие истории свести к едва заметным изменениям бытовых условий народной массы. Мировое значение приморской гавани выразилось и в основании Александрии Александром Македонским, а также и в перенесении столицы в Византию Константином Великим. Александрия сделалась центром не только всемирной торговли, но и умственной жизни в последний период Древнего мира; она придала небывалый блеск новой Египетской монархии, основанной македонскими завоевателями. Константинополь в течение тысячелетия был столицей империи, которая, несмотря на внутреннее расслабление, в значительной степени благодаря несравненному положению города, отбивалась от натиска европейских и азиатских варваров. Стоя на перепутье между Европой и Азией, защищаемый двумя проливами, которые делают из Мраморного моря как бы внутренний порт, способный служить опорой и убежищем для всякого флота, Константинополь командует и над Средиземным и над Черным морем. В руках могучей державы он может дать ей первенствующее положение. Наполеон I говорил, что кто обладает Константинополем, тот может сделаться владыкою мира. Ни в чем так явно не выражается внутреннее бессилие Турецкой империи, как в неумении пользоваться этим превосходным положением. Отсюда ревнивое отношение европейских держав ко всякой попытке распространить на него свою власть или влияние. Только нейтральное положение Константинополя обеспечивает равновесие политических сил. Это именно и служит главною поддержкой Турецкой империи. Не такое мировое значение, но весьма существенное, как оплот государственной силы, имеет для нас Севастополь. Этот несравненный порт может служить одинаково и военным и торговым целям, как приют для флота и как важный пункт для торговли, которая на всем побережье Черного моря не находит столь удобного места. В Крымскую кампанию на него были направлены все силы союзников, и если он наконец пал после геройской защиты, то на взятие его было употреблено столько жертв и усилий, что этим самым кончилась и война. И тут здравая политика состоит в умении пользоваться столь важным местом не только для внешней защиты, но и для внутреннего преуспеяния, не жертвуя одной цели другою, в особенности тем, что служит источником возрастающего богатства, тому, что требует громадных издержек. Эти двоякого рода соображения следует иметь ввиду и при всяком приобретении новых портов. Как оно ни кажется выгодным для государства, тут всегда есть оборотные стороны, которыми никак не должно пренебрегать. Устройство и укрепление порта требуют весьма значительных расходов; надобно знать, окупятся ли они полученными выгодами. Когда, например, Россия стремится приобрести незамерзающий порт на Японском море и там завести военный флот, позволительно усомниться в пользе таких предприятий в отдаленном пустынном крае, где нет никакой торговли и где нечего защищать. Надежды на весьма далекое и проблематическое будущее не оправдывают чрезмерных затрат в настоящем. В политике своевременность играет первенствующую роль. Подобно морям, реки имеют двоякое значение: как естественные границы и как средства сообщений. Об этом было уже говорено в Учении об Обществе. Но в море эти два свойства легко совмещаются, тогда как относительно рек они действуют в противоположном направлении и ведут к столкновениям. Близость противолежащих речных берегов и удобство сношений имеют последствием, что оба берега обыкновенно заселяются одним племенем, для которого водный путь служит как бы центральной артерией; а с другой стороны, племя, занимающее равнину, не имеющую естественных границ, склонно расширяться, пока оно не встретит препятствия в широкой реке. Отсюда исконная политика Франции, стремившаяся к тому, чтобы сделать Рейн естественною своею границей, стремление, которое находило совершенно законное противодействие в германских государствах. Здесь территориальная политика приходит в столкновение с политикой народности. В настоящее время, когда начало народности в политической области выдвинулось на первый план, соображения территориальных выгод менее всего имеют шансов на успех. Об этом будет речь в следующей главе. Значение рек не ограничивается отношением берегов; как пути сообщения, они связывают верхние части течения с нижними. Большие реки представляют естественный выход к морю. Отсюда стремление сильных племен расселяться по всему их течению; отсюда и политика больших государств, направленная к тому, чтобы занять этот выход. Так, Россия занимает все течение протекающих по ней больших рек: Волги, Дона, Северной и Западной Двины, Днепра, Днестра. Франция сложилась по течению Сены, Луары, Гаронны, Северная Германия – по течению Одера, Везера, Эльбы. Гораздо меньшее значение имеет Рейн, всегда служивший предметом пограничных споров и заселенный разными племенами. Для Польши Висла составляет естественный исход к Балтийскому морю; но даже во времена независимости Польского государства оно никогда этим путем не пользовалось и не дорожило, а устремляло главное свое внимание на Восток. В этом сказывается тот крупный недостаток политического смысла, которым всегда отличался этот несчастный народ, или, лучше, правившая им аристократия. Выход к морю важен, однако, лишь в том случае, когда море открыто или, по крайней мере, находится под преобладающим влиянием имеющего к нему доступ государства. Поэтому, хотя Дунай составляет главный водный путь Австрийской империи, истоки его, примыкающие к Черному морю, имеют для Австрии гораздо меньшее значение, нежели Триест или даже Салоники, представляющие ближайший выход к открытым морям. Вообще, в настоящее время, с сооружением железных дорог, значение рек как путей сообщения отошло на второй план; но значение их как линий защиты осталось. Переправа больших масс войска через широкие реки всегда составляет существенное препятствие свободному их передвижению, и этим государство не может не дорожить. Когда нет таких естественных границ, как море, горные цепи или широкие реки, приходится сооружать границы искусственные. Таковыми служит система крепостей, расположенных так, чтобы дать отпор неприятелю. В этом проявляется стратегическое искусство военных людей. Такая система укреплений существует по нашей западной границе, а также по восточной окраине Франции. После войны 1870 года, когда Францией уступлены были Эльзас и Лотарингия, пришлось сооружать новую линию крепостей, что потребовало громадных издержек. Система крепостей нужна не только для внутренней защиты государства, но также, и еще более, для охранения отдаленных областей, вдвигающихся между соседними владениями. Таково было положение Австрии в Италии до войны 1866 года. Здесь оплотом австрийских владений служил знаменитый четвероугольник крепостей в Ломбардо-Венецианском королевстве. Какую роль такая система сооружений может играть в политических событиях, показывает новейшая история. Перед этим четырехугольником остановился Людовик-Наполеон после сражения при Сольферино. Он не надеялся с ним совладать при существующих политических и военных условиях, и это повело к заключению Виллафранкского мира. Последствием был союз Италии с Пруссией, война 1866 года, а затем и война 1870 года, которая перевернула весь политический строй Европы. Границами определяется и величина государства – элемент, имеющий первостепенную важность в политической жизни. Это – второй вопрос, который нам предстоит рассмотреть. От объема государства в значительной степени зависит как внутреннее его устройство, так и его внешнее влияние. Большие и малые государства имеют свои выгоды и невыгоды, которые легко сознаются всеми, а потому могут быть возведены на степень неоспоримых политических истин, хотя здесь, как и везде, при разнообразии и сложности политических элементов, последствия, вытекающие из одного начала, могут парализоваться или видоизменяться другими, а потому выводы всегда имеют относительный, а не безусловный характер. Выгоды больших государств суть следующие. Во-первых, обладая превосходными силами, они имеют большую возможность защищаться и отстоять свою независимость. Раздробленная на уделы, Русская земля подпала под владычество монголов; сосредоточенное государство способно было свергнуть с себя это иго. Разделенная на мелкие владения, Италия всегда была жертвою честолюбия соседей. Мелкие германские и итальянские государства легко сделались добычею Наполеона, тогда как крупные державы, даже побежденные и раздавленные, могли отстоять свое существование. Конечно, история представляет примеры столкновений, в которых небольшие государства отражали громадные полчища могущественнейших держав. Таковы были войны греков с персами и защита Голландии против сил Испанской монархии. Но для этого требовались геройские подвиги и благоприятные условия. Афиняне все-таки принуждены были покинуть свой город и искать убежища на кораблях; только гений Фемистокла сумел одержать блистательную победу, воспользовавшись выгодами узкого Саламинского пролива. Голландия могла отстоять себя лишь благодаря возможности затоплять свои низменные равнины. Во-вторых, по той же причине большие государства способны играть несравненно большую историческую и политическую роль, нежели малые. Если собственная защита бывает затруднительна для последних, то еще менее доступна им внешняя деятельность. Однако и тут качество может заменить количество. В этом отношении древние классические государства представляют поучительный пример. Нося в себе неведомые тогдашнему человечеству начала свободы и внутреннего развития, эти маленькие республики играли такую историческую роль, какою не может похвалиться ни одно крупное государство ни древнего, ни нового мира. Громадные азиатские деспотии не оставили по себе следов в истории человечества, тогда как добытое этими мелкими народами политическое и умственное достояние легло в основание всей новой цивилизации. Но самая эта историческая роль привела их к падению. Между объемом государства и его политическим призванием была несоразмерность, которая подрывала его основы. Вследствие этого мелкие классические республики превратились наконец в крупные монархии. При равенстве условий при общности цивилизации, большее количество всегда будет иметь первенство над меньшим. Поэтому в новой истории на первом плане стоят крупные державы. Им принадлежит первенствующая роль на политическом поприще. Маленькая Голландия после свержения испанского ига одно время поднялась на несвойственную ее объему высоту. Она владычествовала на морях, давала отпор честолюбию Людовика XIV; ее морские силы заставляли трепетать самую Англию. Однако не долго она удержалась на этой высоте. Натиск Франции и в особенности соперничество Англии скоро низвели ее к уровню, свойственному ее величине. В-третьих, большие государства обыкновенно обладают и большими материальными средствами для устройства своей внутренней жизни. При разнообразии естественных условий они имеют в себе все нужное для своего существования и менее зависимы от других. Поэтому у них есть большая возможность принимать те или другие меры, соображаясь исключительно с своими внутренними потребностями. Так, например, при обсуждении таможенной политики большое государство может иметь ввиду, что обширность внутреннего оборота способна вознаградить за стеснение внешних сношений. Напротив, малые государства принуждены примыкать к политике больших, так как они не могут довольствоваться внутренним сбытом. Значительные средства дают также возможность заводить у себя обширные предприятия, которые малым государствам не всегда по силам. Даже при относительной бедности страны политическое могущество доставляет значительный кредит, а этим открывается широкое поле для плодотворной деятельности на промышленном поприще. Только благодаря своему политическому могуществу Россия могла устроить у себя сеть железных дорог, которая была не по силам собственным ее капиталам или которая, при других условиях, сделала бы ее добычей иностранных капиталистов. Вообще крупные политические центры привлекают к себе и промышленность, и торговлю, и кредит. Берлин сделался одним из важнейших центров биржевых операций, с тех пор как он стал столицею Германской империи. И тут, однако, надобно заметить, что политическое могущество и промышленное развитие далеко не всегда совпадают. Последнее требует общественной самодеятельности, которая иногда отсутствует в больших государствах, а находит приют в малых. Поэтому случается, что небольшие страны, как Голландия, дают кредит, а обширные государства, как Россия, его получают. В-четвертых, большое государство обыкновенно располагает большим числом способных людей для различных отраслей управления. Это происходит не только оттого, что при большем населении есть возможность большего выбора, но и оттого, что высшие потребности вызывают высшие способности. Только на широком поприще проявляются и изощряются все силы человека. И наоборот, крупные личности требуют и широкого поля для своей деятельности. Если они его не находят, они ищут иных путей, или переходят на службу к другим государствам, или, наконец, вовлекают свою страну в предприятия, несоразмерные с их средствами. В-пятых, именно это обилие и ширина всевозможных поприщ для деятельности составляет одно из самых важных преимуществ больших государств перед малыми. В первых интересы крупнее и возвышеннее. Люди не погружены в мелочи ежедневной жизни; они выводятся из тесной сферы местных отношений, предрассудков и взглядов. Вопросы ставятся более общие и сложные. Обширность поприща дает высшее значение самой политической жизни; цели мелкого честолюбия и тщеславия заслоняются общечеловеческими интересами, к участию в которых призываются граждане. Наконец, этим поднимается самый народный характер, в котором обширность предстоящих задач вызывает высшую энергию и способности. Люди чувствуют себя членами великого тела, призванного играть значительную роль в истории. Этим не только возвышается сознание своего достоинства, но облагораживается душа, устремленная на высшие цели. Даже малое государство, когда оно силою обстоятельств вызывается на широкое историческое поприще, проявляет иногда внутренние силы, приводящие в изумление потомков. Великая историческая роль производит такой подъем народного духа, который творит чудеса. Стоит вспомнить пышный расцвет греческой жизни после Персидских войн и процветание Голландии после освобождения от испанского владычества. Но то, что малым государствам достается только в силу благоприятных обстоятельств, то для больших составляет постоянное их призвание. Поэтому нет более превратной политики, как та, которая в больших государствах стремится стеснить все поприща и подавить всякую общественную инициативу. При условиях, вызывающих к широкой деятельности, которые создаются большим государством, она хочет заставить людей жить, как в малых, – тихо и безмолвно, не возвышая мысли к тому, что выходит из пределов обыденной жизни. Последствия такого направления умеряются, однако, тем, что, в-шестых, в больших государствах превратная политика далеко не так тяжело ложится на граждан, как в малых. В них требуется власть более сосредоточенная, но зато она дальше от граждан, а потому менее их стесняет. Действие ее умеряется расстоянием. При самом суровом деспотизме можно в отдаленных от центра местностях жить привольно. Русским людям это хорошо известно. Все эти громадные выгоды имеют, однако, и оборотную сторону. При неоспоримых преимуществах большим государствам присущи и важные недостатки. Они двоякого рода. Первый заключается в трудности управления. При разнообразии элементов, при дальности расстояний и при сложности интересов управление большим государством требует несравненно больших средств и высших способностей, нежели управление малым. Связать все части обширного политического тела и дать им общее направление составляет задачу, представляющую весьма значительные затруднения. Обыкновенно для этого воздвигается сложная и неуклюжая бюрократическая машина, которая служит органом исходящей из центра воли, посредством нее распространяющейся на окраины. Такая машина по самой своей природе страдает рутиной и формализмом, стесняет свободное движение жизни и нередко ложится тяжелым бременем на народ. Если ее нет, приходится облекать местных правителей весьма широкими полномочиями, а это, в свою очередь, дает простор местному произволу, гораздо более чувствительному, нежели отдаленный произвол центральных властей. Наконец, если местное управление всецело вверяется местным выборным органам, то центральное правительство слабеет, а именно в большом государстве всего нужнее сильная центральная власть. В политике управления мы подробнее разберем те средства, с помощью которых государства стараются избегать этих зол, и те комбинации, к которым они прибегают. Здесь достаточно указать в общих чертах на трудности, с которыми сопряжена обширная и сложная администрация. Вторая существенная невыгода больших государств заключается в том, что они требуют от граждан несравненно больших жертв, нежели малые. Крупные задачи нуждаются в значительных средствах, а средства получаются от граждан, которые своим лицом и имуществом покупают величие и славу отечества, то есть исполнение исторической его задачи, как великой державы. Чем скуднее материальное благосостояние страны и чем ниже уровень ее развития, тем больше требуется жертв, чтобы создать большое государство. Стоит вспомнить те чрезмерные тягости, которые пали на русский народ ввиду устройства его государственного быта. Еще во времена московских царей на все сословия наложена была пожизненная служба в пользу государства. Служилые люди обязаны были являться по первому призыву; посадские были прикреплены к местам и должны были, под общею ответственностью, нести разные обязательные службы по финансовому управлению; крестьяне были подчинены помещикам, которые могли содержаться на службе только с помощью подвластного населения. Когда поместная служба, при Петре Великом, заменилась постоянным войском, личные и имущественные тягости сделались еще значительнее. Впоследствии, когда государство окрепло, обязательная служба дворян была отменена; с посадских также были сняты верные службы; но суровая рекрутская повинность всею тяжестью падала на низшее население, а крепостное право сохранялось во всей своей силе. Только в новейшее время последнее было уничтожено, а первая получила значительные облегчения. Россия сделалась одною из самых могущественных держав в мире, но это положение было куплено ценою колоссальных жертв, и личных и общественных. Народы, которые не хотят их нести, обречены на бессилие. Пример тому представляет Польша. Правящая аристократия хотела пользоваться необузданною свободой, не принимая на себя никаких тягостей; зато она потеряла свое отечество. От необходимости нести жертвы для сохранения своего самостоятельного положения не избавлены и малые государства; но в обоих указанных отношениях они имеют значительные преимущества перед большими. Выгоды их состоят в следующем. Во-первых, не играя значительной политической роли, они не нуждаются в чрезмерном напряжении сил для ее поддержания. Им не нужно содержать огромного войска. Свое положение они сохраняют более дипломатическим искусством, умением поддерживать союзы и пользоваться соперничеством великих держав, нежели самостоятельным участием в делах мира. Поэтому они могут обращать большее внимание на внутреннее благоустройство и на благосостояние народа. Они не должны приносить в жертву внутренние интересы внешнему величию. Во-вторых, если они обладают меньшими материальными средствами, то они могут делать лучшее употребление из этих средств. Малое хозяйство имеет то преимущество перед большим, что в первом хозяин знает каждую мелочь и умеет извлечь пользу из каждой копейки. А, с другой стороны, в малых государствах, при правильном взгляде на дело, отпадают те потребности роскоши, которые в больших составляют источник весьма крупных трат. В них возможна большая простота форм и отношений, что значительно удешевляет управление. К тому же ведет, в-третьих, и то, что малые государства могут довольствоваться более простою администрацией. Им не нужно скреплять отдаленные части сложною бюрократическою системой. Можно избежать и формализма, неразлучного с правительственным контролем. Последний может в значительной степени заменяться контролем общественным, гораздо более действительным в малых государствах, где общественные дела близки и знакомы всем, нежели в больших, где они окончательно возносятся к отдаленной вершине. Это знание дела составляет, в-четвертых, одну из важнейших выгод малых государств. Здесь общие интересы, вращаясь в более тесной сфере и не осложняясь внешними отношениями, гораздо доступнее гражданам, а потому здравое их понимание более распространено в народе, нежели в больших государствах. К тому же, будучи ближе к каждому, они живее принимаются к сердцу. Всякий общественный вопрос становится личным делом гражданина. Каждый непосредственно на себе чувствует последствия принимаемых мер. Отсюда большее количество людей, которые в состоянии принимать участие в общественных делах; этим восполняется недостаток высших способностей. В-пятых, меньшее разнообразие интересов выкупается большим единством жизни, вращающейся в тесной сфере. Здесь все люди более или менее знают друг друга; сношения чаще и теснее. Вследствие этого и народный характер, если он приобретает менее возвышенный полет, отличается большею внутреннею крепостью. В народе сохраняется привязанность к основанному на преданиях быту, к установленному порядку, а это дает устойчивость политической жизни. И в этом отношении нельзя не указать на классические государства, которые, выступив из своей тесной сферы, тем самым подорвали свою внутреннюю силу. Из греческих республик Спарта всего более замыкалась в своем тесном кругу, а потому сохраняла свои древние нравы и учреждения; но и ее нравственные основы были расшатаны, как скоро она выступила на более широкое поприще. Из всего этого ясно, в-шестых, что малые государства заключают в себе гораздо более благоприятные условия для политической свободы, нежели большие. Тут нет препятствий, порождаемых отдаленностью расстояний, разъединенностью элементов и малым знакомством общества с государственными делами. Тесная область содействует взаимному сближению и соглашению людей, следовательно и совокупной деятельности, составляющей первое условие политической свободы. При однородном составе населения соглашение установляется всего легче; но даже и при разнородных элементах, каковы были, например, в Риме патриции и плебеи, потребность совместной деятельности в тесном кругу ведет к взаимным уступкам и сделкам, на которых покоится вся жизнь свободных учреждений. Поэтому политическая свобода ранее всего получила развитие в мелких классических государствах. Поэтому и в новое время она прежде всего утвердилась в Англии, где сравнительно небольшой объем страны, при уединенном ее положении, способствовали внутреннему соглашению элементов. В итоге можно сказать, что в малых государствах человек может лучше устроить общественный быт, сообразный с интересами граждан; но в больших государствах он призван к высшей деятельности и к разрешению высших задач. Сознание принадлежности к великому целому, призванному играть историческую роль, поднимает дух на высоту, недосягаемую для деятельности, обращенной на удовлетворение материальных нужд или даже для образованной жизни в тесном кругу. В настоящее время в особенности всюду является стремление к образованию крупных соединений, которые одни в состоянии дать народу подобающее ему место на политическом поприще. Многие видят в этом даже общий исторический закон, ведущий к поглощению малых государств большими. Спенсер возводит интеграцию, то есть соединение разделенных масс в более крупные целые, на степень мирового факта, обнимающего как материальную, так и духовную сферу. С этим взглядом, однако, невозможно согласиться. Для такого вывода мы не имеем достаточно данных. Проявляющееся в известное время стремление вовсе не означает, что оно будет идти все возрастая, не встречая противодействия в других силах. История представляет столько же примеров раздробления, как и соединения государств. Это зависит от характера сил, временно выступающих на первый план. Нынешнее расшатанное положение Европы, в особенности появление на сцену начала народности, которое нарушило прежнее равновесие, заставляет европейские народы соединяться в более или менее обширные политические союзы, которые дают им возможность отстаивать свою самостоятельность. Но такие соединения имеют свой естественный предел, и самое начало народности, которое является в них движущею силой, столь же часто ведет к отделению областей от большего целого. Если создалась единая Италия, то этим самым уменьшилась Австрия, от которой отторглось Ломбардо-Венецианское королевство. Можно полагать, что пришедшие в брожение новые элементы наконец придут в состояние более или менее устойчивого равновесия, и тогда окажется, что для сохранения этого равновесия малые государства столь же необходимы, как и большие. Они нужны не только для того, чтобы не давать весам склоняться на сторону той или другой крупной силы, но и для того, чтоб умерять между ними столкновения. Полезно иметь сеть небольших государств, отделяющих великие державы одну от другой. В прежнее время такими буферами между германскими державами и Францией служили мелкие государства Германского Союза. С тех пор как на месте слабого союза образовалась могущественная Германская империя, эта выгода исчезла. Вместо подушки, в центре Европы воздвиглась колоссальная батарея, которая заставляет все соседние государства напрягать свои военные силы до крайних пределов. Но такое положение, очевидно, не может быть продолжительно. Позволительно думать, что потребность действительного, а не вооруженного мира, истощающего средства государств и парализующего благосостояние народов, приведет наконец к порядку вещей, более соответствующему истинным пользам человечества, а это возможно только при низведении Германской империи с настоящей ее высоты. В центре Европы нужен все-таки буфер, а не батарея. Это, конечно, не обойдется без кровопролитных войн, но их не миновать современному человечеству. Горючие материалы накопились в слишком большом количестве; просящиеся наружу силы находятся в слишком напряженном и неестественном состоянии; поставленные вопросы слишком настойчиво просят ответа, а временные их решения слишком мало соответствуют сколько-нибудь разумным требованиям, чтобы подобный порядок вещей мог считаться прочным. Практический политик имеет ввиду злобу настоящего дня; он довольствуется хотя бы и гнилым миром, лишь бы только отсрочить ужасы войны; он упорно охраняет настоящее, чтоб отдалить неизвестное будущее. Научная политика должна смотреть шире и дальше. Она не может не признать, что на голом праве силы нельзя утвердить прочного порядка. Действительный мир Европы будет обеспечен лишь тогда, когда существующим народным стихиям дозволено будет группироваться по своим естественным стремлениям и наклонностям. Тогда возродятся и подавленные ныне мелкие государства, которые будут смягчать столкновения крупных. Тогда, можно думать, возродится и Польша, которой исчезновение было несчастием не только для нее самой, но и для европейского равновесия. В настоящее время более нежели когда-либо между Россией и Германией нужен буфер, так же как между Германией и Францией. Этого требует и здраво понятый интерес России, которой, с ее статридцатимиллионным населением, нечего опасаться слабого соседа, имеющего вдобавок враждебную ему многомиллионную империю с другой стороны. Конечно, все это вопросы более или менее отдаленного будущего; много крови будет пролито прежде, нежели Европа придет к сколько-нибудь сносному и справедливому порядку вещей. Но задача науки – смотреть вдаль и стараться уловить общий ход вещей, не довольствуясь мимолетными созданиями современной минуты. С водворением более нормальных международных отношений самые цели государства должны несколько измениться. Главным предметом заботы будет не внешняя сила и величие, а внутреннее благоустройство. В этом отношении, как сказано, малые государства имеют значительные преимущества перед большими. При большем единении элементов и большей простоте отношений, в них скорее может осуществиться тот идеал мирного и свободного сожительства, который представляется высшим счастием человеческого существования. И это, конечно, при современных условиях не более как отдаленная мечта. Пока в массах распространены социалистические теории и стремления, ни о каком внутреннем единении не может быть речи. Такое настроение ведет только к постоянной вражде, тем более ожесточенной, чем теснее круг, в котором она вращается. В этом отношении малые государства представляют особенные опасности. Нигде деспотизм толпы, на котором зиждется весь социализм, не становится до такой степени невыносимым, как именно в тесном кругу, где он охватывает всю частную жизнь и где уйти от него нет никакой возможности, иначе как эмиграцией. В малых государствах скорее возможно и временное торжество социализма, которое влечет за собою полное ниспровержение всего гражданского строя. Но именно эти уроки могут служить назиданием для других. Умственная борьба против социализма составляет задачу науки, не знающей политических границ; но для большинства человеческого рода, неспособного связывать отвлеченные понятия и более всего доверяющего внушениям чувств, живой пример служит гораздо более убедительным доказательством, нежели всякие общие рассуждения. В этом отношении малые государства могут оказать человечеству существенную услугу. Они могут оказать ее и в совершенно противоположном смысле. Небольшое государство, не играя такой великой роли, имеет гораздо меньше обаяния в глазах людей. Оно не представляется расточителем всех земных благ, а ограничивается собственно ему принадлежащим призванием управлять совокупными интересами общества. Здесь на первый план выступают те мелкие союзы, частью принудительные, частью свободные, в которых вращается обыденная жизнь человека. От них главным образом зависит то внутреннее благоустройство и то гармоническое соглашение элементов, которое недоступно для государства, поглощенного общими вопросами. Вообще, в политической сфере, как и везде, идеальное устройство состоит не в подавлении различных элементов каким-либо одним, а в гармоническом сочетании всех, при свободном развитии каждого, то есть в согласии разнообразия. В историческом развитии человечества большие государства и малые играют ту роль, которая предназначается им их географическими и этнографическими условиями. Часто это не зависит от произвола. Малое государство не может по своему хотению сделаться большим. В основании его лежит известная народность, которой объем и внутренняя сила определяют занимаемое государством пространство. Однако государство может расширить свои пределы посредством завоеваний. Этим путем самое незначительное государство может сделаться громадным. Пример представляют римляне, которые, исходя из маленького города, покорили наконец весь известный тогда мир. Здесь возникает весьма важный политический вопрос: насколько завоевания полезны и в каких случаях они полезны? Этот вопрос с особенным вниманием трактовал Макиавелли, но и поныне он сохранил свое значение. Основное правило политики состоит в том, что завоевания должны быть соразмерны с внутреннею силой государства. Новые завоевания, с одной стороны, требуют защиты, а с другой стороны, должны быть прочно связаны с прежними владениями. Увеличенная территория, естественно, нуждается в большей защите. Если новое приобретение не доставляет новых средств, то защищать расширенные владения приходится с прежними средствами, которые могут быть достаточны для меньшей территории, но недостаточны для большей. Поэтому приобретение новых владений нередко ведет к напряжению сил, истощающему страну. В пример можно привести итальянские войны французских королей в XVI веке и те, которые были вызваны честолюбием Людовика XIV. Но еще более разительный пример представляют завоевания Наполеона I. После неслыханного периода славы они оставили Францию истощенною и униженною. Покорение Испании в особенности потребовало таких жертв, которые подорвали силы, необходимые против других врагов. Весьма важное значение имеет при этом возможность прочно связать новую область с старыми. Чем легче установляется эта связь, тем, разумеется, выгоднее завоевание. Поэтому приобретение области близкой не представляет таких препятствий, как завоевание областей отдаленных. Последние труднее защищать и связать с целым составом государства. С другой стороны, возможность удержать свое владычество зависит от состояния покоряемой страны. Всего легче дается покорение племен полудиких или стоящих на гораздо низшей степени культуры, нежели победители. Таковы, например, племена Туркестана в отношении к России, народцы Южной Африки в отношении к Англии. Но иногда и полудикие племена проявляют такую внутреннюю силу, которая является неожиданным препятствием завоеванию. Недавно мы видели это на примере Абиссинии. Еще труднее удержать владычество там, где образование победителей и побежденных более или менее однородное, а население привыкло к самостоятельной жизни или тяготеет к другому государству. Испания показала Наполеону, как может защищаться народ, по-видимому отупевший под игом клерикального деспотизма. Итальянские владения Австрии были потеряны, как скоро Италия осознала себя как единое целое. В таком же положении находится Польша в отношении к России. Легко было завоевать и удержать за собою Остзейские провинции, которые и прежде уже находились под владычеством Швеции и где горсть немцев сидела над массою латышского населения. Условий для самостоятельной политической жизни тут не было; обе народности связывались своими интересами с Россией. Но совсем иное было отношение к Польше. Овладеть ею было нетрудно при полном разложении государственной жизни; но предания прежней независимости, при однородности собственно польских элементов, доныне составляют неодолимое препятствие всякой дальнейшей связи. Слияние может значиться на бумаге, но на деле Польша более чужда России, нежели даже в первое время присоединения, когда там была, по крайней мере, русская партия. Поныне эта страна представляет не более как боевой пункт, удержание которого едва ли не превышает приносимых выгод. Можно весьма усомниться и в политической пользе от приобретения Германией Эльзаса и Лотарингии. Несмотря на немецкое население Эльзаса, после двадцатипятилетнего владычества эта область осталась так же чужда Германии, как и прежде. И тут это не более как боевая позиция, сохранение которой требует самого страшного напряжения военных сил и держит всю Европу под гнетом всевозрастающего милитаризма. Беспристрастный наблюдатель политических событий не может не признать, что, если бы мир был заключен на более умеренных условиях, и Германия и Европа были бы избавлены от неисчислимых зол и находились бы в более нормальном положении; они не имели бы постоянно висящий над ними дамоклов меч ожидаемой войны, грозящей обагрить образованнейшие страны мира потоками крови. Но люди, отуманенные победами, всего менее думают об умеренности: они хотят только воспользоваться всецело настоящим днем и раздавить врага, не помышляя об отдаленных последствиях своего торжества. Когда же туман прошел, народное самолюбие и тщеславие мешают смотреть вещам прямо в глаза. Еще не было в мире примера, чтобы государство добровольно отказалось от своих стяжаний. Даже Австрия не решилась отвратить войну 1866 года уступкою Венеции, хотя она хорошо понимала, что ей в конце концов не удержать этой области. Приобретенное кровью и железом отнимается только кровью и железом. Тут действует уже не политика, хладнокровно обсуждающая выгоды и невыгоды известного действия, а голос страстей или самолюбия, которому подчиняется политика. Он внушает народам, что, заняв силою оружия известное положение, они должны стараться во что бы ни стало его удержать, хотя бы для этого нужно было пожертвовать всеми благами цивилизации. Истории приходится смирять такого рода притязания. Относительно новых завоеваний можно принять за правило, что их не следует делать, пока не упрочены прежние. История доказывает, что основанные на обширных завоеваниях государства падают так же быстро, как они возникают. Такова была монархия Александра Македонского: она распалась тотчас после смерти ее основателя. Та же участь постигла монархию Чингисхана. В наше время все завоевания Наполеона I были утрачены еще при его жизни. Образцом постепенности в завоевательной политике могут служить римляне. Они расширяли свои владения шаг за шагом, упрочивая каждое новое приобретение прежде, нежели они приступали к дальнейшим. Они не присоединили ни единого клочка земли вне Италии, пока последняя не была связана с Римом самыми прочными узами. Благодаря этой разумной дальновидности они не только завоевали весь мир, но и сохранили свои приобретения в течение многих веков. Однако и тут безмерное расширение территории имело свои весьма существенные невыгоды. При таком составе государства владычествующая народность растворяется в других. Государство становится пестрою смесью разнородных элементов, которые связываются лишь общим правительством, а правительство, которое не опирается на народный дух, лишается главной своей поддержки, о чем подробнее будет сказано в следующей главе. Таким образом, вопрос о расширении границ тесно связан с вопросом о народности. Материальными и нравственными силами господствующей народности определяется естественный объем ее владычества. Как скоро она выходит из этих пределов, она подрывает собственные основы. Отсюда несбыточность всех так называемых всемирных монархий. Римская империя распалась вследствие внутреннего бессилия, прежде нежели она была покорена варварами. И в этом отношении существенную важность имеют характер и свойства приобретаемых земель. Присоединение пустынных пространств, заселенных дикими племенами, не требует больших жертв и мало влияет на внутренний быт. Они составляют как бы придаток, с которым легко справиться. Таковы наши завоевания на Востоке. Но если бы России удалось завоевать Константинополь, то удержание этого мирового пункта не только потребовало бы неисчислимых жертв, но оно отразилось бы на всем ее государственном и общественном строе. Через это изменились бы все задачи ее внешней и внутренней политики. Центр тяжести Русской земли передвинулся бы на Юг. Россия перестала бы быть тем, чем ее сделала история, и самый склад русского народа стал бы иным. Невозможно, конечно, сказать, насколько он был бы способен совладать с этими новыми задачи. Во всяком случае, такое отрешение от всего своего прошлого имело бы для него весьма невыгодные последствия. Сказанное о завоеваниях в значительной степени относится и к колониям. Колонии суть отдельные территории, или вовсе не заселенные, или заселенные племенами, стоящими на низшей степени культуры, куда переселяются граждане для постоянного жительства. Здесь возникают два вопроса: 1) до какой степени нужны колонии и 2) как их устроить? Колонии создаются большею частью из экономических соображений: они составляют источник богатства. Чем более покоренная страна изобилует естественными произведениями, чем более она представляет выгод для торговли, тем более она привлекает к себе поселенцев. К этому присоединяются иногда и политические виды: богатые области умножают силы государства. По своему выгодному положению на земном шаре колонии могут доставить не только торговые пути, но и опору для морского владычества и для действия на соседей. Но колонии требуют жертв: с одной стороны, они нуждаются в защите, с другой стороны, они отвлекают силы страны, переманивая к себе поселенцев. Когда же покоренная страна заселена воинственными племенами, нужны значительные усилия со стороны владычествующего государства, чтобы покорить их прочным образом. Франция испытала это в Алжире. Если колония, как обыкновенно бывает, отделена морем от метрополии, то защита ее требует морских сил. Поэтому они всего более сподручны большим морским державам, которые в состоянии посылать свой флот по всем концам мира. Колонии же мелких государств при первой войне попадают в руки более сильных соперников; таким образом, уничтожаются плоды долголетних усилий и жертв. Так исчезла большая часть колоний португальских и французских. Та же судьба постигла и значительную часть голландских колоний. Все это досталось владычествующей на море державе – Англии. В последние годы во Франции происходили оживленные споры насчет расширения колониальных владений. В настоящее время все более или менее значительные морские государства, как бы взапуски друг перед другом, стараются овладеть свободными пространствами земного шара и поделить их между собою. Этим думают открыть новый сбыт для торговли и приготовить почву для возрастающего народонаселения. Первоклассной державе, как Франция, трудно отстать от других, тем более что основание колоний имеет затягивающее свойство: каждый шаг влечет за собою дальнейшие, не всегда желательные, но неизбежные. Противники расширения не без основания указывают на то, что этим способом отвлекаются силы, необходимые для внутренней обороны. После постигшего ее погрома, имея под боком могучего соседа, увенчанного победами, и открытую границу, Франция принуждена постоянно стоять настороже и приносить величайшие жертвы для поддержания своих военных сил, не отвлекаясь дальними предприятиями. Указывают и на то, что при первой войне все эти с трудом приобретенные колонии могут разом попасть в руки врагов. Против этого защитники колониальной политики возражают, что держава, играющая такую историческую роль, как Франция, не может ограничиваться настоящим днем, упуская из виду будущее. Если она останется на месте, когда все кругом расширяется и растет, она неизбежно понизится в ряду народов и закроет всякие дальнейшие пути будущим поколениям. При таких условиях выбор, очевидно, зависит не столько от политических расчетов, для которых будущее остается всегда гадательным, а от веры в силы своего народа. Страна, занимающая в мире первенствующее положение, не может низойти с этой ступени, не сделав, может быть, даже излишних жертв, чтобы на ней удержаться. Только история может разрешить этот вопрос. Кроме значительной траты денег и людей, удержание колоний требует и выселения известной части народа, притом самой энергической и предприимчивой. Если есть избыток населения, такая эмиграция бывает полезна. При таком условии колонизация становится существенною потребностью государства. Она представляет как бы естественное его расширение; этим способом культура страны разносится по отдаленным берегам. Такое именно явление представляют нам древние греческие государства. Для них колонии были источником сил и богатства. Но при других условиях выселение значительной части граждан может вести к истощению государства. Разительный пример в этом отношении представляет Испания. После открытия Америки все, что было в Испании энергического и любящего свободу, отправилось искать приключений на новом материке. Истощенная страна подпала под гнет самого удушливого деспотизма. А между тем и колонии не были счастливы; только вместо деспотизма в них водворилась анархия. Элементы свободы и порядка, которые в совокупности могли бы упрочить разумный государственный быт, будучи разъединены, породили противоположные крайности и общий упадок сил. Совершенно иное зрелище представляет англосаксонское племя. Оно как будто по преимуществу предназначено для колонизации. В нем, во всех слоях, господствует тот дух личной инициативы и предприимчивости, который для этого всего более нужен. Оно высылает своих сынов во все концы мира, везде основывает обширные колонии, а между тем зерно остается столь же крепким, как и прежде. Таким образом, в вопросе о колонизации весьма многое зависит от свойств племени. Замечают, что из всех европейских народов французы менее всех имеют способность к колонизации. Они неохотно выселяются и скорее склонны подчиняться правительственному руководству, нежели действовать по собственному почину, а в колонизации требуется именно обратное. Плодотворное проложение новых путей есть дело личной предприимчивости. Однако и государственное устройство оказывает при этом свое влияние. Аристократические государства обнаруживают особенную способность к колонизации. Здесь низшие и средние классы, не находя надлежащего простора в отечестве, ищут новых поприщ для деятельности в покорении других стран. Колонии служат самою сильною поддержкой английской аристократии. В них младшие сыновья обретают доходные места, которые вознаграждают их за лишение отцовского наследства. Там занимают высокое положение те, которые в Англии не допускаются в высшие общественные сферы. Туда, наконец, устремляются бедные, обделенные землей. Нередко и самое покорение туземных племен бывало делом частной предприимчивости: Америка была завоевана искателями приключений. Но самый разительный пример представляет покорение двухсотмиллионного населения Индии английскою Ост-Индскою компанией. Правительство давало только привилегии; остальное было совершено частными средствами. Торговые выгоды с избытком вознаграждали приносимые жертвы. Для государства такой способ приобретения представляет то несомненное преимущество, что от него не требуется никаких трат и усилий. Оно не втягивается в ненужные войны, не идет далее того, что материально полезно. Но зато меркантильный расчет стоит здесь на первом плане, часто в ущерб не только частной, но и политической нравственности. Громкие процессы Клайва и Варрен-Гестингса обнаружили те ужасы, которые некогда творились агентами Ост-Индской компании. И на наших глазах разбойническое нападение на Трансвааль показало, что в настоящее время, так же как и прежде, торговая выгода не останавливается ни перед чем. Но в наше время, по крайней мере, невозможна уже прежняя тайна. Все скорее выходит наружу. Там, где доходы не вознаграждают убытков или требуются силы, превосходящие частные средства, покорение туземцев становится по необходимости делом правительства. Тут ему приходится рассчитывать, насколько расширение владений может вознаградить его за производимые траты. Но, как указано выше, именно этот расчет представляет величайшие трудности, ибо выгоды отдаленного будущего всегда остаются гадательными, и к материальным расчетам присоединяются идеальные соображения, как-то: цивилизующее призвание великого народа, которое не поддается математическим выкладкам. Во Франции со времени завоевания Алжира не раз возникали прения насчет выгод, приносимых этою колонией. Многие утверждали, что лучше ее покинуть, так как она не вознаграждает и никогда не может вознаградить постоянной траты денег и людей. Однако, выгода приморского положения, расчет на будущее и в особенности чувство национальной гордости всегда склоняли весы в пользу сохранения приобретенного. Великой державе в особенности трудно покинуть завоевание, на которое потрачено много денег и людей. Тем необходимее величайшая осмотрительность, прежде нежели пускаться в новые предприятия. Италии пришлось жестоко поплатиться за стремление основать обширную колонию в Африке. Государству, которого финансы находятся в самом плачевном положении, в котором платежные силы народа напряжены до крайности, пускаться в отдаленные предприятия есть верх неблагоразумия. При настоящих условиях Италии всего выгоднее было бы покинуть Эритрею; но этому мешает чувство национальной гордости, которое в политике играет первенствующую роль. Нередко, однако, государство волей или неволей бывает вовлечено в новые предприятия. С дикими народами, привыкшими к независимой и воинственной жизни, трудно жить в мире. Беспрерывные нападения влекут за собою отместку; нужно обуздать дикарей, а обуздать их нельзя иначе как покорением. Этим способом государства затягиваются в войны, которые с первого взгляда представляются вовсе не желательными. Так совершилось у нас покорение Кавказа; так расширились и наши владения в Туркестане. В силу такого же рода обстоятельств Франция совершила завоевания Тонкина и Мадагаскара. Но в таком случае надобно устремить все свое внимания на то, чтобы новое приобретение поглощало как можно менее сил и средств. Это достигается главным образом благоразумным устройством управления. Способы управления колоний могут быть разные. В прежние времена самым обыкновенным делом было предоставление управления торговым компаниям. Это практикуется даже и теперь. Торговой компании, завоевавшей Родезию, Англия предоставила управление этою страной. Но если в совершенно диких местностях такой способ управления может быть допущен, то в упроченных колониях, особенно при значительной эмиграции из метрополии, он представляет весьма существенные невыгоды. Частная компания всегда имеет ввиду свой барыш, а не пользу колонии. С туземцами она обходится без всякого зазрения совести; граждане же собственного государства, выселяющиеся в колонию, подчиняются не общественной, а частной власти, преследующей исключительно коммерческие цели. При расширении владений нередко требуются и политические соображения, к чему частная компания совершенно неспособна. Вторжение в Трансвааль показывает, к каким осложнениям может вести подобная система. Даже Ост-Индская компания, завоевавшая многомиллионное население, в конце концов оказалась неспособною совладать с своею задачей. Вследствие последнего грозного восстания в Индии она была лишена своих привилегий. Но и правительственное управление может быть разное. Когда покоренная страна имеет уже свою более или менее прочную племенную или государственную организацию, всего лучше установить протекторат. Это имеет ту весьма существенную выгоду, что от владычествующего государства требуется гораздо менее издержек, а туземцы остаются при знакомых и привычных им условиях жизни, а потому более довольны. Легче держать в повиновении правительство, нежели целый народ. Такой протекторат установлен Францией в Тунисе, и это имело самые благие последствия. Если же племенное устройство так шатко, что не представляет достаточных гарантий, или по каким-либо иным обстоятельствам протекторат невозможен, приходится устраивать собственное управление – военное или гражданское. Оба имеют свои весьма значительные невыгоды. Военное управление ведет к произволу, гражданское – к бюрократическому формализму. Первое совершенно уместно там, где имеешь дело с воинственными племенами; в таком случае оно даже единственно возможное. От военных властей зависит умерять суровость этой системы и прилагать силу только там, где нужно. Можно сказать, что в этом отношении высшая культура, полагая глубокое разделение между победителями и побежденными, не только не способствует их сближению, но усугубляет рознь. Судьба североамериканских племен под владычеством англичан достаточно известна. Из европейских народов наименее культурные русские всего более способны сближаться с покоренными племенами и держать их в повиновении не одним страхом, но и общительностью. Это относится и к гражданскому управлению, которого существенные недостатки состоят в том, что, с одной стороны, оно требует больших расходов, а с другой стороны, оно давит туземцев и стесняет деятельность собственных граждан. На это всего более жалуются во Франции. Бюрократия составляет здесь язву колониальной жизни. Устранить это зло можно только там, где количество новых поселенцев достаточно велико для устройства местного самоуправления. В таком положении с самого начала находилась большая часть английских колоний в Северной Америке. Но так как здесь дело идет не только об управлении собственными делами, но и об отношении к туземным племенам, то метрополия, имеющая ввиду установление порядка вещей, основанного на справедливом уважении к правам и интересам последних, не может отказаться от большего или меньшего контроля, смотря по обстоятельствам. Она не может терять из виду и собственную связь с колонией. Последний вопрос ставится особенно резко, когда население колонии увеличивается и в ней является стремление к самобытной жизни. В таком случае здравая политика предписывает сохранять связь политическую, уничтожив связь административную. В этом отношении образцом может служить колониальная политика Англии. Отторжение Соединенных Штатов послужило ей уроком. Теперь все сколько-нибудь значительные колонии получают свои отдельные парламенты, облеченные законодательною властью, с ответственным перед ними министерством. Губернатор же, стоящий во главе исполнительной власти, назначается английским правительством. Этим способом сохраняется политическая связь при полном внутреннем самоуправлении. Но нужно сказать, что для такого рода отношений нужна вся эластичность английской конституции, предоставляющей самый широкий простор свободе. В Испании и Франции колонии посылают своих представителей в парламенты метрополий; но это далеко не имеет тех выгод, как английская система. Нынешнее восстание в Кубе показывает, как мало такой порядок вещей удовлетворяет колонистов. Только при широком внутреннем самоуправлении колония перестает быть предметом вымогательств и притеснений со стороны присылаемых из метрополии правительственных агентов, которые, благодаря отдаленности края и особенности условий, обыкновенно пользуются почти полною безнаказанностью. Можно сказать, что английская система, сохраняющая самостоятельность присоединяемых областей и дающая им возможность развиваться свободно, составляет венец политики приобретений. ГЛАВА III. ПОЛИТИКА НАРОДНОСТИ Мы рассматривали народность с точки зрения юридической, этнографической и исторической(63). Теперь нам предстоит рассмотреть ее с точки зрения политической: при каких условиях и какими путями народность организуется в государство?
Мы видели, что народность составляет главное основание государства, то, что дает ему внутреннее, живое единство. Связанный духовным общением, единством языка, нравов, религии, народ естественно стремится образовать одно политическое целое. И с точки зрения правительственной легче связать части одного народа, нежели различные народности, друг другу чуждые, а нередко и враждебные, имеющие каждая свои особенности и свои стремления.
Вследствие этого большая часть государств, и древних и новых, возникали, опираясь на известную народность. Теократические государства Востока создавались завоеваниями воинственного племени, одушевленного верою в национального бога, владычеству которого они покоряли другие народы. Менее обширные классические государства организовались на основании естественного племенного единства. В новое время процесс представляется более сложным. Нашествие варваров произвело смешение племен, которые раздробились на мелкие союзы, не связанные общею политическою связью. Государства нового времени, а с ними и новые народности, вырабатывались из этого хаотического состояния трудным и медленным путем, постепенным соединением рассеянных частей и сплочением их воедино. Этот процесс политического объединения, в котором создавалась и самая народность, был главным образом делом абсолютных монархов, которые явились собирателями земли. Им предстояло уничтожить самостоятельность мелких местных союзов и слить их в одно цельное государственное тело. В этот период созидания государств абсолютные монархии играют поэтому первенствующую историческую роль. Типическими их представителями можно считать Францию и Россию.
Однако при этом постепенном образовании государств не имелось ввиду ясно сознанной цели – собрать воедино рассеянную народность. Обыкновенно преследовались цели чисто правительственные: приобретение новых областей, увеличение могущества князя, как для защиты от внешних врагов, так и для умножения внутренней силы. Но монархи руководствовались при этом верным инстинктом, соединяя области, естественно связанные друг с другом и которые поэтому легче было сплотить в одно тело и подчинить единой власти. Развивающееся сознание народности шло на встречу этим стремлениям. Там, где оно было слабее и, напротив, крепче была самостоятельная жизнь отдельных областей, там не удалось создать единого политического тела. Народность осталась разделенною на самостоятельные государства. Такова была судьба Италии и Германии.
С другой стороны, вследствие преобладания правительственных целей являлись и чисто искусственные комбинации. Частные способы приобретения земель, как-то: наследство, брак, нередко и завоевания, соединяли в одно политическое тело совершенно различные народности. Типом такого искусственного соединения является Австрия. Конечно, для того чтобы такое политическое здание могло держаться долго и прочно, надобно, чтоб этому способствовали самые естественные условия. Когда племена перемешаны друг с другом и область одного вторгается в область другого, разделить их чрезвычайно трудно. Слабость каждой отдельной части и географическое их положение побуждают их искать опоры друг в друге или подчиняться общей власти. Пример такой естественной связи различных народностей представляет Швейцария. Здесь три различных народности: немецкая, французская и итальянская, вследствие географического положения издавна связаны друг с другом и образуют общий политический союз, сохраняя каждая свою самостоятельность. Точно так же и различные народности Австрийской империи тяготеют к общему центру вследствие неспособности устроить самостоятельную политическую жизнь, а в иных случаях и вследствие потребности иметь опору для подавления других, подчиненных народностей. Однако далеко не всегда такие естественные группировки и тяготения принимались в соображение при создании или увеличении государств. До новейшего времени преобладающим началом было право силы; господствовала политика захватов, которая воздерживалась только соображениями равновесия. На Венском конгрессе менее всего имелись ввиду желания или польза подвластных населений. Народы распределялись между государями по обширности территории и количеству душ. Принимались в расчет главным образом отношения сил и интересов могучих держав. И в наше время отторжение Эльзаса и Лотарингии от Франции показывает, что право силы остается решающим началом в международной политике, что, впрочем, неизбежно там, где независимые державы, не имеющие над собою высшего судьи, приходят друг с другом в столкновение. Где нет высшей власти, всякий вопрос в конце концов решается силою. От победителя зависит более или менее умеренное пользование своим правом, и практика показывает, что в этих случаях чувство справедливости и внимание к пользе побежденных менее всего принимаются в соображение.
Злоупотребление правом силы не проходит, однако, даром. Искусственные соединения, идущие наперекор непреоборимым жизненным стремлениям подвластных, имеют свои весьма существенные политические невыгоды, с которыми приходится считаться. Недостаточно покорить чужую область или народность; надобно постоянно держать ее в повиновении, а это иногда требует такого напряжения сил, которое не окупается полученными выгодами. Отсюда беспрерывные затруднения и во внутреннем управлении, и во внешней политике. Эти затруднения растут, по мере того как общественные силы крепнут и выдвигаются на первый план, а именно это составляет явление новейшего времени. Искусственные сочетания держатся лишь силою власти, а потому представляются более или менее надежными, только пока вся жизнь государства сосредоточивается в правительстве. Таково было положение европейских народов в период абсолютизма, пока нужно было создавать и укреплять государство. Но с дальнейшим развитием выдвигаются другие задачи. Общественное сознание зреет; является потребность внутреннего преуспеяния; предъявляются требования свободы. Французская революция провозгласила как общее начало, что всякий народ имеет право сам устраивать свою судьбу, и хотя собственные ее подвиги весьма мало соответствовали теоретическим ее учениям, семена их глубоко запали в западноевропейские общества. Самые насилия, совершенные как революционными войсками, так и Наполеоном, вызвали реакцию народного чувства во имя свободы. Повсюду пробудилось сознание самостоятельности народного духа и народных особенностей. Это сознание было возведено в общую идею развитием философии, которая поняла народность как известную форму или ступень всемирного духа. Уже в первую половину XIX века эта идея носилась в общем сознании, а во вторую половину она перешла на практическую почву. Начало народности сделалось главным двигателем европейской политики; во имя него была пересоздана карта Европы.
Можно спорить о том, насколько каждая народность имеет право на самобытное существование; но ввиду очевидных фактов невозможно не признать, что народность составляет один из важнейших элементов политической жизни. А потому предстоит рассмотреть, при каких условиях народ может иметь притязание на самостоятельность, какие для этого могут употребляться средства и какой политики должны держаться государства, которых интересы в ту или другую сторону затрагиваются этими стремлениями.
Очевидно, что не всякое племя способно образовать из себя государство. Чтобы занимать самостоятельное место в ряду других, надобно иметь достаточную внутреннюю и внешнюю силу, чтоб стоять на своих ногах и охранять свою независимость. Государство не есть произведение природы, как физическое лицо: это – искусственная личность, создаваемая историей и призванная играть известную роль на мировом поприще. Первое и главное его основание составляет собственная сила, а для того, чтоб эта сила создалась, нужен целый ряд внутренних и внешних условий.
Внутренними условиями служат крепость народного духа и способность организоваться. Чтоб образовать самостоятельное политическое тело, необходимо прежде всего, чтобы в обществе существовало единодушное к этому стремление, а это есть дело духовных сил, лежащих в глубине народного сознания. Новейшее время представляет в этом отношении назидательные примеры. Ни в чем, может быть, прогрессивное развитие человечества не высказывается так явно, как в выступлении на историческое поприще народного сознания в самых различных племенах. Греция, Италия, Германия, славянские народности возродились в течение нынешнего столетия. Главную роль в этом пробуждении играет литература, которая получает через это политическое значение. Литературою пробуждается в народе сознание своего единства и любовь к своим особенностям. Она зажигает в сердцах тот священный пламень, который неотразимо влечет народ к требованию самостоятельного существования. И это действие не знает никаких политических преград. Нет цензуры, которая способна была бы заглушить веяние народного духа. Самые суровые меры австрийского правительства во времена Меттерниха не в состоянии были остановить рост славянских народностей. Лексиконы, исторические изыскания, согретая любовью к родине поэзия – все воспламеняет сердца и увлекает их с неудержимою силой. Чем строже цензура, тем сильнее возбуждается ненависть к господствующему порядку. Всякий намек схватывается на лету и передается из уст в уста. Против такого рода духовных движений полицейские меры совершенно бессильны.
Но мало одного национального движения; надобно, чтобы к этому присоединялись другие условия. Важным фактором является географическое положение страны, дающее ей возможность выделиться из других и образовать самостоятельное целое. Племя, стесненное между другими, особенно входящее в состав крупной державы, с трудом может добиться независимого существования. Еще большим препятствием внутреннему единению служит смешение племен. Там, где различные народности так перемешаны друг с другом, что отделить одну от другой нет никакой возможности, там национальное движение всегда встретит неодолимые преграды. Если преобладающая народность оказалась настолько могущественною, что она в состоянии была покорить смешанные с нею племена и образовать самостоятельное государство, то она тем самым заявила себя историческою силой, которая держится на своих ногах и способна отстаивать свое существование. Такова, например, Венгрия. Однако и она принуждена опираться на Австрийскую империю. Если же господствующее племя малочисленно и как бы заброшено среди других, оно неизбежно подпадает под чужое владычество. Таково, например, положение Остзейского края. Горсть немцев, некогда покорившая латышские племена, оторванная от остального народа, могла держаться только при средневековых порядках. С возникновением новых государств она неизбежно должна была подчиниться владычеству могучих соседей, сначала Швеции, а потом России. Ни о самостоятельном политическом существовании, ни о соединении с Германией тут не может быть речи. Наконец, важнейшим условием внутренней силы является способность организоваться. Одних духовных стремлений мало для практической деятельности. Надобно, чтобы народ, ищущий политической независимости, во-первых, умел драться, а во-вторых, умел образовать более или менее прочное правительство, соединяющее вокруг себя лучшие силы страны. Народ, лишенный военных способностей, не может иметь притязания на государственное существование, ибо государство, как державное тело, должно отстаивать свои права собственною силой. Это – первое условие независимости. Затем, он должен выработать из себя крепкую власть, которой все беспрекословно подчиняются, ибо первый признак государства состоит в установлении единой, господствующей над всеми верховной власти. При возникновении новых государств такая власть вдвойне необходима. Издавна отмеченные летописцами постоянные ссоры славян между собою всего более содействовали тому, что они все почти должны были подчиниться чужеземному владычеству. Только там, где вотчинное начало приобрело достаточно силы, чтобы сделаться центром государственной жизни, могло образоваться независимое и прочное государство. Отсюда, вообще, великое значение вотчинного начала при возникновении европейских государств. Внутренние распри средневековых вольных общин и аристократических сословий служили существенным препятствием устройству крепких политических тел.
Эта способность организоваться является важнейшим условием и для приобретения внешних союзов. Редко подчиненная народность может обрести независимость без чужой помощи. Владычествующее государство имеет за себя и организованные военные силы, и упроченный временем государственный порядок, и множество связанных с этим порядком интересов, и наконец, признание других. Против всего этого трудно бороться. Самые героические подвиги нередко бывают тщетны. Но когда народность, стремящаяся к самостоятельному существованию, выказала и военные и политические способности, когда геройская борьба, руководимая прочно организованною властью, длится в течение нескольких лет, она волею или неволею привлекает к себе сочувствие других народов и государств, которых интересы замешаны в происходящей борьбе. Тут оказывается новая политическая сила, с которою надобно считаться и которая может служить опорой в международных отношениях.
Таково именно было положение Греции во время борьбы за независимость. Она выставила не только ряд героев, прославивших ее имя на поле битвы, но и замечательных государственных людей, которые руководили внутренними делами и были посредниками между восстающим народом и европейскими правительствами: таковы были Каподистриа, Маврокордато, Колетти. Общественное мнение Европы с пламенным сочувствием следило за геройскими подвигами христианского народа, стремившегося свергнуть с себя вековое иго мусульманского варварства. Классические предания Древней Греции поддерживали общее одушевление. Поэты и публицисты взывали к самым возвышенным чувствам образованных обществ. Отовсюду стекались и люди, и материальные средства. Наконец, самые правительства были увлечены общим потоком. Тут боролись начала и интересы двоякого рода. С одной стороны, принцип легитимизма, господствовавший среди европейских держав, препятствовал оказанию помощи подданным, восстающим против законного правительства. В особенности этой точки зрения держалась Австрия, которой самое существование связано было с сохранением установленного порядка на Балканском полуострове. Пример Греции мог быть заразителен и для собственного ее разноплеменного населения. С другой стороны, требования человеколюбия, сочувствие христианскому народу, стремящемуся к освобождению от варварского ига; наконец, для некоторых держав, политический интерес, состоявший в ослаблении Оттоманской империи; все это побуждало европейские правительства оказать поддержку восстанию. Благодаря героическому постоянству Греции последняя точка зрения наконец взяла верх. Наваринское сражение положило конец турецкому владычеству, а война 1828 года окончательно упрочила независимость Греции.
В совершенно ином положении находилась Болгария, когда Россия шла на ее освобождение. В то время болгары не выказали еще ни боевых, ни политических способностей. Предпринимая это дело, русское правительство руководилось, с одной стороны, сочувствием к угнетенным и негодованием, которое было возбуждено в европейском мире ужасами болгарской резни, с другой стороны, вековою политикой России, которая стремилась расширить свое влияние на Балканском полуострове, покровительствуя подвластным Турции племенам. Но при полной неизвестности относительно того, что могла дать Болгария, война все-таки была начата несколько необдуманно; цель ее оставалась в полном тумане. Еще менее согласно с требованиями политики было заключение Сан-Стефанского договора: создавалось значительное государство из совершенно неведомых материалов. Берлинский трактат ввел эти условия в более скромные границы, и если русское общественное мнение ополчилось против сделанных на нем уступок, то это обнаруживало только недостаток в нем политического смысла: национальное самолюбие брало верх над хладнокровным расчетом. Надобно было сперва устроить малую Болгарию и предоставить времени довершить начатое дело. Болгары действительно показали себя способными к государственной жизни: в войне с сербами они выказали боевые способности, а в последующее за тем время они проявили значительный политический смысл, только не в пользу освободившей их державы, а в ущерб ее интересам. Как бы ни судили с нравственной точки зрения о политической деятельности Стамбулова, нет сомнения, что он выказал себя замечательным государственным человеком. Возвращение князя, схваченного ночью вследствие гнусного заговора и вывезенного тайком за границу, показало в нем гражданина, дорожащего законным порядком и твердо стоящего против всяких революционных козней; затем, умение соединить вокруг себя все лучшие силы страны и твердою рукой направлять народное собрание; создание прочного правительства при самых трудных условиях, при явно враждебном отношении покровительствующей державы и беспрерывных кознях, которые учинялись партией, возлагавшей свои надежды на поддержку России и не пренебрегавшей ни восстаниями, ни тайными убийствами; выбор князя, никем не признанного, и умение, в течение семи лет удержать его на месте, лавируя между противоположными интересами крупных европейских держав; все это обличает политического деятеля с выдающимися способностями. Жестокость мер, к которым ему приходилось прибегать, в значительной степени вызывалась опасностью положения и способами действия его противников, которые не гнушались никакими средствами. Всякие попытки террора снизу всегда имели и будут иметь последствием террор сверху; а в полудикой стране, целые века страдавшей под варварским гнетом и едва нарождающейся к государственной жизни, подавление революционных козней поневоле принимает характер жестокости. Сам Стамбулов, позорно преданный правительством, которое он создал, пал наконец жертвой убийц; но совершенное им дело принесло свои плоды. Благодаря ему Болгария получила прочный политический порядок; она сделалась не орудием только в чужих руках, а самостоятельною силой, с которою надобно считаться. В этом отношении результаты войны 1878 года оправдались; но они вышли совсем не те, которые ожидало от них русское правительство. Собственная наша политика в этом деле может служить скорее предостережением, нежели примером. Она показывает, что, когда начинаешь войну, надобно знать, к какой цели идешь и какими материалами располагаешь; а когда вызвана к жизни новая народность, надобно уметь с нею обращаться, а не считать ее просто покорным орудием своей воли в расчете на ее благодарность. Политика состоит прежде всего в искусстве управлять людьми, не полагаясь на их чувства, а понимая их интересы и стараясь направить их в свою пользу.
Если Греция и Болгария могут служить примерами народностей, которые, можно сказать, возродились из ничтожества благодаря обладанию военных и политических способностей, то Польша, напротив, представляет пример народности, которая пала вследствие полного отсутствия в ней политического смысла. Можно скорбеть о бедственном положении даровитого и образованного народа, лишившегося отечества; можно негодовать против беззастенчивой политики держав, которые поделили между собою владения слабого соседа без малейшего на то повода, просто во имя права силы; но, глядя на эти события с политической точки зрения, нельзя не сказать, что падение Польши было вызвано совершенною ее политическою неспособностью. Политик должен стараться выяснить причины явлений, и эти причины он часто находит в превратном способе действий государственных людей. И в XVII и в XVIII веках, единственная цель польской аристократии, казалось, состояла в том, чтоб ослабить государство. Нелепая конституция, представлявшая только организованную анархию, уничтожение войска из опасения усилить власть короля, притеснение подвластных и своеволие шляхты, беспрерывные внутренние раздоры, вызывавшие вмешательство соседей, – все это могло иметь последствием только полный внутренний упадок. И это происходило именно в то время, когда соседние государства крепли и усиливались под управлением неограниченных монархов, направлявших всю свою политику к умножению государственных сил. Результатом этого положения был первый раздел Польши. Тогда, из ненависти к России, поляки возложили все свои надежды на Пруссию, для которой они были только игрушкой и которая, в сущности, была их главным врагом. Это привело ко второму и третьему разделу. Раздавленная страна приобрела, однако, неожиданного покровителя в лице императора Александра Первого. После великих европейских войн, по его настоянию, Царство Польское было восстановлено. Оно получило и собственное войско, и даже представительные учреждения, о которых и не мечтали соседние народы. Но вместо того, чтобы дорожить этими приобретениями и понимать всю непрочность своего положения среди окружающих их великих держав, поляки проводили время в мелочной оппозиции, по вопросам, не стоившим внимания здравомыслящего политика. Наконец, безумная революция 1830 года уничтожила все дарованные льготы. Ребенок мог бы понять, что слабой Польше, окруженной враждебными ей могучими державами, не совладать с силами России. Но увлеченные революционным потоком, вызванным Июльскими днями, поляки ничего не видели и не понимали. Они ринулись в безнадежную борьбу без всякого серьезного повода и, разумеется, пали. Тридцатилетний суровый гнет был наказанием безумной попытки. Затем еще раз им представился случай возродиться к новой жизни под управлением монарха, одушевленного самыми благими и либеральными стремлениями, готового дать им все, что было совместно с интересами России. В маркизе Виелопольском они нашли и государственного человека, способного быть руководителем по этому пути. И все это опять самым безумным образом было отвергнуто. Внутренние раздоры парализовали всякое политическое действие. Граф Замойский шел наперекор маркизу Виелопольскому; России в глаза брошен был вызов заявлением, что поляки не довольствуются принадлежащим им Царством Польским, а намерены требовать и древнерусских областей, вошедших в состав Великого княжества Литовского. Наконец, бессмысленная и свирепая революция 1863 года положила конец всяким либеральным начинаниям. Революционная партия думала тайным террором достигнуть своей цели. Но и тут террор снизу мог только вызвать террор сверху; революция без большого труда была подавлена русскими войсками; несбыточные надежды на помощь европейских держав оказались тщетными, и Польша окончательно пала жертвою собственного политического бессмыслия. Таков приговор, который должен произнести над нею политик, беспристрастно наблюдающий явления государственной жизни. Политическая роль ее не кончена; народ, живший историческою жизнью, богато одаренный природою и одушевленный несокрушимою любовью к отечеству, не исчезнет с лица земли. Покоряясь внешней силе, польский народ сохранил свою духовную самостоятельность. С ним придется еще считаться. Но человек, сочувствующий Польше и желающий ее возрождения, не может не сказать, что оно возможно лишь под тем условием, что уроки истории послужат ей на пользу. Поляки должны убедиться, что для самостоятельной жизни недостаточно одних пылких стремлений; нужен еще здравый политический смысл, понимание своего положения и умение пользоваться обстоятельствами. Без этого для народа нет будущности.
Из приведенных примеров ясно, что надежда на чужую помощь всегда бывает очень гадательна. Надобно, чтоб интерес иностранной державы совпадал с требованиями стремящейся к освобождению народности. Там, где есть несколько соперничествующих держав, которых интересы идут врозь, действие неизбежно парализуется. Это именно было причиною поддержания Оттоманской империи. Соперничество европейских держав требует сохранения неприкосновенности Турции. Поэтому стремления подвластных народностей встречают так мало поддержки. Только там, где Россия, пользуясь обстоятельствами, могла действовать либо одна, либо в союзе с другими заинтересованными державами, она шаг за шагом завоевывала большую или меньшую самостоятельность для подчиненных племен и вместе расширяла сферу своего влияния. Но Восточная война положила предел одностороннему действию и воздвигла сильные преграды русскому влиянию. При таких условиях внутренние силы приобретают решающее значение. Дальнейшая судьба народов Балканского полуострова зависит главным образом от собственного их преуспеяния и от их способности утвердить у себя прочный государственный порядок. Вообще, освобождение племен, находящихся под вековым чужеземным владычеством, есть дело медленного и многотрудного исторического процесса, в котором постепенное внутреннее развитие соединяется с изменчивою игрой внешних обстоятельств.
Гораздо выгоднее положение народности, которая внутри себя имеет уже упроченное государство, составляющее центр, к которому можно примкнуть и около которого можно группироваться. То есть составляет первое условие успеха. Таково именно было в новейшее время уже признанный всеми вождь и организованная сила, а это положение Италии и Германии. Однако в обоих случаях как условия, так и способы действия были совершенно различны.
Центром итальянского движения был Пиэмонт, государство второстепенное, не обладавшее достаточною силой, чтобы побороть могущество Австрии. Главною его нравственною опорой была общая ненависть к чужеземному игу. Это чувство соединило итальянцев и заставило их столпиться около национального знамени, когда оно, в 1848 году, было поднято сардинским правительством. Увлеченный общим потоком, Пиэмонт объявил Австрии войну; было провозглашено, что Италия сама совершит свое освобождение (Italia fara da se). Скоро, однако, оказалось, что одного народного энтузиазма недостаточно для победы. Наварское сражение положило конец всем этим увлечениям. Пришлось начинать дело сызнова, идти шаг за шагом, руководствуясь уже не мечтами, а зрело обдуманною политикой. К счастью для Италии, нашелся государственный человек первой величины, который, подобно Фемистоклу, знал, каким образом из маленького государства можно сделать большое. Нашелся и король, который понял и поддерживал политику своего министра, представляя в лице своем национальное знамя, к которому обращались люди самых различных свойств и направлений – от строгих консерваторов до рьяных республиканцев.
Задача и тут предстояла двоякая: внутренняя и внешняя. Внутренняя политика состояла в том, чтобы привлечь к себе общее доверие и соединить вокруг себя лучшие силы Италии, отвлекая их от революционных партий. Ненависть к чужеземному игу, естественно, возбуждала революционные стремления, и, по обыкновению, крайняя партия волновалась в пустоте, проповедовала самые радикальные теории, действовала тайными заговорами и производила бесплодные восстания, не рассчитывая цели и средств. Надобно было ввести это неопределенное брожение в правильное русло, дать исход национальному чувству, заменить революционную организацию правительственною силой. Средством для этого служила откровенно либеральная политика, которая, под знаменем конституционной монархии, умела сочетать крепость правительственной власти с широкою свободой. Кавур в этом деле был мастер. Он твердо держался конституционного порядка, который один в состоянии был соединить и направить к общей цели разрозненные элементы национальной жизни. Если в эпоху возникновения новых европейских государств абсолютные монархи были зиждителями политического единства, то с развитием общественных элементов чисто правительственная связь становится недостаточною; в наше время дело национального объединения может быть совершено только с помощью свободы. Новейшие события доказывают это с полною очевидностью.
Положение сардинского правительства осложнялось отношениями к другим государствам. Нельзя было поднимать национальное знамя, не затрагивая интересов других итальянских князей, которым национальное единство грозило падением. К счастью для Пиэмонта, он не имел между ними соперников; но тем враждебнее они относились к малоскрываемым стремлениям его государственных людей. Самые международные отношения требовали крайней осторожности. Не нарушая мира и не возбуждая против себя грозного союза, нельзя было поднимать национальный вопрос. Можно было касаться его лишь в самых общих выражениях, указывая в особенности на практические затруднения существующего порядка. В глазах европейских правительств, заинтересованных в сохранении установленного трактатами распределения сил, извинением политики Пиэмонта выставлялось то, что без этого Италия неудержимо отдавалась в руки революционной партии, которой влияние росло по мере того, как слабела надежда на правительство. Но парализовать революционную партию, взявши ее дело в свои руки, значило заменить тайную революцию явной, следовательно более опасной для заинтересованных властей. Нужно было необыкновенное политическое искусство, чтобы лавировать между всеми этими подводными камнями, сохраняя должную меру, соображая цели со средствами, поддерживая движение, но не забегая слишком далеко вперед и тем не компрометируя собственного дела. Легко возбуждать революционные страсти, но нелегко сдерживать и направлять их к предположенной цели. И в этом отношении сардинское правительство обнаружило изумительное искусство.
Однако и всего этого было мало. Одними собственными силами Италия все-таки не могла освободиться от чужеземного ига. Нужно было найти внешнюю опору. Ее дал император французов, который был истинным основателем итальянского единства. Собственно для Франции начало народности не представляло никакого интереса. Сама Франция была давно объединена, и новый принцип мог только усилить соседей в ущерб ее собственному положению в Европе. На это указывали дальновидные старые французские государственные люди. Но Людовик-Наполеон был мечтатель. Превратности его судьбы уклоняли его от путей благоразумной политики. Возведенный внезапно на высоту величия, после молодости, проведенной вбесплодных мечтаниях и попытках, он думал пересоздать всю карту Европы на основании новых начал. Ему мерещился союз латинских народов под главенством Франции; в своих планах он захватывал даже Америку. Советы осторожности не служили ни к чему; Австрии было заявлено, что отношения натянуты, и это заставило ее объявить войну. Но тут, несмотря на блестящие успехи французского оружия, явились грозные препятствия. Перед французским императором стоял знаменитый четырехугольник крепостей, за которыми скрывалась разбитая австрийская армия; Германия мобилизировала свое войско, а собственные военные способности императора оказались весьма слабыми. Он решился заключить мир, совершив дело только наполовину. Ломбардия была присоединена к Пиэмонту; но Венецианское королевство осталось за Австрией. Может быть, при данных условиях это был самый благоразумный исход, но это самое показывало, что дело было начато легкомысленно. Все надежды и страсти были напряжены до крайности, и вдруг их постигло разочарование, которое обратилось против самого виновника этого предприятия. Началась политика дерганий, всего менее достигающая цели: она всех раздражает и никого не привязывает. Италия была предоставлена себе, и тут опять она проявила необыкновенный политический смысл. Под влиянием возбужденных национальных надежд все мелкие правительства Италии низвергались одно за другим, и везде предъявлялось одно требование – присоединение к Пиэмонту, которое представляло единственную гарантию против внешней опасности. Папа пробовал навербовать иноземных волонтеров для подавления революции в своих владениях; сардинские войска рассеяли эти полчища. Экспедиция Гарибальди с горстью добровольцев низвергла неаполитинское правительство и приобщила весь юг Италии к Сардинскому королевству. Нет сомнения, что политика, руководившая этими движениями пиэмонтского правительства, противоречила началам международного права; но при ненормальном и возбужденном состоянии, в котором находилась Италия, трудно было действовать иначе. Предупредить революцию можно было только взявши дело в свои руки. Наконец, император французов принужден был уступить настойчивым стремлениям итальянцев. Первоначальною его целью было вовсе не объединение Италии, а образование союза государств с папою во главе; но события приняли неожиданный для него оборот. Ценою Савойи и Ниццы было куплено политическое единство освобожденной им страны. Оставалась Венеция, которая находилась еще в руках Австрии, и Рим, где французские войска охраняли главу Католической церкви, на которую опирался император французов в своей внутренней политике. Союз Италии с Пруссией довершил дело освобождения: победами прусаков Венеция была возвращена разбитым итальянцам. Сам Людовик-Наполеон, в непостижимом ослеплении, содействовал заключению этого союза, который рано или поздно должен был обратиться против Франции. Наконец, когда вследствие франко-прусской войны раздавленная Франция доведена была до полного бессилия, Рим сам собою достался в руки итальянского правительства. Так совершилось дело объединения, в высокой степени поучительное как политическими результатами, так и совершенными ошибками. Слепое орудие истории, император французов играл здесь роль того ученика, который знал магическое слово для вызова духов, но не знал, как их опять угомонить, и был наконец ими растерзан. Франция жестоко поплатилась за оказанную Италии помощь.
Насколько сам итальянский народ выиграл от этой перемены своей судьбы – это тоже вопрос, который можно рассматривать с разных сторон. Без сомнения, итальянцы приобрели независимость от чужеземного ига, внутреннюю свободу и почетное место среди европейских народов. Но эти высокие блага куплены ценою жертв, тяжелым бременем ложащихся на население. Италия истощена непосильными повинностями, которые требуются для поддержания ее европейского положения. Весьма может быть, что даже в недалеком будущем это искусственное единство разнородных частей заменится более свободным союзом, в котором чрезмерное напряжение сил уступит место мирному внутреннему развитию вокруг местных центров, созданных самою историей и носящих в себе лучшие ее предания. Мечты Людовика-Наполеона более подходили к истинным потребностям итальянского народа, нежели то политическое создание, к которому привели его события и которое поставило его на неправильный путь. Но для того, чтобы произошла подобная перемена, нужно, чтобы сама Европа уселась на новых основах. При существующем крайнем напряжении военных сил волей или неволей приходится тянуться за другими.
Не менее поучительна в политическом отношении история образования Германской империи. И тут национальное движение первоначально вызвано было ненавистью к иноземному владычеству. Наполеоновские войны пробудили в Германии сознание народности. Но в течение полустолетия оно оставалось достоянием либеральной партии. И крупные и мелкие германские правительства видели в нем опасность для существующего порядка и преследовали эти стремления всеми мерами. В революционном движении 1848 года они проявились наконец с неудержимою силой. Созван был Франкфуртский парламент, составленный из представителей всех немецких земель; воздвиглось даже временное имперское правительство в лице эрцгерцога Иоанна. Но скоро эти уступки, вынужденные страхом, были унесены наступившей реакцией. Германские государи отказались повиноваться имперскому правителю. Прусский король отклонил предложенную ему императорскую корону. Франкфуртский сейм пал, и создавшее его революционное движение рассеялось, по-видимому, без всяких результатов. Однако стремление к национальному единению глубоко коренилось в потребностях народного духа; рано или поздно оно должно было проявиться с новою силой. И тут требовался прежде всего политический руководитель, стоящий во главе организованного правительства. И здесь он явился в лице государственного человека первой величины, который понял потребности времени и задумал основать на них величие Пруссии. Он увлек за собою и старого монарха на совершенно не свойственный ему революционный путь. Мы видели, что с нравственной точки зрения те способы действия, к которым прибегал кн. Бисмарк, далеко не заслуживают одобрения; но в чисто политическом отношении нельзя не преклониться перед смелостью, прозорливостью и изворотливостью, с которыми он проводил свои замыслы.
Средства, который он употреблял для достижения своей цели, были вовсе не те, к которыми прибегал Кавур. Тот действовал путем свободы; Бисмарк хотел осуществить свою мысль кровью и железом. Он не искал чужой поддержки, а заключал союзы как равный с равными. Он не опирался и на общественное мнение, а, напротив, оказывал ему полное презрите. Главная задача состояла в том, чтоб увеличить военные силы Пруссии и сделать ее способною одолеть своих соперников. Для проведения этой политики, которой цели хранились в глубокой тайне, он вступил в открытую борьбу с парламентом и предпринял управление без утвержденного палатами бюджета. Нужно ли было, имея ввиду войну внешнюю, затевать войну внутреннюю и, вместо опоры, иметь в обществе врага – это вопрос, который, после совершившихся событий становится праздным. Государственный человек избирает тот путь, который указывается ему обстоятельствами. Во всяком случае, успех оправдал этот способ действия и разрешил столкновение. После победы противники помирились; но с тем вместе водворилась эра милитаризма, которая тяжелым гнетом ложится на весь европейский мир.
Главным препятствием к объединению Германии было соперничество двух великих держав. Надобно было прежде всего отделаться от Австрии. Ее заманили в ловушку: под предлогом защиты прав Шлезвиг-Гольштейна ее против воли вовлекли в войну с Данией, затем, когда Шлезвиг-Гольштейн был завоеван, затеяли ссору; ввиду войны заключен был союз с Италией; а когда все было готово, Германскому Союзу предложили созвать представительное собрание, основанное на всеобщей подаче голосов, и потребовали, чтобы в 48 часов германские государи, под страхом военной оккупации, дали свое согласие на это неслыханное предложение. Таким образом, в самую удобную минуту, по тщательном соображении всех внутренних и внешних условий, обеспечив себя союзниками и оградив себя от всякого внешнего вмешательства, прусское правительство возбудило войну, в которой и австрийские войска, и войска Германского Союза были сокрушены в кампании, веденной с изумительной энергией и быстротой. Военный гений Мольтке пришел на помощь политическому гению Бисмарка. Заключен был мир, в силу которого владения значительнейших государей Северной Германии, которых вся вина заключалась в том, что они не приняли прусских предложений и вздумали защищаться, присоединены были к Пруссии; присоединен был и Шлезвиг-Гольштейн, права которого прусское правительство шло защищать.
Остальные мелкие владельцы Северной Германии вошли в состав Северо-Германского Союза под прусскою гегемонией; с южными заключены были оборонительные и наступательные союзы против всякого внешнего врага. Австрия была выброшена из Германии; Пруссия сделалась главою всех немецких государств, а вместе одной из самых могущественных держав Европы. Оставалось довершить объединение, ставши во главе союзников против общего врага. Этим врагом была Франция, которой внезапное изменение европейского равновесия грозило неминуемой опасностью, хотя оно совершилось с согласия и даже с помощью совершенно отупевшего правительства. Рано или поздно война была неизбежна; но и ее надобно было подвести так, чтоб она произошла при самых благоприятных для Германии условиях. Прежде всего необходимо было обеспечить свой тыл. Естественным союзником Франции была Австрия, которая искала возмездия за поражение. Она была воздержана союзом с Россией, которая в этом случае поступила вопреки самым элементарным правилам политики, воспрещающей содействовать чрезмерному усилению соседней державы. Ценою отмены постановлений Парижского трактата о Черном море была куплена эта услуга. Затем, все ухищрения прусской политики были направлены к тому, чтобы подставить Франции ловушку и взвалить на нее самое вину в объявлении войны. Велись интриги с Испанией; заранее уже рассчитаны были плоды победы. Хитрость удалась как нельзя лучше. Неприготовленная к войне Франция сама ее объявила и была раздавлена с быстротою, превосходящею самые смелые мечты. Две провинции с первоклассными крепостями и пять миллиардов контрибуции были наказанием политики, которая руководилась фантазиями и не умела соображать цели со средствами. Об умеренности со стороны победителя не было и речи. С тем вместе основалась и Германская империя. Все германские государи стали под знамя ведшего их к победе могущественного монарха. Либеральным стремлениям, которые воспитали национальную идею, дано было удовлетворение созданием парламента, основанного на всеобщем праве голоса. Недавний ярый противник либерализма счел нужным призвать демократические силы, чтобы дать широкую опору воздвигнутому им политическому зданию. Сама Австрия преклонилась перед неотразимым ходом событий и вступила в союз с новой империей, помогая ей охранять приобретенное ею могущество как с востока, так и с запада. При таких условиях России, содействовавшей основанию этого грозного тела, не оставалось ничего более, как вступить в союз с обновленной Францией. Только этим могло удержаться равновесие европейских сил.
Из всего этого ясно, что вопрос об отношении народности к государству находится в самой тесной связи с международною политикой. Появление всякого нового народа с самостоятельным государственным устройством на политическом поприще изменяет равновесие политических сил, на котором покоится общий мир, а потому не может быть безразлично для остальных. Государство, как державный союз, прежде всего представляет известную силу и само остается судьею употребления этой силы. Задержку оно находит только в отпоре, который оно встречает в других. Поэтому чрезмерное усиление одного всегда встречает противодействие соседей, которые, в свою очередь, принуждены напрягать все свои средства для ограждения себя от возможных нападений. Из этих взаимных отношений возникает известная система равновесия, которой большая или меньшая устойчивость обеспечивает прочность сохранения мира. Всякое изменение этого равновесия влечет за собою новые отношения, которые только временем, после значительных колебаний, могут быть приведены к надлежащему уровню. Прочным равновесие может считаться лишь тогда, когда участвующие в нем силы находятся в замиренном состоянии. Когда же их разделяют самые жгучие вопросы, когда они взапуски друг перед другом увеличивают свои военные средства, о прочном мире не может быть речи. А таково именно состояние современной Европы, которая, благодаря боевой политике Пруссии, истощается безмерным развитием вооружений. Война отсрочивается со дня на день лишь из опасения тех ужасных последствий, которые могут из нее произойти при современном состоянии орудий разрушения. Наивные мечты друзей мира в настоящее время менее осуществимы, нежели когда-либо. Франция не может, не отказавшись от себя, от своего призвания, от своей исторической роли, оставаться в том положении, в которое ввергло ее страшное злоупотребление победой после войны 1870 года. Если она не была окончательно раздавлена, а обновилась и окрепла, то это обличает в ней присутствие таких внутренних сил, которые служат и всегда будут служить угрозою для Германии. Или она должна быть стерта с лица земли, или могущество Германии должно быть ослаблено – таковы единственно возможные выходы из современного неестественного положения. Но первое было бы несчастием для человечества, которое лишилось бы одного из важнейших органов своей духовной и политической жизни. Такой исход не может быть допущен и Россиею, для которой, при существующем положении Европы, сила Франции составляет условие собственного ее могущества. Только обе державы вместе могут сойти с исторического поприща или низойти на степень второстепенных государств. Тогда властительницею мира осталась бы одна Германия. Но такой результат противоречил бы всему ходу новой истории. В древности одно государство могло получить перевес над всеми другими и сделаться владычествующею силой в человеческих обществах; в новой истории, при разнообразии и сложности элементов, силы человечества распределяются между многими народами, имеющими каждый свое призвание. Политическое развитие происходит совокупною деятельностью всех. Здесь требуется равновесие сил, а не исключительное преобладание одной над другими. При настоящем положении Европы прочное равновесие, основанное на замиренном состоянии, может быть достигнуто только одним способом: ослаблением могущества Германии. Это послужит и к пользе человечества, и ко благу самого немецкого народа, которого высокие духовные дарования страдают от неестественного преобладания политических интересов: умы тупеют и нравы дичают под гнетом чрезмерно развившегося милитаризма. Как бы ни превозносилась народная гордость в своем недавно приобретенном величии, беспристрастный политический наблюдатель должен сказать, что прочный мир в Европе может установиться только тогда, когда немцы будут побиты. С точки зрения общечеловеческого развития нет сомнения, что все народы вздохнут свободнее, когда этот гнет будет с них снят. Об уничтожении германского единства, конечно, не может быть речи; оно слишком глубоко коренится в потребностях народного духа. Но и для самой Германии, и для Европы желательна форма союза, основанная не на преобладании военной силы, а на удовлетворении материальных и духовных интересов разнообразного населения, которое входит в состав Германской империи. Рано ли или поздно это совершится, конечно, угадать невозможно. Может быть, на это потребуется период долгой и упорной борьбы; но это может произойти очень быстро, одним ударом. Пути истории скрыты от взоров человека. Во всяком случае, считать современное положение сколько-нибудь прочным и удовлетворительным нет ни малейшей возможности. Чисто практические политики, которых взгляд не простирается далее настоящего дня, могут считать положение прочным, когда им удалось уладить текущие столкновения, за что человечество может быть им благодарным; историк и политик, изучающие общий ход событий, должны смотреть на явления шире и простирать свои взоры вдаль. Менее всего позволительно современные недуги принимать за благодеяния. Равновесие европейских сил может быть нарушено и с другой стороны. Начало народности, как источник новых политических формаций, не исчерпало своего содержания. После объединения Италии и Германии предстоит разрешение вопроса славянского. Почти одновременно с движением, охватившим другие европейские народы, пробудились национальные стремления и в славянских племенах. Возникла туземная литература, поэтическая и ученая. Сознание своих народных особенностей и общей духовной связи проявлялось все с большею и большею силой. В настоящее время это элемент, с которым приходится считаться и в политике. Однако здесь вопрос ставится совершенно иначе, нежели в Италии и Германии. Тут нет места для дилеммы, поставленной великим поэтом:
Славянские ль ручьи сольются в русском море?
Оно ль иссякнет? Вот вопрос.
Можно, напротив, наверное сказать, что ни славянские ручьи не сольются в без того уже слишком обширном русском море, ни оно не иссякнет. Славянские племена рассеяны по огромному пространству, на Севере и на Юге; они перемешаны с другими, столь же, если не более, крепкими и не поддающимися чужому влиянию. Каждое из них имеет свой характер, свой язык, свою историческую судьбу; они разделены и религиозными верованиями. Стремясь к самостоятельности, они вовсе не желают быть поглощенными даже сродным племенем и таким образом лишиться своей личности. Сознание духовного сродства не влечет за собою политического единства. В политическом отношении славянский вопрос вовсе не означает создания единого, безмерно великого государства, а образование мелких, самоуправляющихся единиц, связанных более или менее тесною федеративною связью и состоящих под защитою и покровительством крупной державы. Но какая это держава: сродная им Россия или иноплеменная Австрия?
История соединила значительную часть западных славянских племен под владычеством Австрийской империи. Но именно против этого владычества направлены были все стремления пробудившегося славянского духа. Пока Австрия была деспотическим государством, которое, высоко держа знамя законной монархии, не признавало никаких народных стремлений, а, напротив, видело в них исчадие революционного духа и старалось подавить их всеми средствами, естественно, что она была предметом ненависти дорожащих своею самобытностью славянских племен. В то время все взоры обращались к России, в которой видели будущую освободительницу от чужеземного ига, и хотя русское правительство, строго держась правильных международных отношений и само проникнутое духом австрийской политики, отвергало всякую солидарность с этими стремлениями, однако в русском обществе они встретили глубокое сочувствие. Завязались живые сношения, в которых важнейшую роль играли наши славянофилы. Пробудилось чувство духовного братства славянских племен. Это была эпоха идиллического поклонения народному духу, радостного пробуждения долго дремавших сил.
С тех пор, однако, положение существенно изменилось. Австрия из абсолютного государства превратилась в конституционное. С тем вместе открылось широкое поприще для всех национальных стремлений. Конечно, удовлетворить их все, при смешении племен и разнообразии противоречащих друг другу требований, представляет дело чрезвычайной трудности. Австрия не может отказаться и от того, что составляло всю ее историческую силу, – от преобладания германского элемента. Тем не менее австрийские государственные люди с замечательным искусством умеют лавировать между всеми этими подводными камнями. Путем сделок и уступок, давая частное удовлетворение умеренным притязаниям и сдерживая крайние, они успели установить такой порядок вещей, в котором, при относительной свободе разнообразных элементов, входящих в состав империи, сохраняется, однако, твердый центр, на который все могут опираться. Все чувствуют, что без этого центра все распадется и настанет хаос. Поэтому австрийское правительство успело приобрести приверженцев среди самих славянских народов. Хорваты издавна были главною опорой австрийских войск; в 1848 году они восстали за целость империи против сепаратистских стремлений Венгрии. Чехи, которые долго держались в стороне, вступили наконец в состав австрийского парламента и одно время служили одною из главных опор правительственного большинства. Лучшие представители западных славян, люди, принадлежащие к старочешской партии, оказавшие своему народу незабвенные услуги, вступили даже с австрийским правительством в сделку, которая подорвала их местное влияние; их заменила более крайняя младочешская партия. Но уроки истории доказывают, что радикальная политика менее всего может рассчитывать на прочный успех. Младочешская партия, в свою очередь, поняла, что без сделок никакая политика не обходится. Парламентское поприще скорее всего этому научает. Это поняли даже и поляки, которые, как мы видели, в своей истории менее всего выказывали политического смысла. Из всех славянских племен они всего ближе стоят к австрийскому правительству. Австрия дает им то, чего они не находят нигде: свободное поприще национального развития при относительной самостоятельности положения. Везде их народность преследуется и угнетается; здесь же она не только находит политический центр, около которого она может развиваться свободно, но она составляет одну из главных опор всего государственного здания. В настоящую минуту из среды поляков выходят те государственные люди, которые стоят во главе австрийского правительства. Здесь поляки могут на практике научиться политическому искусству, недостаток которого был причиною их падения и приобретение которого составляет залог всей их будущности. Таким образом, конституционная Австрия дает подвластным ей славянским племенам то, в чем отказывала им абсолютная монархия: возможность самобытного развития в тех условиях, в которые поставила их история. На парламентском поприще они могут бороться за свои права и достигать своих целей, вступая в сделки с другими и пользуясь обстоятельствами. Либерализм здесь, как и везде, служит самым сильным орудием и опорою национальных стремлений.
Ничего подобного не предоставляет им Россия. Какое бы сочувствие мы ни оказывали славянским братьям, участь Польши не оставляет их равнодушными; это они доказали на Московском съезде. В этом отношении мы находимся в гораздо более невыгодном положении, нежели Австрия. Конечно, мы можем оправдываться тем, что для нас польская народность является врагом; не раз она поднимала оружие против русского владычества. Но нельзя не признать, что это враждебное отношение было вызвано предыдущей политикой. Раздел Польши совершился среди полного мира, когда обессиленная страна неспособна была причинить соседям какое бы то ни было зло. Как бы ни противоречили здравой политике следовавшие затем вооруженные восстания, они были не более как легкомысленными увлечениями возбужденного патриотизма, то есть такого чувства, которое заслуживает не осуждения, а похвалы. Полное подавление польской народности ими не оправдывается. А между тем, при таком условии, политика освобождения угнетенных славян в самом корне своем поражена внутренним противоречием. Когда русское правительство шло на освобождение Болгарии от турецкого ига и русское общественное мнение увлекалось мыслью о войне за притесняемых братьев, они не замечали того ложного положения, в которое становится государство, одною рукою поднимающее знамя свободы, а другою рукою подавляющее это самое начало у себя. Те самые люди, которые волновались за болгар, не хотели слышать о поляках. Правительство, преследующее чисто политические цели, легко мирится с такого рода противоречиями; но общество, которое воображает, что оно ополчается во имя нравственной цели, не вправе пенять на иностранцев, которые не совсем доверяют его бескорыстию. Самый пример освобожденной Болгарии показал, как трудно абсолютной монархии ужиться с условиями свободы. Непривычка иметь дело с независимыми силами заставляет прилагать к освобожденным народам те самые приемы, которые употребляются дома, а это ведет к взаимному отчуждению. Недостаточно требовать благодарности – надобно уметь обходиться с людьми и направлять их к своим целям. Когда же это умение не приобретено практикой, выходит в результате, что кровь и деньги были потрачены даром и те, которые должны бы быть привязаны благодарностью, отталкиваются без нужды, что не может не иметь влияния и на всех других, ищущих покровительства.
К таким же плачевным результатам ведет и та травля подвластных народностей, которая недавно еще производилась самою влиятельною частью русской печати. Без малейшего повода объявлялась война всем подвластным России племенам, которые дорожили своими историческими и национальными особенностями. На них сыпались часто совершенно неосновательные обвинения и доносы; требовалось безусловное их подчинение однообразной государственной регламентации, с искоренением всего, что напоминало бы об особенностях края. Новейшая политика относительно Остзейских губерний была печальным последствием этого похода. Такие способы действия едва ли могут привлечь кого бы то ни было, а скорее, способны оттолкнуть те славянские племена, которые вздумали бы искать опоры в России. При таких условиях возбуждение славянского вопроса может быть только делом отдаленного будущего. Нужно, чтобы произошло много перемен и в русской политической жизни, и в общественном сознании, прежде нежели Россия может стать опорою славянских народностей, стремящихся к самостоятельному существованию; а без поддержки России они не в состоянии стоять на своих ногах.
Было время, когда даже умные и тонкие дипломаты воображали, что Сербия может служить для южных славян таким же объединительным центром, как Пиэмонт для Италии и Пруссия для Германии. Новейшие события обнаружили всю несостоятельность этих мечтаний. В двух последовательных войнах, с Турцией и Болгарией, сербы выказали боевые способности весьма невысокого свойства, а внутренние перевороты, которым подвергалась эта страна, показали, что политические их способности стоят не выше боевых. Может быть, со временем, при дальнейшем развитии, единственное самостоятельное южнославянское государство поднимется на ту высоту, которая требуется для объединяющего центра; пока для этого не представляется еще никаких зачатков. А за исключением Сербии нет другого государства, которое могло бы взять на себя такую роль. Горсть черногорцев, при всех своих военных доблестях, не может входить в расчет. Разобщенные славянские племена принуждены искать внешней опоры, а так как соплеменная Россия не может ее дать, то им остается группироваться около Австрии.
Нельзя не сказать, однако, что такое положение не может век продолжаться. Как бы ни изворотливы были австрийские государственные люди, с каким бы умением они ни старались держать весы между различными народностями, входящими в состав империи, такая искусственная склейка всегда представляет величайшие затруднения; при первом ударе она может распасться. Политика сделок и уступок хороша в мирное время, при нормальном ходе вещей; в минуты опасности она становится недостаточной. Тут требуется прочная сила, а именно этого Австрия не имеет. Преобладающая в ней народность, германская, более и более теряет свое значение. Она тяготеет к объединенной Германии. Остальные же представляют пеструю смесь, из которой нельзя создать ничего цельного. Австрия одним ударом была выбита из Италии; одним ударом она была выбита и из Германии, которая направила ее на Восток; но точно так же одним ударом она может лишиться своего влияния на Востоке, и тогда что от нее останется?
Как соперница Австрии на Востоке, Россия имеет перед нею два громадных преимущества. Первое состоит в том, что она обладает неистощимою собственною силой, помимо подвластных народностей, тогда как Австрия может действовать, только опираясь на одни народности против других. Второе же состоит в том, что русский народ – соплеменник славянам, населяющим Австрию. Поэтому пробуждение славянского духа всегда питалось надеждами на Россию, в которой славяне видели опору для своего будущего развития. Конечно, племенное сродство не есть еще признак внутреннего единения; пример Польши лучше всего это доказывает. Грозная сила может даже служить страшилищем для слабых; племена, которые дорожат национальною жизнью, вовсе не хотят быть поглощены северным колоссом. Пока Польша находится в своем угнетенном состоянии, надежды австрийских славян скорее будут обращаться на Запад, нежели на Восток. Но ничто не ручается за то, что на русском престоле не появится вновь государь, подобно Александру Первому одушевленный высокими чувствами справедливости и человеколюбия, который захочет возвратить отечество раздавленному племени и залечить раны, нанесенные братоубийственною рознью. Конечно, в настоящее время это не более как мечта; но, как уже было сказано выше, ни политический мыслитель, устремляющий свои взоры вдаль, ни народ, сознающий свое историческое призвание, не могут отказаться от идеала, не отрекаясь от того, что составляет высшее достоинство человека; идеалом же может быть не торжество братоубийства, а поднятие павшего брата и любовное отношение к его ошибкам и его недостаткам. Не беспощадною ссылкой на мнимые приговоры истории, прикрывающие только грубое право силы, а вниманием к высшим нравственным требованиям народы исполняют истинное свое назначение в человечестве. Наблюдатель же, который становится на чисто политическую точку зрения и изучает явления, как они есть в действительности, должен сказать, что славянский вопрос, так же как итальянский и германский, требует великого государственного человека, который взял бы дело в свои руки и умел направить его к предположенной цели. Итальянское и германское единство точно так же оставались мечтою, пока не явились Кавур и Бисмарк. Народные стремления и потребности составляют только грубый материал, из которого государственный человек строит политическое здание, давая ему форму, приспособленную к существующим условиям и оживляя его собственным духом. В политической области, так же как в науке и искусстве, личность является зачинателем и исполнителем всякого великого дела. Отсюда высокое ее значение в истории; отрицание ее исторической роли обнаруживает только крайне скудное понимание явлений. Но причины появления великих людей в то или другое время недоступны взорам человека. Это – действие Духа, скрывающегося за изменчивою игрой событий и направляющего ход истории к высшей цели. Проследив в главных чертах влияние народности на образование государств, мы должны рассмотреть политическое значение этого начала для внутреннего управления и возможные отношения различных народностей, входящих в состав государства. Но этот вопрос мы отлагаем до одной из следующих глав, так как настоящее исследование ограничивается созданием государства. Теперь же мы переходим к политике государственного устройства.
КНИГА ТРЕТЬЯ. ПОЛИТИКА ГОСУДАРСТВЕННОГО УСТРОЙСТВА
ГЛАВА I. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ОБРАЗОВ ПРАВЛЕНИЯ
В Общем Государственном Праве были изложены те разнообразные формы, которые принимает государственное устройство. Выбор той или другой зависит частью от теоретических соображений, но в еще гораздо большей степени от состояния общества. В Социологии была уже высказана мысль, что различное состояние общества требует и различного политического устройства. Поэтому образы правления имеют значение чисто относительное. Известная политическая форма может обладать в идее всякого рода преимуществами; надобно, чтобы жизненные условия делали возможным правильное ее приложение, иначе она останется в области мечтаний или произведет только смуту. Отсюда ясно, что здравая политическая теория не может ограничиваться начертанием идеального государства; она должна показать его отношение к жизни. Разбирая выгоды и невыгоды различных образов правления, она исследует те общественные потребности, которым они отвечают, те условия, которые их вызывают, и те средства, которыми они поддерживаются. К числу этих условий принадлежат и особенности народа, склоняющие его к тому или другому политическому устройству. Но и тут истинно научная теория, изучающая явления, как они есть, а не так, как они представляются фантазии, видит только связь относительную. В Социологии было доказано, что народная жизнь не ограничена раз навсегда данною политическою формой (II, стр. 365 и след.). Один и тот же народ на разных ступенях развития, с изменением жизненных условий, проходит через разные образы правления, и, наоборот, один и тот же образ правления может существовать у совершенно различных народов. Стоять на иной точке зрения могут только те, которые не хотят знать фактов.
Поэтому совершенно противно здравой политической теории возведение какого бы то ни было образа правления на степень чего-то вроде религиозного догмата, составляющего предмет веры и признаваемого за абсолютную истину. К каким печальным политическим последствиям ведут подобные взгляды, показывают французские легитимисты. Люди становятся совершенно неспособными понимать окружающую их действительность; они живут в области теней и преследуют цели, идущие наперекор настоящей пользе отечества. Привязанность к отжившим учреждениям, с которыми связаны и предания, и личные интересы, весьма понятное чувство. Но нельзя делать из этого кумира, которому приносятся в жертву все высшие интересы отечества. Еще менее можно воображать, что отжившее свой век учреждение продолжает существовать в идее и остается правом, без действительного исполнения обязанностей. Верховная власть в государстве не есть частная собственность, на которую владелец сохраняет свои притязания, даже когда она не находится у него в руках. Верховная власть установлена для общего блага и не существует помимо действительного ее обладания. Во имя этого блага она может быть устроена в виде наследственной монархии; но право на престол существует, только пока действует положительный закон, его установляющий; с отменою закона исчезает и право. Когда такое изменение совершилось в силу революционного движения и затем революция, как обыкновенно бывает, уступает место реакции, народ может восстановить порванную нить предания и снова призвать низложенную линию; таково значение реставраций. Но права на такую реставрацию никто не имеет; мечтать об этом, когда события повернули совершенно в другую сторону, есть чистое политическое безумие. Даже для частного права собственности установляется давность, полагающая предел всяким спорам; в государственном же праве давности нет только потому, что право перестало существовать: осталась одна вредная фантазия. Еще нелепее связывать такое поклонение светскому кумиру с религиозными верованиями, наподобие восточных теократий. Умный глава католической церкви должен был напомнить французским легитимистам, что христианское учение не связано ни с какою политическою формой, а признает всякую установленную власть законною. Только по его велению послушные сыны церкви отступились от этой чудовищной политической ереси, да и те в их партии составляют меньшинство; большинство же признает их отступниками, а папу чуть не еретиком. Далее этого политическая нелепость не может идти.
Но и республиканцы, со своей стороны, впадают в совершенно одинакий фетишизм, когда они республику признают единственными правомерным образом правления и всякую другую форму считают посягательством на народные права. И они возводят относительное начало на степень абсолютного, когда они исконные республиканские убеждения ставят непременным условием участия в правительстве и отвергают союз с так называемыми присоединенными. Без сомнения, когда республика установлена, старые республиканские убеждения имеют ту выгоду, что они совпадают с существующим строем и побуждают граждан его поддерживать; но отвергать содействие благоразумных людей, которые теоретически могут быть убеждены в преимуществе того или другого образа правления, но на практике подчиняются существующему порядку, потому что этого требует польза отечества, – есть признак крайне узкого и одностороннего взгляда: это-политика сектантов, а не государственных людей.
То же следует сказать, наконец, и о тех приверженцах конституционной монархии, которые во имя теоретического идеала не хотят признать установившегося республиканского строя. Теоретический политик, обладающий достаточными сведениями и широтою взгляда, не может не признать высокого значения монархического начала в государственной жизни народов; по идее, можно считать уравновешенную монархию наилучшим образом правления; но из этого не следует, что все другие образы правления никуда не годятся и что им должно всячески противодействовать. Умеренная республика может быть также весьма хорошим образом правления, сочетающим строгое охранение порядка с самым широким развитием свободы и удовлетворяющим потребностям образованного человека. Для того чтоб она стала таковою, надобно, чтоб образованные классы принимали участие в политической жизни и старались об утверждении законного порядка. Когда же более или менее значительная часть их, во имя чисто теоретических убеждений, объявляет ему непримиримую вражду, то подобный способ действия составляет бедствие для страны. Не только он обличает крайнюю узкость взглядов, но он противоречит прямым обязанностям гражданина. Из этого рождается ожесточенная борьба партий, из которых каждая выставляет своего кумира, стараясь всеми силами низвергнуть остальные. Отсюда шаткость всех отношений, которой страдает современная Французская республика. Лучшие люди из старых орлеанистов – Тиер, Дюфор, Одилон Барро, Дювержье де Горанн, Монталиве – не так понимали свои гражданств обязанности: они не терзали отечество своими узкими и нетерпимыми теориями, а искренно примкнули к республике и старались об ее утверждении. Этим они показали себя не сектантами, а государственными людьми, широко понимающими задачи политической жизни. И здравая теория и практика одинаково заставляют смотреть на различные политические формы как на установления, зависимые от времени и места. Это не безусловные и неизменные начала жизни, а учреждения, призванные удовлетворять известным общественным потребностям и изменяющиеся вместе с этими потребностями. Такова единственная точка зрения, на которую может становиться политическая наука.
Если это так, то возникновение того или другого образа правления зависит главным образом от условий среды, в которой власть призвана действовать. Эти условия двоякого рода: внутренние и внешние.
В Учении об Обществе были уже изложены в главных чертах те отношения общества к государству, которыми определяется строение власти (II, кн. I, гл. 4). Первый и основной закон, управляющий этими отношениями, состоит в том, что чем меньше единства в обществе, тем сосредоточеннее должна быть власть. Это начало вытекает из самых задач государства. Единство политического тела и охранение в нем законного порядка требуют единой верховной власти, вынуждающей общее повиновение. Из Общего Государственного Права мы знаем, что эта власть может либо сосредоточиваться в одном физическом лице, обладающем ею по собственному праву, либо находиться в большей или меньшей зависимости от различных общественных элементов – аристократических и демократических. Чем более эти элементы действуют согласно, тем более они способны оказывать влияние на власть, не нарушая требуемого единства. Напротив, чем более они идут врозь, тем более власть должна быть от них независима. Сосредоточение совокупной верховной власти в одном физическом лице есть признак неспособности общества к самоуправлению.
Потребность такого сосредоточения может вызываться или временными, или постоянными причинами. К первым принадлежит главным образом ожесточенная борьба партий, приводящая в расстройство весь государственный организм и доходящая иногда до кровопролития. В таких случаях гражданам, желающим порядка, остается только подчиниться вождю, способному подавить внутренние волнения и водворить мир в расшатанном обществе. Таково было происхождение греческой тирании. Борьба владычествующей аристократии с стремящеюся к равноправности демократией доходила до высшей степени ожесточения. В Афинах даже мудрое законодательство Солона, облеченного общим доверием граждан, не в состоянии было успокоить возбужденный страсти. Нужна была долговременная тирания Писистрата и его сыновей, чтобы соединить всех в дружном противодействии деспотической власти. Таково же было происхождение бонапартизма во Франции. После революции, ниспровергшей все основы старого общественного здания, расстроенное государство находилось под управлением неумелой Директории, которая не в состоянии была справиться ни с внутренними партиями, ни с внешними врагами. Гениальный полководец взял власть в свои руки, дал обществу мир и победу и устроил его на новых основаниях. Внутренними раздорами вызвано было и возрождение бонапартизма в 1848 году. Здесь социалистическая пропаганда, выразившаяся в ужасающих явлениях, заставила мирных граждан искать вождя, который бы высоко держал знамя власти. Выбор Людовика-Наполеона в президенты республики был ответом на Июньские дни и первым шагом к ниспровержению республиканской конституции.
Такого рода перевороты редко совершаются без насилия. Римляне в подобных обстоятельствах прибегали к диктатуре: одно лицо, облеченное общим доверием, вооружалось безграничною властью. Это был законный исход из затруднительного положения; потребность единой и сильной власти удовлетворялась временною приостановкой обыкновенных гарантий свободы. К тому же ведут те чрезвычайный полномочия, которыми в наше время облекаются конституционные правительства при внутренних смутах. Но когда требуется изменить самую форму правления, а возбуждение страстей не дозволяет сделать это мирным образом, приходится прибегать к силе. Наполеон I совершил государственный переворот 18 брюмера, Наполеон III – переворот 2 декабря. Первого поддерживали самые значительные люди Франции, которые не видели иного исхода из невозможного положения. Второй имел к тому достаточный повод в самом своем избрании. Кроме преданий Первой империи, за ним не было ничего, и когда он подавляющим большинством был выбран в президенты, то это было указанием, что народ желает императора. Сперва он думал изменить конституцию мирным путем; но когда это предложение не нашло в собрании законного большинства трех четвертей голосов и в самих вождях большинства он встретил сопротивление своим замыслам, он произвел военный переворот 2 декабря. Последующее народное голосование узаконило совершенное им дело.
В обоих случаях образ правления, основанный на сосредоточении власти, не продержался даже и при жизни его основателей. Наполеон I пал под ударами соединенной Европы, и восстановленный на прародительском престоле Людовик XVIII, ввиду настоятельной потребности, дал Франции конституцию. Наполеон III в последние годы своего царствования сам принужден был делать уступки пробудившемуся в обществе либеральному мнению. После его падения установилась республика. Но причины, вызывающие сосредоточение власти, могут иметь и более глубокие корни. Общество может быть так расшатано или разрознено, что оно не в состоянии само собою управляться. Единство его может поддерживаться только властью, стоящею над враждующими силами и от них независимою. Таково было положение Рима в последние годы республики. Безмерные завоевания подорвали ее внутреннее единство; народ был развращен до корня; аристократия преследовала только личные свои выгоды. Властителями судеб государства были попеременно счастливые полководцы, успевшие побороть своих противников. Страшные междоусобия, в которых погибли лучшие люди того времени, показывали невозможность оставаться при существующем строе. Только сильная власть, стоящая над борющимися стихиями, в состоянии была охранять единство и порядок в разноплеменном составе необъятного государства. Несмотря на все ужасы деспотизма первых императоров, несмотря на всю шаткость власти, не опиравшейся ни на предания, ни на преемственность монархического начала и состоявшей игралищем преторианцев, она сохранялась в течение нескольких веков как единственное прибежище отживающего мира.
Такая же абсолютная власть установилась и при возрождении новых государств из хаоса средневековых сил. И тут причины, вызывавшие сосредоточение власти, глубоко коренились в самом строении общества. Как уже было неоднократно указано, средневековой порядок, основанный на частном праве, вел к бесконечному дроблению сил и к беспрерывным междоусобиям. Выйти из этого можно было только установлением сосредоточенной в одном лице власти, которая, опираясь на собственное право, являлась представителем государственного единства. Таковы были абсолютные монархи, которые вступили в борьбу со средневековыми стихиями и наконец подчинили их себе. Но именно потому, что средневековой порядок глубоко коренился в нравах и учреждениях, для этой перемены потребовались целые века. Борьба усиливающейся власти монархов с феодализмом и вольными общинами наполняет весь первый период новой истории. И тут, конечно, дело не обходилось без нескончаемых насилий, но тут не требовалось создание новой власти на развалинах прежних. Власть была дана в лице князей вотчинников; нужно было только возвести ее на степень верховного государственного начала, подчинив ей привилегии феодальных владельцев и городов. Борьба происходила не только с отдельными могучими вассалами, у которых отбирались державные права, но и с аристократическими чинами, которых вольности ограничивали монархическую власть. Устранение их происходило различными способами: иногда постепенным отобранием прав, иногда внезапным переворотом. Главным орудием королей было постоянное войско; но нужно было его содержать и для этого облагать подданных налогами, а на это требовалось согласие чинов. Право самовольного обложения сделалось поэтому главною целью политики монархов. В Англии оно встретило неодолимое сопротивление народа, вследствие чего абсолютная монархия не могла окончательно там утвердиться. Но в государствах европейского материка князья тем или другим путем успели его себе присвоить. Во Франции сами аристократические сословия, дворянство и духовенство, уступили королю право произвольно облагать низшие классы, выговорив для себя только изъятие от податей. Этим самым собрание чинов становилось излишним. Они созывались в случаях опасности, но в мирное время их вовсе не считали нужным собирать. Мало-помалу они совершенно вышли из употребления. В 1614 году они были созваны в последний раз до революции; но и тут они проявили такую глубокую рознь, аристократические сословия выказали такие узкие и высокомерные взгляды, что совокупное участие их в законодательстве и управлении оказалось немыслимым. Генеральные штаты были осуждены общим мнением, и в течение полутора века они перестали существовать. В Швеции рознь чинов и ненависть против владычествующей аристократии дали возможность Карлу ХI обобрать дворянство и утвердить абсолютную власть. Безрассудные войны и деспотические приемы Карла ХII снова повели к ослаблению королевской власти и к восстановлению прежнего порядка, и снова раздоры партий были причиной переворота, совершенного Густавом III: опираясь на низшие сословия, он низверг владычествующее дворянство. В Дании в 1661 году, после несчастной войны с Швецией, обнаружившей всю несостоятельность аристократического правления, сами чины провозгласили наследственность королевской власти и дали королю полномочие для издания конституции по своему усмотрению. Король воспользовался этим для установления неограниченной власти. Утвержденный им «королевский закон» был обнародован только после его смерти, при вступлении на престол его преемника, и тут оказалось, что чины устраняются от всякого участия в правлении и вся власть сосредоточивается в руках монарха. Здесь абсолютизм водворился без насилия, но не без злоупотребления доверием.
Так совершился этот процесс, представляющий первую ступень развития государства нового времени. Когда он, наконец, достиг своей высшей точки, произошло обратное движение: сосредоточенная власть в западноевропейских государствах мало-помалу снова уступила место влиянию общественных элементов. Сами абсолютные монархи подготовили для этого почву. Объединяя общество, уничтожая средневековые привилегии, подчиняя всех подданных общему закону, содействуя развитию средних классов, они тем самым способствовали тому внутреннему единению, которое составляет первое и необходимое условие политической свободы. Средневековой порядок был разрушен; он заменился новым общественным строем, который требовал иных политических форм. Мы приходим здесь ко второму, изложенному в Учении об Обществе закону, определяющему отношение общества к государству, именно, что каждый общественный строй требует соответствующего ему строя политического.
Мы видели, что родовой порядок, основанный на органическом расчленении естественных союзов, обладает таким внутренним единством, которое делает его вполне способным к государственной деятельности. Владычествующий здесь элемент есть родовая аристократия, которая и стоит во главе государства. Таков был первый период древних республик. Когда к этому ядру приобщались другие, хотя и сродные, но посторонние элементы, они органически связывались с гражданским и политическим порядком, которые здесь еще не разделены. Однако между старыми элементами и новыми может возгореться и более или менее упорная борьба, что и ведет к тирании. Вследствие этих движений родовой порядок все более и более разлагается, а с тем вместе является потребность единой, возвышенной над всеми власти, сдерживающей противоборствующие стремления и подчиняющей себе общественные силы. Древняя история Греции и Рима кончается установлением абсолютной монархии. Вместе с тем родовой порядок мало-помалу уступает место сословному.
Последний, вместо единства, основан на разобщении элементов, из которых каждый имеет свои интересы и замыкается внутри себя. Такое устройство, без высшей, сдерживающей власти, ведет к полному разложению государства. Это и было отличительною чертой средневекового общественного быта. Общество связывалось лишь теократическими началами, которые, однако, по своей отвлеченности, не в состоянии были внести в него единство. Разнообразные стихии, с своими влекущими их врозь стремлениями, представляли картину полной анархии. Это и повело к потребности возрождения государственной связи. Но при глубокой розни общественных элементов эта связь могла установиться только властью, стоящею над ними и подчиняющею их себе. Опять возродилась потребность абсолютной монархии. Она вызывалась неспособностью сословий к совокупной деятельности, а потому и к государственному управлению.
Развитие государства само собою ведет к упразднению сословного строя и к замене его порядком общегражданским, основанным на личной свободе и равенстве всех граждан перед законом. Сословные привилегии, политические и гражданские, мало-помалу отменяются, как несовместные с государственными началами. Вместо частной зависимости одних лиц от других установляется общая всех зависимость от ограждающего их закона. Над разрозненными интересами сословий воздвигается область интересов народных, к охранению которых все равно призываются. Наконец, начало свободы из гражданской сферы переносится и в политическую, ибо невозможно, чтобы две области, находящиеся в постоянном соприкосновении и взаимодействии, управлялись радикально противоположными началами. По указанному выше общему закону, каждый гражданский строй требует соответствующего ему строя политического, а политический строй, соответствующий общегражданскому, есть тот, который в большей или меньшей степени допускает политическую свободу. Воображать, что можно оставаться при старом политическом порядке, когда весь гражданский быт изменился, значит вовсе не понимать государственной жизни и закрывать глаза на действительность. Новейшая история показывает, что во всех западноевропейских государствах, вслед за общегражданским порядком, установилась и свобода политическая, не во имя каких либо теоретических доводов, а силою вещей, по закону столь же неотразимому, как законы природы. Для политического мыслителя, беспристрастно наблюдающего явления и не увлекающегося фантазиями, не может быть в этом отношении ни малейшего сомнения.
Такой переход от одного гражданского строя к другому не совершается, однако, внезапно. Он является плодом более или менее продолжительного исторического процесса. Гражданский быт, охватывающий все частные отношения людей, связанный с веками установившимися нравами, привычками и взглядами, менее всего поддается быстрым переворотам. Главным решающим шагом является здесь отмена крепостного права, на котором, по существу своему, зиждется сословный порядок. И это может происходить либо медленно и постепенно, частными мерами, либо одновременно, изданием общего органического закона, как было у нас. Такие законы составляют эпоху в истории народа. Они означают жизненный перелом, конец старого и начало нового порядка. Старые привычки и взгляды могут еще долго сохраняться; но когда этот акт совершен, он с неудержимою силой влечет за собою все свои последствия.
Однако установление общегражданской свободы не ведет непосредственно к свободе политической. И это процесс, требующий времени. Когда обе перемены совершаются зараз, они могут даже произвести такие глубокие потрясения, которые отдаляют самую возможность политической свободы. Пример тому представляет Французская революция. Участие общественных элементов в государственной жизни требует, как сказано, внутреннего их единения, а установление общегражданского порядка дает только почву для такого единения. Для этого недостаточно юридического закона; нужно живое общение сил. Сословный порядок полагает этому общению преграды, разделяя интересы сословий, что ведет к различию понятий и нравов. Общегражданский порядок, напротив, дает этому общению полный простор; но для того, чтобы оно совершилось, необходимо действие самой жизни.
Условия этого процесса обнимают все стороны общественного быта. Первое состоит в развитии материального благосостояния. Мы видели, что политическая свобода требует обеспеченных положений, ибо на них покоятся независимые силы общества, которыми определяется и влияние последних на государственный быт (II, стр. 204). Это справедливо в особенности там, где свободные учреждения еще не упрочились, где обществу предстоит еще завоевать себе место в политическом строе. Если в нем нет достаточно обеспеченных состояний, оно не выбьется из-под гнета бюрократии, с ним не станут считаться. Относительно больших государств в особенности, можно признать общим правилом, что народ бедный есть всегда народ порабощенный. Только обеспеченное состояние доставляет человеку досуг и возбуждает в нем интерес к общественным делам. Оно дает возможность заниматься ими, не делая из этого постоянного ремесла и источника дохода. Местные дела в особенности тогда идут успешно, когда управляющие ими люди не дорожат общественными должностями как средством существования, а независимость местного управления составляет одно из важных условий политической свободы. Наконец, развитие материального благосостояния и проистекающее отсюда живое общение между людьми дают обществу то духовное единство, которое составляет первое условие его государственного значения. Железные дороги и телеграфы уничтожают пространства и связывают самые отдаленные края. Через них большое государство, с рассеянным населением, ставится в те же условия, в каких находятся малые.
Но еще важнее материального благосостояния развитие умственное. Оно дает ту широту понимания, ту разносторонность сведений и взглядов, без которых участие в государственных делах часто приносит более вреда, нежели пользы. Это относится в особенности к высшим слоям, которые в политическом движении играют всегда первенствующую роль и первые призываются к участию в общественном деле. Даже глубокое невежество масс не препятствует весьма высокому развитию политической жизни, если высшие классы достаточно образованны. Лучшим примером может служить Англия, где образование масс до новейшего времени стояло на очень низкой ступени и которая, между тем, является классическою страной конституционной свободы.
В особенности важно как материальное, так и умственное преуспеяние средних классов. Мы видели, что они составляют главный связующий элемент общественного быта. От них главным образом исходят и промышленное развитие, и умственное движение. Отсюда в высшей степени важное значение живой связи их с высшими классами. То общественное единство, от которого главным образом зависит влияние общества на государственную жизнь, состоит прежде всего в единении высших и средних классов. Где их разделяют сословные предрассудки, там о политической свободе не может быть речи. В Англии младшие сыновья лордов издавна занимаются промышленными и торговыми делами. Союз городских классов с землевладельческими составлял здесь главный оплот конституционной свободы. Во Франции, напротив, сословная рознь всего более мешала водворению свободных учреждений. Дворянство крепко держалось абсолютной монархии, которая одна обеспечивала ему привилегированное положение. В конце XVIII века французское третье сословие значительно превосходило дворянство и богатством и образованием, а между тем положение его в государстве вовсе не соответствовало внутреннему его содержанию. Слияние совершилось в 1789 году, при созвании Генеральных штатов; значительная часть дворянства и низшее духовенство примкнули к третьему сословию, и это имело решающее влияние на весь дальнейший ход событий. Но этот союз был только плодом временного увлечения. Испуганное революцией, дворянство эмигрировало; с тем вместе и средние классы лишились своего первенствующего положения. Рознь высших сословий отдала Францию в руки столичной черни.
Можно спросить: какая же степень материального и умственного развития достаточна для того, чтобы дать общественным силам законную долю влияния на ход государственных дел? Правительство, желающее сохранить свое положение, всегда может сослаться на то, что общество недостаточно подготовлено для политических прав. На этот вопрос нельзя дать общего ответа. Нет таких признаков, которые определяли бы с полною очевидностью степень зрелости общества. Однако есть возможность дать некоторые указания, которые могут служить достаточно вескими доводами в ту или другую сторону.
Первым признаком умственного развития служит состояние политической литературы. Там, где появляются самостоятельные политические сочинения, основательно обсуждающие государственные вопросы, они могут считаться признаком известной зрелости общественной мысли. Конечно, этим признаком можно руководствоваться только там, где суровая цензура не уничтожает самой возможности появления таких сочинений. Мысль может существовать, но если для нее заперт всякий исход, она либо пропадает даром, либо пробивается неправильными путями. Такой порядок вещей служит, однако, лучшим доказательством совершенной ненормальности существующего политического строя: при таких условиях он не в состоянии удовлетворять потребностям образованного общества.
Еще более важным признаком может служить состояние журналистики. Книга может быть произведением одинокого мыслителя, не находящего отзыва у своих современников; периодическая же литература держится только поддержкою публики. Если в ней господствуют крайние направления, если в ней нет ни талантов, ни серьезной мысли, то о политической зрелости общества трудно говорить. И тут требующееся для политической жизни единство общественных сил выражается в господстве средних мнений, понимающих условия среды и задающихся достижимыми целями. Всего хуже тайная или явная проповедь социалистических идеалов, которая не в состоянии ничего произвести, кроме реакции, а потому преграждает обществу всякое движение вперед. С другой стороны, важен как политический, так и нравственный уровень органов, поддерживающих существующий порядок. Сравнение различных направлений показывает, где находится умственное превосходство. Если на одной стороне оказываются и таланты, и знание, и нравственное достоинство, а на другой только раболепство и пошлость, то это самое служит сильнейшим осуждением существующего порядка. Конечно, случается, что образованные и даровитые люди из личных видов становятся орудиями произвола и реакции. Стоит вспомнить Фридриха Генца. Это одно из самых противных явлений общественного быта. Но обыкновенно такого рода случайные метеоры исчезают, оставляя после себя только эпигонов, которые своею бездарностью обнаруживают всю несостоятельность защищаемой ими политики.
Однако и журналистика далеко не всегда может служить надежным мерилом общественного сознания. В странах, обладающих свободными учреждениями, она действительно играет первенствующую политическую роль. Каждая партия имеет свои органы, которых вес и значение выражают самое отношение общественных сил. Но там, где нет политической жизни, журналы являются только органами их редакторов. От большего или меньшего таланта последних и от умения их заинтересовать публику зависит успех журнала. А так как отсутствие политической жизни не представляет достаточной пищи для ежедневного обсуждения серьезных вопросов, а о многом даже вовсе нельзя говорить, то приходится пробавляться всякими мелочами. При таких условиях журналы большею частью попадают в руки людей, не имеющих другого, более серьезного дела. Орган, пользующийся действительным общественным значением, становится редкостью. Наибольшее распространение имеют те, которые рассчитывают на вкусы наименее взыскательной публики. Наконец, образованная часть общества перестает придавать им какой бы то ни было вес.
Несравненно важнее поэтому изучение деятельности общества в лице настоящих его представителей, в тех сферах, где они призываются к действительному участию в общественных делах. При отсутствии общих политических учреждений существует местное самоуправление. В нем общество может выказать свои способности, и оно служит для него политическою школой. Конечно, и тут нет вполне определенных признаков, которые могли бы служить мерилом политической зрелости. В большом государстве в особенности, при значительном разнообразии условий, самые результаты местного самоуправления могут быть весьма различны. Людям, желающим бросить на него тень, нет ничего легче, как подобрать множество частных случаев в доказательство его несостоятельности. Но для определения того, что способно дать общество, надобно брать не какиелибо захолустья, а более или менее крупные центры, в которых возможно соединение сил. Важным указанием служит и сравнение представителей общества с органами правительства: на чьей стороне находятся образование, знание дела, внимание к общественным интересам, наконец умение себя держать. Сравнение можно проводить и выше. Если правительство призывает к себе лучшие силы страны, а в местных собраниях господствуют предрассудки, невежество и халатное отношение к делу, то нет сомнения, что общество не дозрело до политической жизни и перемена может быть только вредною. Но если, наоборот, местные учреждения представляют собрания независимых людей, добросовестно обсуждающих общественные дела и решающих их в видах общего блага, а на вершинах бюрократии господствуют личные интересы и произвол, при полном незнании местных потребностей и условий и старании все представить в выгодном для себя свете, если бумажное производство заменяет там настоящее дело и официальная ложь заслоняет истину, если в высших сферах трудно даже найти умного и образованного человека, имеющего ввиду не личное свое положение, а пользу отечества, то этим самым доказывается, что общество стоит выше правительства, а потому призвание его к участию в делах государства может послужить только к общему благу.
История показывает, однако, что подобные перемены редко совершаются вследствие добросовестного взвешивания выгод и невыгод того или другого решения; обыкновенно они происходят более или менее революционным путем или под напором внешних обстоятельств. Обаяние власти и сопряженные с нею преимущества так велики, интересы лиц, окружающих престол и управляющих государственными делами, так сильны, что решимость изменить существующий порядок вещей составляет весьма редкое исключение. Аристотель в своей «Политике» повествует о спартанском царе Феопомпе, который сам предложил ограничение царской власти эфорами, и, когда жена его упрекала за то, что он передает своим детям власть умаленною против той, которую он получил от предков, он с спартанским лаконизмом отвечал: «Нет, ибо более прочною». Но это именно приводится как пример, выходящий из ряду вон. Обыкновенно же подбираются всевозможные доводы для сохранения удобного положения. Призываются на помощь и религия, и история, и народность, извращенная фантастическою сантиментальностью, которая не хочет знать ни движения жизни, ни изменения условий; рисуются ужасающие картины борьбы партий и личных интересов; бюрократия представляется исполненною мудрости, а общество жертвою анархических страстей; одним словом, пускаются в ход все пружины, чтоб устранить или, по крайней мере, отсрочить неприятную перемену. Нередко самые торжественные обещания, данные в минуту опасности, забываются или кладутся под спуд, как скоро государство возвратилось к мирному состоянию. В 1815 году, после изгнания французов, германские государи торжественно постановили, что во всех германских государствах должны быть введены земские чины; но только южногерманские правительства добросовестно исполнили данное обещание, Пруссия до 1847 года не сделала ни шагу в этом направлении, и только Фридрих-Вильгельм IV, из романтической привязанности к средневековым формам, вздумал их восстановить в XIX веке. Но в следующем уже году этот карточный домик был унесен революционным движением.
На деле такого рода политика, недоверчиво смотрящая на всякого рода общественную самостоятельность, в конце концов может породить только смуту. Подготовляемые жизнью перемены ускоряются ошибками правительств. Грубый деспотизм вызывает вспышки, тяжелое давление производит глухой ропот и неудовольствие. В Испании свирепое правление Фердинанда VII было поддержано только вмешательством иностранного войска; после его смерти вдова его, чтоб удержать престол за своею дочерью, должна была провозгласить конституцию. Жестокости неаполитанского короля повели к тому, что королевство его пало перед горстью добровольцев. Не лучшие плоды принесла и не столь суровая, но еще более настойчивая система Меттерниха. В 1848 году Австрии грозило распадение; она была спасена в значительной степени благодаря вмешательству русского оружия; но возродиться она могла лишь с помощью воспринятых ею либеральных начал, которые вдохнули в нее новую жизнь. Когда правительство, вместо того чтобы внимать развивающимся общественным потребностям, становится к ним во враждебное отношение и, вместо того чтобы привязать к себе лучшие общественные силы, окружает себя людьми, не заслуживающими ни доверия, ни даже уважения общества, оно готовит себе неисчислимые затруднения и само подрывает свои основы. В наше время в особенности нельзя не сказать, что появление общественных сил на политическом поприще есть мировой факт, с которым нельзя не считаться. Он представляет известную эпоху в развитии человечества. Кто закрывает на это глаза, тот не способен к политическому руководству. Между общественными силами есть, конечно, и дурные и хорошие; но бороться против дурных можно, только опираясь на хорошие; с одной полицией и чиновничеством ничего не сделаешь.
Как бы ни редки были примеры правительств, изменяющих свои основы по собственному почину, а не под влиянием внешнего принуждения, здравая политика все-таки должна видеть в этом единственный исход, согласный с требованиями общего блага. Революционные движения всегда влекут за собою совершенно ненормальные явления государственной жизни; об этом мы подробно будем говорить ниже. Избежать же их можно, только внимательно присматриваясь к развивающимся потребностям общества и стараясь своевременно их удовлетворить. Здравая политика требует, чтобы отброшены были в сторону все сентиментальные фантазии и выяснены были те цели, которые должен иметь ввиду государственный человек, и те пути, которые к ним ведут.
К числу средств, способствующих переходу одного порядка вещей в другой, можно отнести учреждения с более или менее неопределенным характером. Прежде нежели облечь общество настоящими политическими правами, можно призвать некоторых из его представителей к участию в обсуждении законодательных мер совместно с правительственными лицами; можно также устроить собрания с чисто совещательным голосом. Спрашивается, насколько подобного рода учреждения могут быть полезны?
Безусловно отвергать их пригодность невозможно, но нельзя также придавать им большого значения. Против них говорит уже то, что они нигде не упрочились. Приобщение выборных лиц к совещательным государственным учреждениям может дать правительству несколько путных советников и раскрывать такие стороны дела, которые часто ускользают от бюрократии. Но требованию политического права оно не удовлетворяет и гарантий никаких не дает. То же можно сказать и о выборных собраниях с чисто совещательным голосом. Такого рода учреждения могли быть полезны во времена государственного неустройства, когда не было ни дорог, ни печати, ни иных средств сношения, и правительство должно было прибегать к личному совещанию с заинтересованными лицами, чтоб узнать силы страны и свои собственные средства. Таковы были наши Земские соборы. Они созывались в затруднительных обстоятельствах, когда правительство не знало, на что решиться, и хотело узнать, что страна может дать. С минованием надобности они прекратились сами собою. Постоянными учреждениями они не могли сделаться, потому что это противоречит самому их существу. Это – машина слишком громоздкая, сложная и дорогая для простых совещаний. Они должны или быстро исчезнуть, или превратиться в настоящие представительные собрания, облеченные правами. Как писал барон Штейн, «совещательное собрание чинов представляет или косную массу, или буйную толпу, болтающую по-пустому, без достоинства, без уважения»(64). Переход может быть не только от абсолютной монархии к ограниченной, но и от ограниченной монархии к республике; чем же он вызывается? Мы указали уже в Учении об Обществе на важное значение монархического начала в государственной жизни: при сословном строе оно представляет государственное единство, возвышающееся над разобщенными интересами сословий; в общегражданском строе оно является посредником и умерителем между аристократическими и демократическими элементами общества. В силу чего же монархия, отвечающая существенным потребностям народной жизни, может замениться республикой? Это зависит опять от состояния общества и от внутреннего единства его частей. Чем больше это единство, тем меньше требуется сосредоточения власти. В небольших государствах, при простоте жизни и однородности элементов, монархическая власть даже вовсе не нужна; она была бы только лишним бременем для народа. Таково искони было положение Швейцарских кантонов. Некоторые из них находились под владычеством аристократии; но и тут, при умеренности правления и патриархальности отношений, государственная жизнь не требовала высшего, уравновешивающего элемента. Когда же, вследствие Французской революции, демократия выступила на сцену, сочетание новых элементов с старыми и взаимное их замирение совершились под иноземным влиянием, которое заменило отсутствующее монархическое начало. Таким образом, Швейцария, от средних веков и до наших дней, сохранилась в чисто республиканской форме. В других случаях монархическая власть, по самым условиям жизни, была началом внешним и чуждым. Таково было положение американских колоний. И здесь, при однородности элементов, не требовалось сосредоточенной власти; а потому, как скоро они достигли достаточной крепости и самостоятельности, они свергли иго метрополии и организовались в республики. Однако только колонии, основанные англичанами, успели устроить у себя прочный политический порядок; испанские представляют лишь анархическую борьбу частных сил и постоянную картину междоусобий. Счастливое исключение составляла Бразилия под управлением поселившейся там португальской династии. Здесь умеренная монархия, охраняя порядок, не тяготела над народом. Казалось, мудрое конституционное правление должно было удовлетворять всех; но южные страсти и вызываемые колониальною жизнью привычки необузданного своеволия, подкрепленные теоретическими воззрениями, находящими в этих условиях благодарную почву, повели к ниспровержению монархической власти. С тех пор и в этой несчастной стране междоусобия сделались обычным явлением. Иногда монархия переходит в республику вследствие торжества аристократических элементов, которые в ней находят соперника. Аристократия стремится к владычеству, а монархия, понимающая свое призвание, старается держать весы, равные между всеми; против притязаний аристократии она опирается на массы. Если аристократия достаточно сильна и обладает внутренним единством, она из этой борьбы выходит победительницей, и тогда монархия превращается в аристократическую республику. Таково, как мы видели, было положение классических государств. Но и тут исчезновение монархии повлекло за собою вековую борьбу аристократии с демократией, нередко сопровождавшуюся междоусобиями. Демократия шаг за шагом завоевывала себе права; когда же она наконец восторжествовала, в ней, в свою очередь, обнаружилась внутренняя рознь, которая повела к восстановлению монархии. Демократия нового времени не содержит в себе тех элементов внутренней розни, которые повели к падению древней. Рабство исчезло: крайнее неравенство состояний, порожденное разлагающимся родовым порядком, уступило место общегражданскому строю, в котором преобладают средние классы. В новое время аристократия ищет опоры в монархии, а демократия, напротив, часто является ей враждебною, что опять может вести к замене монархического устройства республиканским, но уже не аристократическим, а демократическим. Пример такого процесса представляет Франция, и здесь мы можем проследить причины, поведшие к падению монархических учреждений. С конца прошедшего столетия монархия принимала три разные формы, и все три оказались несостоятельными. Старая монархия связала свою судьбу с привилегированными сословиями и пала с уничтожением сословного строя. Впоследствии, когда она была восстановлена, она не хотела отказаться от своих многовековых преданий и потерпела вторичное крушение. Июльская монархия, напротив, стала во главе средних классов. Казалось бы, тут открывалось безграничное поле для политической деятельности, сообразной с требованиями нового времени; но вместо широкого понимания своей задачи Людовик-Филипп вздумал опираться на одну денежную аристократию, выделявшуюся высоким политическим цензом из остального народа. Это было полное извращение истинного призвания средних классов, которые должны служить связующим звеном между крайностями, а не замыкаться в привилегированное состояние. Результатом было то, что и эта форма потерпела крушение. Не только она восстановила против себя низшие слои, но она была покинута и значительною частью средних классов, которые сознавали свое единство с народом. Наконец, бонапартизм опирался на массы, но употреблял их только как орудия монархической диктатуры. При Наполеоне I это имело смысл, ибо тут нужно было вновь организовать расшатанное революцией общество, а это могло быть только делом власти, сосредоточенной в руках гениального человека. Но при Наполеоне III потребность сосредоточенной власти вызвана была временным разгаром народных страстей после революции 1848 года; подавление свободы, которая успела пустить глубокие корни в общественном сознании, должно было возбудить неудовольствие всех образованных классов. Избегнуть результатов этого неудовольствия и поднять свое обаяние можно было только блеском внешней политики. Но и тут опасность бесконтрольной власти, принужденной искать приключений, выказалась в полной силе. Наполеон I пал пред коалицией всей Европы; для низвержения Наполеона III достаточно было одной Германии. Седан и Мец навсегда положили конец бонапартизму, который влачит еще жалкое существование, но не в состоянии подняться после постигшего его позора. Таким образом, крупные ошибки монархии во всех ее формах повели к водворению республики. Насколько последняя имеет в себе прочности и какие она может питать надежды на будущее – это вопрос, который мы постараемся обсудить ниже, когда будем говорить о политике демократии. Теперь же нам остается сказать несколько слов о тех внешних причинах, которые ведут к установлению того или другого образа правления. Здесь главным определяющим началом является тот факт, что внешняя защита требует сосредоточенной власти. Римляне во времена опасности установляли диктатуру. Чем менее общество обладает прочною организацией, тем более чувствуется эта потребность. Из всех европейских стран Россия, открытая к Востоку, всех более была подвержена нашествию азиатских орд, и это именно повело к установлению неограниченной власти. То же самое имело место в Испании при изгнании мавров. Даже малые государства, склонные к республиканским учреждениям, в минуты опасности прибегают к единовластию. В Голландии не раз перед внешним врагом восстановлялось правление Оранского дома, которое устранялось опять в мирное время. Потребность внешней защиты обыкновенно ведет к установлению постоянного войска, а оно служит монархам самым сильным орудием для подавления внутренних врагов и для утверждения своего владычества. Из этого развился абсолютизм французских королей. То же самое повторилось и в других государствах европейского материка. Те страны, которые, будучи открыты нападениям соседей, не хотели учредить у себя постоянного войска из опасения усилить королевскую власть, пали жертвою внешних врагов. Такова была судьба Польши. Англия, напротив, окруженная морем и отделенная от соседей, не имела этой потребности, и это было одною из главных причин раннего утверждения в ней политической свободы. Англичане, так же как поляки, всегда ревниво смотрели на постоянное войско, которое могло служить опасным орудием в руках королей. Доселе оно пополняется добровольным вербованием в силу ежегодно возобновляемых актов парламента, который дает на это нужные средства. Но при уединенном положении страны это не могло иметь вредных последствий. Иноземное владычество может служить и самым сильным орудием для подавления всяких самостоятельных сил, чем самым пролагается путь неограниченному единовластию. Таково именно было следствие покорения России татарами. Вековое владычество азиатской орды повлекло за собою всеобщее порабощение, которое отразилось на всем ходе нашей истории. Такой же результат имело владычество мавров в Испании. Покоренные народы охотно меняют чужеземное иго на безграничную власть туземного князя, а с их помощью подавляются и те элементы, которые успели сохранить большую или меньшую независимость. Прогнавши мавров, испанские короли уничтожили и все народные права. Водворился клерикальный деспотизм, продолжавшийся до новейшего времени. С переменою условий изменяются, однако, и потребности. В настоящее время Россия не только не открыта нападениям азиатских орд, но сама покорила их своему владычеству. В Испании защита от мавров давно потеряла всякий смысл. При таком изменении международного положения сохранение или изменение того или другого порядка вещей определяется уже иными, не внешними, а внутренними причинами. Самая потребность внешней защиты имеет совершенно иное значение там, где государство успело уже прочно организоваться, нежели там, где оно представляет неустроенное целое. В первом случае внешнее поражение ведет иногда к падению сосредоточенной власти. Франция два раза испытала это в нынешнем столетии. В 1814 и в 1870 годах бонапартизм пал вследствие вторжения иноземных войск, уступая место в первый раз конституционной монархии, а во втором случае – республике. В Швеции Густав IV был низложен вследствие поражения шведских войск в Финляндскую войну. Вообще, внешние победы ведут к утверждению власти, стоящей во главе военных сил, а поражения ее ослабляют, обнаруживая ее недостаточность или несостоятельность. Но изменение существующего порядка в либеральном смысле наступает лишь тогда, когда за поражением следует мир и государство для восстановления своего значения принуждено организоваться на новых началах. Если же требуется новое напряжение сил, то может потребоваться и новое сосредоточение власти. Нет сомнения, что североамериканская демократия, огражденная от всяких внешних опасностей, заключает в себе несравненно более залогов прочности, нежели демократия французская, принужденная вечно стоять настороже и приносить громадные жертвы для защиты от грозного соседа. Если когда-либо вспыхнет война и во Франции явится военный гений, который победит немцев, то республиканскому правлению будет грозить серьезная опасность. Политическая свобода не исчезнет окончательно: она слишком глубоко связана с условиями жизни и потребностями образованного народа; недостаток ее слишком тяжело отозвался на судьбах Франции под управлением Бонапартов. Но она весьма вероятно примет иные формы, более соответствующие потребностям сосредоточенной власти. Это покажет недалекое будущее. Переходим теперь к отдельным образам правления. Опираясь на явления истории, покажем их выгоды и недостатки, а также способы действия и средства поддержания. ГЛАВА II. ПОЛИТИКА ЧИСТОЙ МОНАРХИИ Всякий образ правления имеет свои выгоды и свои недостатки, проистекающие частью из самой его формы, частью из способа пользования властью. Каждый из них, в силу самой своей определенности, страдает некоторою односторонностью: будучи рассчитан на удовлетворение известной потребности, он тем самым менее удовлетворяет другим. Государство, как мы видели, есть сложное тело, имеющее разнообразные цели; когда преследуется одна цель, то упускаются из виду остальные или на них обращается меньше внимания. Когда же государственное устройство ставит себе задачей удовлетворение всех целей и приведение их к гармоническому соглашению, то этим самым ослабляется требуемое единство воли и направления. Сосредоточенная власть не может иметь выгод власти разделенной, а последняя лишена выгод власти сосредоточенной. Политический мыслитель обязан исследовать те и другие, опираясь на историю и указывая на те условия, которые дают перевес той или другой стороне. К числу влияющих факторов принадлежат и свойства тех лиц или общественных элементов. которым вверяется правление. Властью можно пользоваться хорошо или дурно, направлять ее ко благу или ко вреду государства. Это зависит уже не от устройства власти, а от способов ее применения. Однако и устройство власти имеет тут существенное влияние, ибо, вручая правление известному разряду лиц, оно тем самым дает силу свойственным им недостаткам, откуда и проистекают злоупотребления. Это всего яснее обнаруживается в чистой монархии. Выгоды ее следующие. Первая и главная состоит в том, что ею обеспечивается единство власти. Образуя единое целое, государство требует единой направляющей воли. Но единство воли наиболее обеспечено, когда власть вверена одному лицу. Как скоро она разделяется между разными лицами, так является различие воль, а потому необходимость соглашения. Но соглашение различных мнений, интересов и направлений нередко бывает затруднительно, а иногда просто недостижимо. Здесь всегда есть возможность раздоров, вредных для государства. Если при разделении мнений образуется сильное большинство, то оно может действовать деспотически, в одностороннем направлении, стараясь уничтожить своих противников, что не мешает последним прибегать, с своей стороны, ко всякого рода козням с целью ослабить большинство и, в свою очередь, стать владычествующею партией. Если же различные мнения более или менее уравновешиваются или раздробляются, то единство воли и направления становится почти невозможными. Всех этих недостатков избегает чистая монархия, где воля одного лица является безусловным законом, которому все подчиняются. Поэтому к ней обыкновенно прибегают народы при внутренних раздорах, грозящих опасностью государству. Из единства власти проистекает, во-вторых, ее сила. Власть разделенная неизбежно слабеет. Различие направлений в верховной воле ведет к колебаниям, которые поселяют в обществе недоверие. Даже когда состоялось окончательное решение, меньшинство старается ему противодействовать и ослабить его силу. Напротив, при сосредоточенной власти все колебания происходят в подчиненной сфере, в стадии обсуждения; когда же решение состоялось, оно не подлежит дальнейшему спору и должно быть исполнено беспрекословно. Самое исполнение совершается быстрее и энергичнее, когда оно исходит от одного лица. Отсюда общее правило, что для обсуждения нужны многие, исполнение же должно быть, по возможности, вверено одному. В-третьих, с единством власти связана и ее прочность. При всякой коллегиальной власти возможны раздоры и борьба, которые нередко ведут к ее падению. Здесь многие имеют надежду стать во главе правления; отсюда происки и колебания, которые делают власть непрочною. Чистая монархия поставлена выше всего этого. Она представляет неизменный порядок, независимый от частной воли тех или других лиц. И чем долее она держится, тем более она заключает в себе залогов прочности. В-четвертых, будучи независима от общественных элементов, чистая монархия непричастна духу партий. Всякое общество составлено из разнообразных элементов, имеющих каждый свои интересы. Эти интересы находят свое выражение в направлении различных партий, которые борются за преобладание. Влияние общества на государственные дела проявляется в господстве той или другой партии, следовательно известного частного интереса, в ущерб другим. Чем ожесточеннее борьба, тем более страдают интересы лиц, находящихся в меньшинстве. При господстве высших классов обыкновенно страдают интересы массы, и, наоборот, при господстве массы ущерб терпят образованные классы, то есть качественно высшая часть народа. Этими недостатками не страдает неограниченная монархия, возвышенная над всеми частными интересами и партиями. Как представительница народного единства, она имеет ввиду пользу не одной какой-либо части населения, а всех. Она держит между ними весы и старается о справедливом удовлетворении каждой, сообразно с тем положением, которое она занимает в государственном организме. В особенности монархия является защитником и покровителем низших классов, менее способных принимать участие в правлении, а потому нередко обделяемых и притесняемых высшими. История показывает, что именно опираясь на низшие слои в борьбе с аристократией, монархи достигали неограниченной власти. Только когда они забывали настоящее свое призвание, они становились исключительными защитниками привилегий. В-пятых, сила власти, независимой от общественных элементов, делает то, что чистая монархия есть образ правления, наиболее приспособленный к охранению в обществе внешнего порядка. Всякое сопротивление здесь умолкает, всякие раздоры и смуты устраняются. Общество беспрекословно подчиняется признанному всеми правительству. Если бы охранение внешнего порядка было единственною целью государства, то чистая монархия имела бы неоспоримое преимущество пред всеми другими образами правления. Поэтому она, естественно, водворяется там, где эта задача становится на первый план. С другой стороны, в-шестых, нет образа правления, который был бы более приспособлен к совершению крупных преобразований. Всякое преобразование, глубоко захватывающее общественные отношения, нарушает господствующие интересы; с ними поэтому приходится вести борьбу. Но для ведения борьбы единоличная власть, независимая от общественных сил, несравненно более пригодна, нежели правление, находящееся под влиянием господствующих интересов и партий. Возвышающаяся над всеми власть одна в состоянии мирным путем перевести один порядок вещей в другой. Мы, русские, видели это при освобождении крестьян. Только власть, стоящая выше интересов партий и имеющая ввиду исключительно общее благо, могла обдуманно и спокойно совершить такой крутой перелом в общественной жизни, взвесить интересы обоих сословий, устранить, с одной стороны, всякие несбыточные надежды, а с другой – всякое сопротивление; наконец, сделать выбор людей, которые способны были твердо и беспристрастно водворить новый порядок. Одновременно с этим в демократической и свободной Америке совершалось освобождение негров. Там, при отсутствии независимой от общества власти, этот переворот произошел путем страшного междоусобия, стоившего бесчисленных жертв и доселе отзывающегося на всем политическом и общественном быте Соединенных Штатов. Сравнение этих двух великих событий показывает, на чьей стороне преимущество, когда требуется народную жизнь направить по новому пути. Во Франции разнузданные общественные силы могли ниспровергнуть весь старый порядок; но для создания нового нужна была неограниченная власть Наполеона. В-седьмых можно сказать, вообще, что если в истории личность играет выдающуюся роль, то именно при неограниченной власти она может проявить все свои высокие качества. Гению подобает такая власть; всякие сдержки могут только ослабить его действие. Только в силу своей неограниченной власти Петр Великий мог создать новую Россию. В гораздо меньших размерах Фридрих Великий был основателем величия Пруссии. Даже в мирные времена, когда не требуется коренных перемен, правление мудрого монарха или просвещенного министра может быть эпохою благоденствия и счастья для народа. Достаточно вспомнить управление обоих Бернсторфов в Дании, после того как, вследствие распрей чинов, неограниченная власть была вверена королю. Но именно там, где оказываются наибольшие выгоды, кроются и существенные недостатки. Первый и главный недостаток неограниченной монархии состоит в том, что замещение власти совершается не по способности и заслугам, а в силу случайности рождения. Избегнуть этого нельзя, ибо этого требует твердая преемственность власти. Всякий другой способ замещения престола ведет к смутам и колебаниям. Рождение же открывает самый широкий простор случайности. Если может родиться гений, то точно так же может родиться изверг, слабоумный, полупомешанный. История представляет тому не один пример. В Римской империи после Августа престол занимали Тиверий, Калигула, Нерон; за Титом следовал Домициан. В новое время Испания видела мрачную тираннию Филиппа Второго и слабоумие последних Бурбонов, Австрия – узкий фанатизм Фердинанда II, зачинателя Тридцатилетней войны, Россия – свирепые казни Иоанна Грозного, Франция – разорительный деспотизм Людовика XIV и разврат Людовика XV. С религиозной точки зрения, можно смиренно покоряться воле Божией, наказывающей народы за их грехи; политического наблюдателя такая точка зрения не может удовлетворять. Она не устраняет вредных для государства последствий случайного замещения престола недостойными или неспособными лицами. Петр Великий в Правде воли Монаршей ярко выставил этот недостаток наследственной монархии. Он думал устранить его назначением преемника царствующим государем. Но собственный его пример показал, что этим способом замещения престол отдается на жертву всякого рода интригам. Тут лекарство хуже самого зла. Если состояние общества требует неограниченной власти, то лучше установить твердый порядок престолонаследия, примиряясь с неизбежными его недостатками, ввиду несомненной приносимой им пользы. Другая столь же невыгодная сторона всякой неограниченной власти заключается в том действии, которое она производит на человеческую душу. Совершенное существо может быть облечено безграничным полновластием без ущерба своему внутреннему достоинству; несовершенная же воля человека требует сдержек, и чем менее высоки ее свойства, тем это требование настоятельнее. Возвышенная душа сдерживается сознанием долга, чувством ответственности за благоденствие подчиненных народов, наконец религией, проповедующей смирение и повиновение высшему, божественному закону; обыкновенные души, напротив, превозносятся чувством своего величия, перед которым все преклоняется. Видеть себя поднятым на неизмеримую высоту над остальным человечеством, знать, что всякое произнесенное слово есть закон, что от мановения руки зависит судьба многих миллионов людей, иметь возможность беспрепятственно удовлетворять всякой своей прихоти, это – такое положение, которое часто не под силу бренному человеку. Римских императоров оно поражало безумием. Христианство сдерживает непомерную гордость, напоминая земному владыке, что он все-таки не Бог, а человек. Но и оно, производя власть непосредственно от Бога, дает высшее освящение сознанию своего величия и делает то, что внушения самолюбия и страсти нередко принимаются за голос самого Божества. История показывает, как мало чисто нравственные сдержки способны укрощать человеческие страсти. Иоанн Грозный мучился угрызениями совести и все-таки проливал потоки крови. Французские короли, Людовик XIV, Людовик XV, смиренно преклонялись перед волею церкви, а между тем предоставляли полный простор всем своим влечениям. Нередко самые представители религии, угождая земному владыке, дают высшее освящение его слабостям. И не в одном только непомерном самопревознесении кроется опасность; в слабых натурах неограниченная власть порождает двоедушие. Обуреваемый противоположными течениями и окруженный всевозможными интригами, зная, что ни на кого в сущности нельзя положиться, что под личиною преданности обыкновенно скрываются личные цели, монарх не доверяет ни себе, ни другим; значение, которое придается каждому его слову, задерживает в нем всякий душевный порыв; политика заставляет его скрытничать и кривить душою, и это делается постоянным складом ума и сердца. Даже такой богато одаренный и исполненный таких высоких стремлений характер, как Александр I, исказился в этих условиях; измученный и вечно колеблющийся, он окончательно отдался железной воле Аракчеева. Противостоять всем искушениям власти тем труднее, что ее, в-третьих, окружают всевозможные соблазны. Монарху, безгранично властвующему над подданными, все доступно: и безмерное богатство, и удовлетворение всякой прихоти. Отсюда примеры безумной расточительности, истощающей страну и ложащейся тяжелым бременем на народ. В то время как прусские монархи строгою бережливостью полагали основание будущему могуществу своего государства, саксонские короли без счету бросали деньги на свои удовольствия, оставляя государство беззащитным в минуты опасности. Такую же картину представлял и французский двор при последних Бурбонах. Всего хуже, когда милости падают на недостойных любимцев. Господство любовниц и фаворитов составляет весьма обычное явление в летописях неограниченной монархии. Влияние маркизы де Помпадур и госпожи дю Барри тяжело отозвалось на политическом положении Франции. Даже такая великая государыня, как Екатерина II, раздавала многие тысячи денег и людей и вверяла даже государственные дела лицам, которых главная заслуга заключалась в удовлетворении страсти. А когда на престоле царствует порок, то и подчиненное общество следует тому же примеру. К соблазнам власти присоединяется, в четвертых, влияние окружающих. Абсолютный монарх является расточителем всех земных благ; поэтому все, кто ищет власти, почестей, богатства (а таково значительное большинство людей, занимающих высшие ступени общественной лестницы), толпятся около престола в надежде получить какую-нибудь долю ниспадающих с него милостей. Обыкновенным для этого средством служит старание понравиться владыке и угодить всем его желаниям. Раболепство и лесть становятся господствующим началом в высших придворных и чиновных сферах. Это – не случайное только явление, а общая черта, подмеченная глубокими наблюдателями общественной жизни. «Пускай прочтут то, что историки всех времен писали о дворе монархов, – говорит Монтескье, – пускай припомнят разговоры людей всех стран о жалком характере придворных: это не выводы теории, а плоды печального опыта. Честолюбие в безделии, низость при гордости, желание обогатиться без труда, отвращение от истины, лесть, предательство; лукавство, нарушение всех обязательств, презрение к обязанностям граждан, боязнь добродетели князя, надежда на его слабости и, более всего, постоянное осмеяние добродетели составляют, я думаю, характер большей части придворных, проявляющийся во всех местах и во все времена»(65). К этому можно прибавить лаконическое изречение Суворова: «Чтобы быть придворным, нужны три вещи: дерзость, гибкость и вероломство». Без сомнения, есть исключения, тем более почетные, чем они реже. Но нужно глубокое знание людей, чтобы проникнуть в потаенные изгибы человеческой души и отличить искреннюю преданность от раболепного угодничества, стремление к личным целям от любви к общему благу; нужна необыкновенная возвышенность и твердость духа, чтобы противостоять лести и допускать противоречие, когда одним взглядом можно его устранить. Обыкновенно люди любят тех, кто им угождает. Личное удобство и приятность отношений образуют покойную колею, в которую незаметно втесняется воля монарха. Вокруг него образуется мираж официальной лжи, заслоняющий настоящее положение дел; истина прогоняется со срамом в тот глубокий колодезь, куда помещало ее еще древнее сказание, и только чрезвычайные события, производя внезапные потрясения, заставляют пробуждаться от той приятной дремоты, которую навевает усыпляющая среда. Такова весьма обычная картина неограниченных монархий, когда им не приходится бороться с трудными обстоятельствами.
Эти условия личного положения и обстановки не могут не отразиться, в-пятых, и на самом управлении. Недостаток каждого образа правления состоит в наклонности преувеличивать собственное начало, но так как это начало всегда одностороннее, а государство состоит из разнообразных элементов, которые все требуют удовлетворения, то этим самым государственной жизни дается направление, противоречащее общественным потребностям. Нередко этим вызывается противодействие, которое окончательно может подорвать самое начало, проводимое в жизнь. В неограниченной монархии господствующее начало есть сила власти; преувеличение этого начала есть произвол. Этот недостаток, естественно, проявляется во всякой власти, не знающей сдержек. Произволом может страдать управление чистой аристократии и даже демократии. Перед последними неограниченная монархия имеет то громадное преимущество, что в ней господствует воля одного лица, возвышенного над всякими частными интересами, а не воля многих, преследующих свои личные цели. Но и произвол одного лица, не знающего сдержек, может пагубно отразиться на управлении. Россия испытала это в царствование императора Павла. Еще хуже, когда это начало проводится и в низшем управлении, и каждое облеченное властью лицо, как представитель монарха, не сдерживается ничем и считает себе все позволенным. Господство произвола сверху донизу есть один из худших способов управления, какие можно придумать. Турция представляет тому живой пример.
С этим связана, в-шестых, наклонность предпочитать внешний порядок внутреннему. Выше было сказано, что одно из преимуществ неограниченной монархии состоит в способности охранять внешний порядок; для подавления всяких смут и волнений нужна только сила власти. Напротив, для установления порядка внутреннего, состоящего в том, чтобы каждый на своем месте исполнял свое дело, требуется строгое исполнение закона и сознание долга, а это такие начала, которым более всего противоречит произвол. Даже при наилучших намерениях лицо, облеченное верховною властью, не может все знать и за всем усмотреть, и чем обширнее государство, чем разнороднее его состав, тем эта задача становится труднее. Отсюда жалобы, столь знакомые нам, русским, что у нас нет порядка в управлении. Отсюда соблазн довольствоваться внешним порядком и принимать его за благоустройство, направление, которое в записке, составленной и распространенной в высших правительственных сферах во времена Крымской кампании, было метко характеризовано словами: «Сверху блеск, снизу гниль». Под покровом внешнего величия и строгого охранения внутренней дисциплины скрывались глубочайшие язвы управления: произвол, лихоимство, казнокрадство, господство официальной лжи, стремление все выставить напоказ при отсутствии всякого внимания к настоящему делу. Сознание этих недостатков именно и привело к великим преобразованиям царствования Александра Второго.
Произвол имеет, в-седьмых, то вредное последствие, что право лишается через это всякого ограждения. Между тем ограждение права составляет одну из важнейших и благороднейших целей государства. Все нравственное значение власти основано на том, что она держит меч правосудия, а правосудие состоит в том, чтобы воздавать каждому то, что ему принадлежите. Если же меч, вверенный для охранения права, становится орудием нарушения права, то этим самым уничтожается нравственная его сила в глазах народа, а это имеет пагубные последствия как для обиженных, так и для самой власти. Но и помимо всяких злоупотреблений, неограниченная власть устраняет ту высшую гарантию права, которая дается политическою свободой. Это неизбежно присущий ей недостаток, который, однако, может быть значительно смягчен постоянным, строгим соблюдением закона и учреждением независимых судов.
В-восьмых, господством произвола и проведением всюду начал строгого подчинения не только устраняются гарантии права, но и подавляется всякая личная и общественная самодеятельность, а между тем от самодеятельности зависит высшее развитие общества. Пока народ стоит еще на низкой ступени, пока силы его дремлют и ожидают пробуждения, главная инициатива всякого действия исходит сверху. Правительство, имея ввиду общие потребности государства, старается удовлетворить им умножением народных средств; понуждения и привилегии служат стимулами личной деятельности. Но такая система опеки уместна только в младенческом состоянии общества; она не в силах поднять его выше некоторого, довольно низменного уровня. Высшее развитие требует инициативы самих граждан, а именно это встречает препятствия со стороны власти, ставящей себе задачею охранять строгую дисциплину и опекать все и всех. В особенности свобода умственного развития, без которого нет и развития материального, представляется делом опасным и противным государственному порядку. Правительство, призванное содействовать просвещению, становится его гонителем. Достаточно вспомнить те условия, в которые были поставлены печать и университеты в Германии во времена господства системы Меттерниха. Но там народное образование стояло уже так высоко, соседство свободных стран доставляло такие легкие способы обойти туземные стеснения, что усилия правительств, обращенные к подавлению мысли, оказались тщетными. Гораздо хуже было положение у нас. России пришлось расплачиваться за революционные волнения Западной Европы. Тяжелый гнет, которому подверглись университеты, ограничение числа студентов, невероятные стеснения цензуры, заглушавшие всякую живую мысль, – таково было удручающее положение, хорошо памятное людям, жившим в те времена. И тут, в конце концов, стремление подавить рвущуюся на свободу мысль оказалось бессильным; но через это самая мысль получила неправильное движение. Когда впоследствии правительство принялось за реформы, оно не встретило единодушной поддержки в обществе, привыкшем к оппозиции. В этой системе кроются семена нашего нигилизма.
Таковы выгоды и недостатки неограниченной монархии. Задача политической науки заключается в том, чтобы, наблюдая и сравнивая различные исторические явления, вывести из них всестороннюю характеристику известной формы государственного устройства. Но этот вывод, как уже было замечено, отнюдь не имеет свойства истины, одинаково приложимой всегда и везде. При разных условиях та или другая сторона может получить перевес, чем определяется и самая польза, приносимая устройством власти. В неограниченной монархии более, нежели где-либо, это зависит от личного характера правителей. Счастлив народ, которого государи, одушевленные сознанием своего долга, свято исполняют свое призвание и умеют выбирать людей, способных прилагать к жизни их благие намерения. Такие царствования являются светлыми эпохами в истории и заставляют иногда примиряться с печальными сторонами управления предшественников или преемников. Но так как это зависит от случайности рождения, изъятой из области человеческой воли, то для научного исследования тут нет места. Для политика несравненно важнее те общие условия народной жизни, которые дают перевес тем или другим сторонам правительственной деятельности. Важнейшую роль играют в этом отношении те задачи государственного быта, которые в разные эпохи выдвигаются на первый план. Когда приходится создавать государство, умножать его силы или переводить один порядок вещей в другой, все выгоды неограниченной монархии выступают с особенною яркостью. Напротив, когда жизнь вошла в нормальную колею и требуется упрочение внутреннего благоустройства, ограждение права, развитие общественной самодеятельности, невыгодные стороны этого образа правления чувствуются сильнее. Чем менее монархия оказывается способною удовлетворить этим потребностям, чем более она опасается общественных сил, тем более она возбуждает против себя оппозицию и тем скорее она подрывает собственные основы. Этим объясняется главным образом общее падение абсолютных монархий в Западной Европе в XIX веке. Не столько влияние новых идей, сколько развитие новых общественных потребностей привело к этому результату. Первые только там пускают прочные корни, где они находят подготовленную почву.
Здравая политика, направленная к тому, чтобы дать силу и прочность известному образу правления, очевидно состоит в том, чтобы пользоваться его выгодами и устранять, по возможности, его недостатки. Это относится как к самому устройству власти, так и к выбору ее орудий и способов действия.
Неограниченная монархия тогда только сильна и прочна, когда она опирается на твердый порядок престолонаследия. Здесь сила власти зиждется на постоянном законе, изъятом от человеческого произвола. Избирательная форма, которая ставит монарха в зависимость от избирателей, несовместна с существом этого образа правления. Избрание может иметь место по пресечении царствующей династии, когда нет законных наследников, а потому приходится прибегать к всенародному выбору. Так у нас, по пресечении династии Рюриковичей, избран был на царство Годунов, затем Шуйский и, наконец, Михаил Федорович Романов. Но постоянно повторяющийся выбор, как закон государства, неизбежно ведет к ограничению монархической власти. Поэтому он уместен только в смешанных правлениях, да и тут он имеет самые существенные недостатки, о которых мы будем говорить впоследствии. При неограниченной власти избирательная форма совместна только с теократическим правлением, чему пример представляет прежняя Папская область. Здесь избирался собственно глава церкви коллегией высших ее сановников, в силу закона, устранявшего какое бы то ни было ограничение власти, признаваемой установленною самим Богом; светское владычество было только придатком к духовному сану. Чисто светские государи не имеют такого положения; для них источником и опорою власти служит постоянный закон, определяющий порядок преемственности. Чем тверже этот закон, чем продолжительнее его действие, тем больше обаяние власти в глазах подданных. Старые династии срастаются со всею жизнью народа, представляя высший, неизменный порядок, связывающий настоящее поколение с прошедшими и будущими. Народ и династия вместе переживают эпохи величия и бедствий; отсюда рождается чувство привязанности, которое составляет как бы самую душу народа и которого не в состоянии поколебать временные неудовольствия. Личность даже неспособного или недостойного монарха представляется не более как мимолетным явлением в целом ряде исторических деятелей и народных вождей. Особенно в глазах массы, которой чужды отвлеченные понятия, в лице монарха воплощается идея отечества, связанная с ним неразрывно. Тот гнет, который она нередко испытывает, приписывается подчиненным властям, а монарх, возвышаясь над всеми, остается окруженным недосягаемым величием и блеском. Нужны продолжительные периоды невыносимых притеснений и полное забвение своего призвания со стороны облеченных властью, для того чтобы глубоко вкоренившееся в народы монархическое чувство могло в нем иссякнуть, как это случилось, например, во Франции с династией Бурбонов. Но раз оно исчезло, его невозможно уже восстановить. А, с другой стороны, ни личное обаяние, ни блеск побед не в состоянии упрочить власть, не имеющую корней в народной жизни. Наполеон I постоянно жаловался на то, что он беспрерывными внешними успехами принужден поддерживать положение, которое старые династии сохраняют без труда, несмотря ни на какие невзгоды. В этой глубокой связи с народною жизнью состоит истинное значение начала законной монархии. Как юридический принцип оно теряет смысл, как скоро действительная власть перешла в другие руки, ибо, по публичному праву, верховная власть неразлучна с действительным исполнением сопряженных с нею обязанностей; но как нравственный устой государственной жизни это начало имеет огромную важность. Исчезновение его влечет за собою шаткость всего политического организма. Это мы и наблюдаем во Франции.
Твердость законного порядка требует, чтобы власть переходила от одного лица к другому по неизменному правилу, независимо от произвола. Этому противоречит назначение преемника царствующим монархом. Петр Великий, как упомянуто выше, установил этот последний способ. Он указывал на то, что наследственная монархия, при всех своих преимуществах, имеет один существенный недостаток, именно то, что недостойный преемник может уничтожить все великие дела отца. Петр находился в этом случае в исключительном положении, и эту особенность он возвел в правило. Но придуманное им лекарство хуже самого зла. Оно производит шаткость всех отношений. Этим открывается поприще всяким козням, раздорам и междоусобиям. При жизни государя около каждого из возможных наследников образуется придворная партия, которая старается интригами действовать на монарха. В самой царской семье возбуждается взаимная ненависть и затаенная вражда. Энергический государь может этому противодействовать; но при слабом правителе эти отношения становятся общественным бедствием. Судьба государства зависит от придворных интриг. Раздоры продолжаются и после смерти монарха; устраненный наследник остается соперником, а потому опасен для правителя. Соперничество может дойти до междоусобной войны, или же оно устраняется братоубийством – явление, нередкое в восточных деспотиях. Наконец, если государь не успел назначить преемника, то все предоставляется случаю. Это и имело место в России после смерти Петра.
Все эти невыгоды устраняются единственно твердым законом о престолонаследии, который, не допуская никакого сомнения, установляет непрерывный переход власти от одного лица к другому. В этом отношении всемирный опыт утвердил порядок естественный, то есть наследование старшего в старшей линии. Наследование брата вместо сына есть порядок родовой, а не государственный. Престол является здесь достоянием всего рода, в котором старший летами заступает место отца. В государственном праве спорным является только вопрос о наследовании женщин. Как уже было объяснено в Учении об Обществе женщина вообще, менее способна к государственным делам, нежели мужчина. Ум ее менее склонен к общим вопросам, характер ее более подвержен человеческим слабостям и чужому влиянию. Настоящее ее призвание относится к области семейной и общественной, а не политической. Однако история представляет нам примеры великих правительниц: Елисавета Английская, Екатерина Вторая, Мария-Терезия. Поэтому совершенное устранение женщин от престола не может быть признано общим политическим правилом. Там, где оно существует, оно основывается более на исторических преданиях страны нежели на здравых политических началах. В случае недостатка других наследников устранение женщин может даже иметь весьма невыгодные последствия, ибо тогда все предоставляется случаю. Но предпочтение мужского пола женскому составляет требование здравой политики. Оно подтверждается и тем, что женщина, выходя замуж, вступает в чужое семейство, с иным духом и иными преданиями, нежели те, которые господствуют на родине. Вследствие этого при вступлении на престол ее самой или ее потомства государство подчиняется управлению иностранной династии, вовсе не связанной со страной и имеющей совершенно чуждые ей интересы. Достаточно вспомнить те осложнения, которым подвергалась английская политика вследствие связи Англии с Ганновером, а в нашей истории намерение Петра III начать войну с Данией из-за притязаний Гольштинского дома.
С законом о престолонаследии тесно связан и вопрос о браке государей. Политические соображения допускают только наследование детей, рожденных от равных браков, то есть от браков с лицами, принадлежащими к царствующим династиям. Причина этого ограничения заключается в желании устранить родственные связи государя с подданными. Как представитель государства, монарх должен одинаково возвышаться над всеми. Отношения к подданным должны быть не частные, а политические. Между тем при браке с подданною родственники последней естественно выделяются из остальных и получают привилегированное положение не в силу общего закона и не по способностям или заслугам, а вследствие частных отношений к царствующему государю. Этим открывается дверь господству временщиков и всякому деспотизму. Законы о неравных браках имеют ввиду устранить все эти частные связи и сохранить одни отношения политические.
Требование твердого законного порядка в неограниченной монархии распространяется и на управление. Как власть, независимая от общественных сил, чистая монархия нуждается в собственных, независимых от общества орудиях действия. Всякий другой образ правления в себе самом носит источник своей силы. Демократия рассеяна всюду; везде она находит поддержку в воле большинства граждан, от которого зависят установление власти. Точно так же аристократия находит постоянную поддержку в членах высшего сословия, живущих и в центре и на местах: обладая значительными средствами и влиянием, связанные корпоративным духом, они действуют постоянно в видах сохранения своего владычества. Ни тот, ни другой образ правления не нуждается в опоре каких-либо иных общественных элементов, ибо он сам представляет владычество того или другого общественного элемента, обладающего собственною внутреннею силой, а потому способного управлять государством. Монарх, напротив, как единичное лицо, не имеет ни собственной силы, ни прирожденных орудий власти; а потому он должен их создать. Иначе власть его останется чисто нарицательною. Чтобы господствовать над общественными элементами, он должен иметь собственную силу, от них независимую. К тому же он по необходимости ограничен одним местом; для того, чтобы воля его распространялась по всем концам государства, нужны особые органы. Наконец, одна из главных выгод монархического правления заключается в силе и быстроте действия. И для этого требуются надежные орудия. Таковыми являются постоянное войско и бюрократия, которые, поэтому самому, имеют в неограниченной монархии более значения, нежели в каком-либо другом образе правления.
Выше было уже сказано, что постоянное войско составляет одно из самых сильных орудий власти. Оно главным образом способствовало водворению абсолютизма на развалинах феодального порядка в Западной Европе. В чистой монархии более, нежели где-либо, от войска требуются строгая дисциплина, чувство военной чести, наконец преданность монарху как представителю отечества. Последнее возможно только при войске туземном, ибо оно одно связывает монарха с народом, из которого оно набирается и в который оно возвращается. Наемные войска, напротив, особенно вербованные из иностранцев, каковы были, например, в прежнее время швейцарцы во Франции и в Неаполе, а также французский легион в папских владениях, составляют учреждение безусловно вредное. Независимость войска от народа ведет к полному разобщению между верховною властью и подданными. Оно показывает, что монарх держится не внутреннею, а внешнею силой. Окружение себя иностранною гвардией есть признак глубокого недоверия к подданным, а недоверие сверху всегда вызывает недоверие снизу. Такое войско может сделаться орудием величайших притеснений, ибо оно ничем не связано с притесняемыми. Между тем на него нельзя положиться, ибо цель его – корысть, а не служба отечеству. Если же оно достаточно сильно, то оно может обратиться в преторианцев, располагающих судьбами государства.
Еще хуже поддержка чужеземного войска. Она служит признаком неисцелимой слабости власти. Через это монарх ставится в зависимость от иностранного государя, чем еще более возбуждается неудовольствие подданных. Даже случайная помощь против собственных подданных составляет несчастие для страны; постоянная же охрана иноземным войском равняется отречению. Независимость государства исчезаешь, и нравственная связь между верховною властью и подданными порывается совершенно. Некогда политика Священного союза состояла в том, чтобы войсками великих держав поддерживать мелких государей против революционных стремлений их подданных. История показала, до какой степени тщетны все эти попытки. Где внутренняя связь порвана, она не восстановится иноземною силой.
Туземное войско всегда отражает на себе характер самого общества, из которого оно набирается. Выше было указано, что чистая монархия исторически связана с сословным строем. Это отражается и на составе войска. Поэтому здесь привилегированное положение получает дворянство, которое, вместе с тем, является главным хранителем чувства чести, составляющего самую душу войска. Но так как монарх есть представитель всего государства, то не исключается и повышение по заслугам строевых солдат. Этого требуют и справедливость, и здравая политика, и польза самого военного дела. Это требование растет с развитием образования, когда солдаты набираются не только из народной массы, но и из более или менее зажиточных и образованных средних классов. Полная бессословность военных учреждений обозначает переход от сословного строя к общегражданскому, что влечет за собою и переход от абсолютной монархии к другим политическим формам. Чисто народный характер войско имеет в демократической диктатуре, которая опирается на массы против образованных классов. Но здесь оно может сделаться орудием самого страшного деспотизма.
Значение войска для неограниченной монархии делает то, что монарх должен обращать на него особенное внимание. Чувства чести и преданности, которые должны господствовать в войске, возможны только при личных отношениях к нему государя. Последний является настоящим главою и предводителем армии. Он должен вникать во все ее нужды, знать все подробности военного дела, быть обходительным и с солдатами и с офицерами. Только этим он может приобрести в войске ту популярность, которая составляет первое условие преданности. Поэтому внимательное занятие военным делом составляет обязанность и заслугу монарха. Однако и тут, как во всем, может быть излишек. Любовь к фронту, к парадам, к мелочам военной обмундировки может доходить до страсти, поглощающей все внимание, развивающей мелочность характера и отвлекающей от более важных государственных дел. Примеры тому нередки в новейшей истории. Зло увеличивается склонностью предпочитать внешний порядок внутреннему. Напоказ все кажется превосходным; на параде оружие блестит, мундиры все с иголки, движения совершаются с изумительною точностью, а когда приходит настоящее дело, оказывается, что войска лишены самых существенных принадлежностей, провиант раскрадывается, сапоги дрянные, оружие плохо стреляет, предводители никуда не годятся, и армия, исполненная самых высоких доблестей, терпит поражение за поражением. Мы это испытали в Крымскую кампанию.
Но всего вреднее для государства, когда любовь к военному делу переносится и на гражданскую область, когда и в последней водворяется солдатская дисциплина, внимание к мелочам, затмевающее понимание истинно полезного, требование подчинения, заглушающее всякую самостоятельную мысль и всякое живое отношение к делу. При таком смешении сфер исчезает самое понятие о том, что гражданское управление требует особенных знаний и приемов. Военные люди, вовсе к тому неприготовленные, привыкшие к совершенно иным порядкам, ставятся во главе гражданских отраслей, в которые они вносят взгляды и способы действия, господствующие в военных кругах. При таких условиях путная гражданская администрация становится совершенно невозможною. И это мы, русские, испытали на себе.
Для того чтобы гражданская администрация сделалась надежным орудием власти, она должна получить особенное устройство и развитие. Это не есть дело нескольких лет, а плод работы многих поколений, хранящих административные предания и утверждающих прочный административный порядок. Бюрократия, которая была самым могучим органом абсолютных монархий в их борьбе с феодализмом, вырабатывалась историческим путем. Она была главною устроительницей нового государства. Образуя систему учреждений, связывающих государство в одно целое, живущее общею жизнью, она дает верховной власти именно то орудие, в котором она нуждается. Неограниченная монархия, в особенности без бюрократии, немыслима. Но именно здесь последняя представляет значительные опасности. Из удобного орудия власти она может превратиться в самостоятельное тело, имеющее свои собственные интересы и становящееся между монархом и народом. Интерес бюрократии состоит в том, чтобы господствовать неограниченно в административной сфере. Эта цель достигается тем, что обществу дается как можно менее способов действовать самостоятельно, а от монарха скрывается истинное положение дел. Через это все переходит в руки чиновничества; самая воля монарха, при видимом самовластии, становится от него в зависимость. Сверху водворяется господство официальной лжи, а внизу царит полнейший произвол, который тем тяжелее ложится на общество, чем более он служит прикрытием и орудием корыстных целей. Власть, не знающая сдержек и движимая частным интересом, неизбежно становится произвольною и притеснительною.
Противодействовать этому злу можно только системою сдержек, вводящих господство бюрократии в должные границы. Таковыми служат прежде всего высшие государственные учреждения, законодательные и административные. В высокой степени важно, чтобы меры, которые предлагаются лицами, стоящими во главе управления, обсуждались в независимом от них учреждении, заключающем в себе все условия основательного и беспристрастного суждения. Столь же важно существование высшего контролирующего учреждения, куда можно приносить жалобы на действия властей. Этим потребностям отвечают у нас Государственный Совет и Сенат. От хорошего устройства и правильного действия этих учреждений в значительной степени зависит возможность утверждения законного порядка в неограниченной монархии. Но авторитет их держится прежде всего тем уважением, которое оказывает им сама верховная власть. Без сомнения, монарх не связан мнениями каких бы то ни было совещательных учреждений. Но когда у него нет собственного, твердо установившегося убеждения, согласие с мнением большинства служит признаком уважения к установленному самими монархами государственному строю. Когда же мера, прошедшая через высшее учреждение, подвергается новому обсуждению в тесном кругу доверенных лиц и окончательное решение принимается на основании мнения последних, то этим самым выражается предпочтение частных влияний постоянным учреждениям, которых главная цель заключается именно в освобождении воли монарха от всяких частных влияний. Это – удар, нанесенный высшим учреждениям в государстве, а вместе и всему существующему государственному строю. Обыкновенно это бывает последствием плохого состава этих собраний: в них сажают людей, отживших свой век или оказавшихся неспособными на более деятельном поприще. При таком условии мнения их, разумеется, не могут иметь никакого веса. Но это доказывает только необходимость осмотрительного выбора. Если воля монарха, подверженная всевозможным влияниям, должна быть обставлена учреждениями, на которые бы она могла опираться, то в высшей степени важно иметь такой состав этих учреждений, который обеспечивал бы за ним нравственный авторитет.
Но еще важнейшею сдержкою владычествующей бюрократии служит независимый суд. Отделение суда от администрации составляет первое условие закономерного управления. Независимость же суда обеспечивается несменяемостью судей. Нередко высказывается мнение, что начало несменяемости несовместно с неограниченностью воли монарха, который всегда имеет право смещать всякое подчиненное лицо. Такое мнение основано на смешении понятий. Верховная власть проявляется в общих государственных мерах, которые вполне зависят от воли монарха, а не в частных судебных решениях, в которые монарх никогда не вмешивается; несменяемость же судей установляется именно ввиду этих последних. Начало несменяемости противоречит не самодержавию монарха, а самодержавию министра юстиции, ибо только по докладу министра монарх смещает судью. Устранением этой гарантии судьи всецело отдаются в руки министра, и независимость суда перестает существовать. Если в учреждении независимого суда можно видеть ограничение власти, то это такое, которое не касается ее существа и нравственно ее возвышает. Самоограничение власти есть высший нравственный подвиг. Поэтому учреждение независимого суда составляет одно из великих дел абсолютной монархии. Вступая на путь закона, она тем самым придает себе высшее нравственное значение. У нас то самое царствование, которому Россия обязана освобождением крестьян, водворило впервые независимый и праведный суд. Это – великая эпоха в жизни народа.
Но и всех этих сдержек недостаточно для того, чтоб удержать бюрократию в надлежащих пределах и устроить управление на правильных основаниях. Необходима еще широкая система местного самоуправления. И это начало не только не противоречит неограниченной монархии, а, напротив, составляет необходимое ее восполнение. Чем более стесняется свобода наверху, тем более ей должно быть предоставлено простора в подчиненных сферах. Как было замечено выше, здравая политика состоит не в том, чтобы преувеличивать одностороннее начало, проводя его с неуклонною последовательностью сверху донизу, а в, том, чтоб исправлять присущие ему недостатки, насколько это совместно с основным принципом. Только допуская широкую систему самоуправления, монархия удовлетворяет местным потребностям; только относясь к ней с полным доверием, она вступает в живое общение с народною жизнью, не официальными путями, через посредство правящей бюрократии, а лицом к лицу. Конечно, она должна и в областях иметь свои непосредственные органы, которым присваиваются верховный контроль и руководство; но отношение этих органов к местным учреждениям должно состоять не в возможном стеснении и заподозривании последних, а во взаимном доверии и помощи. Только обставляя себя, наверху и внизу, целою системой подобных учреждений, обладающих относительною независимостью, неограниченная монархия в состоянии утвердить в государстве твердый законный порядок. По глубокому замечанию Монтескье, монархия отличается от деспотизма существованием посредствующих тел, задерживающих проявления власти. Деспотизм весь основан на произволе; монархия, обставленная учреждениями, является хранительницею закона; она дает гарантии свободе и праву, хотя бы в подчиненных сферах. Чем более устраняются эти частные сдержки, тем более монархия склоняется к деспотизму.
К числу этих сдержек принадлежат также личные и корпоративные права сословий. Мы видели, что чистая монархия исторически возникла из сословного порядка. С одной стороны, потребность неограниченной власти как представительницы государства вызывается разделением народа на группы, связанные каждая своими частными интересами и разобщенные между собой. С другой стороны, она в этом самом разделении обретает опору, ибо в возвышающейся над всеми власти каждый частный интерес находит защиту против других. В особенности высшее сословие, дворянство, связано с монархией и своими историческими преданиями, и наследственностью положения. В ней оно находит поддержку своих привилегий, а потому оно само является главною опорою престола. Но где есть опора, там есть и сдержка. Привилегии служат историческою заменою политического права; в них находит преграду безграничное самовластие. Чем крепче корпоративный дух дворянства, чем более оно сознает свое историческое положение, тем более оно составляет общественную силу, с которою надобно считаться. Бюрократия в особенности встречает в нем постоянную задержку и противодействие своим уравнительным стремлениям. Вражда дворянства с бюрократией составляет весьма обычное явление в абсолютных монархиях. При отсутствии политической свободы этим всего более сдерживается административный произвол. Без привилегированного положения высшего сословия, без корпоративных прав, образующих известную общественную силу, народ в неограниченной монархии превращается в массу единиц, ничем не связанных между собой, а потому бессильных против всемогущей власти. Падением этих сдержек открывается дверь самому безграничному деспотизму. Именно это соображение побудило Монтескье признать честь движущим началом монархии, в отличие от деспотизма, который управляется страхом. В чувстве чести соединяется сознание прав и обязанностей. Оно делает то, что дворянство является вместе и опорой престола, и сдержкой бюрократии.
Однако сословные привилегии имеют и свою оборотную сторону. Они всегда существуют в ущерб другим. В особенности народная масса обыкновенно отдается на жертву интересам дворянства и произволу чиновничества. Достаточно указать на положение народа во Франции при старом порядке. И у нас, до новейшего времени, господствовало во всей силе крепостное право, отдававшее крестьянское сословие всецело в руки помещиков; положение же казенных крестьян, управлявшихся чиновниками, было нисколько не лучше. Между тем такое положение населения парализует деятельность государства и идет вразрез с самыми существенными его интересами. Из народной массы оно черпает свои главные силы и средства; жертвуя ею для привилегированных классов, оно подрывает собственные основы. Поэтому монархия, понимающая свое призвание, рано или поздно становится ее заступницею и выступает с преобразованиями, которые изменяют существующий строй, но вместе с тем возбуждают против нее вражду привилегированных лиц, тех самых, которые служат ей главною опорой.
Отсюда двойственность положения и задач абсолютной монархии. Исторический процесс государственной жизни порождает для нее затруднения, с которыми справиться нелегко. Вообще, держать весы между двумя противоположными сторонами составляет одну из трудных задач политики. Здесь же эта задача осложняется тем, что изменение гражданского строя касается всех сторон народной жизни, всего частного быта, а потому производит полный переворот всех общественных отношений. Она осложняется и тем, что, принимая на себя защиту слабых, правительство должно действовать против тех, которые имеют в государстве наиболее влияния, на которых оно само опирается. Противодействие аристократических и придворных сфер всяким коренным преобразованиям заставляло отступать не только слабых монархов, как Людовик XVI, но и самых энергических государей, сознававших полноту своей власти и не знавших преград своей воле, каков был, например, император Николай I. К этому присоединяется, наконец, боязнь либеральных начал, которых развитие может грозить опасностью самой монархии. По всем этим причинам редко подобные преобразования совершаются без сильного внешнего толчка. Во Франции слабая монархия не дерзала коснуться сословных привилегий; результат был тот, что она вместе с ними была унесена революцией. В Пруссии освобождение крестьян совершилось после Иенского погрома, в Австрии – вследствие революции 1848 года, в России – после Крымской войны. Хорошо, когда этот толчок оставляет неприкосновенною верховную власть, которая, сознавая свою задачу, исполняет ее обдуманно и твердо. Мы видели, что неограниченная монархия, по существу своему, всего более способна совершить такого рода реформы. Но для этого недостаточно одной силы власти; нужно зрелое обсуждение условий, внимательное взвешивание всех интересов, наконец настойчивое проведение принятых начал. Только этим обеспечивается успех преобразования.
Это приводит нас к вопросу о способах действия неограниченной монархии. Во всяком образе правления общее правило здравой политики состоит в том, что требуется сила в чрезвычайных обстоятельствах и умеренность в обыкновенном течении жизни. В первом случае нужны быстрота решения и энергия в исполнении; во втором необходимо осторожное внимание к разнообразным интересам народной жизни, старание их примирить и удовлетворить по возможности всех; нужны переговоры, сделки, уступчивость, мягкость, избежание слишком резких проявлений власти, всегда возбуждающих неудовольствие. Иногда требуется соединение того и другого. Когда совершается коренное преобразование, необходимо, как сказано, сочетание осторожности с настойчивостью, умеренности требований с неуклонным их проведением.
Из различных образов правления неограниченная монархия, как замечено выше, всех более способна проявить силу власти. Это именно то начало, на котором она стоит. Если в нем оказывается недостаток, то причина заключается не в устройстве власти, а в облеченном ею лице, и против этого нет лекарства. Слабый монарх всегда будет действовать сообразно с своим характером; изменить этого нельзя. Единственный исход в этом случае – довериться энергическому лицу. Если выбор удачен, правление может идти успешно; в противном случае может произойти еще худшее зло, ибо у министра нет тех побуждений, которые есть у монарха: у него нет ни обеспеченного положения, ни преданий, ни связи с историческою жизнью народа; он не стоит выше всяких частных интересов. Для самого монарха отдача себя в чужие руки представляет значительную опасность, а где есть недоверие, всегда будут и колебания. Таким образом, сила власти зависит главным образом от личных свойств государя. Напротив, умеренность всегда может быть правилом политики. Слабый монарх и без того к этому склонен; энергическая же власть может сама себя умерять: в этом состоит высшее ее нравственное достоинство. Не в преувеличении своего начала, а в восполнении его недостатков заключается требование политики, имеющей в виду истинное благо государства. Здесь это правило прилагается более, нежели где-либо.
Способы действия касаются принимаемых мер и отношения к людям. Относительно первого нельзя лучше выразить истинные требования политической мудрости, как словами Екатерины Второй, переданными императору Александру Павловичу статс-секретарем Поповым(66). «Имея доступ к Императрице, бабке Вашего Величества, – писал Попов, – я однажды в беседе слышал от нее; дело зашло о неограниченной власти ее не только внутри Российской Империи, но и в других землях. Я говорил ей с изумлением о том слепом повиновении, с которым воля ее везде была исполняема, и о том усердии и ревности, с коими старались все ей угодить. «Это не так легко, как ты думаешь, – сказала она, – во-первых, повеления мои не исполнялись бы с точностью, если бы не были удобны к исполнению. Ты сам знаешь, с какою осмотрительностью, с какою осторожностью поступаю я в издании своих узаконений. Я разбираю обстоятельства, изведываю мыслипросвещенной части народа и по ним заключаю, какое действие указ мой произвести должен. Когда же наперед я уверена об общем одобрении, тогда выпускаю я мое повеление и имею удовольствие видеть то, что ты называешь слепым повиновением, и вот основание власти неограниченной. Но будь уверен, что слепо не повинуются, когда приказание не приноровлено к обычаям и когда в оном я бы следовала одной моей воле, не размышляя о следствиях. Во-вторых, ты ошибаешься, когда думаешь, что вокруг меня все делается только мне угодное. Напротив того, это я, которая принуждаю себя, стараюсь угождать каждому сообразно с заслугами, достоинством, склонностями и привычками. Поверь мне, что гораздо легче делать приятное для всех, нежели чтобы все тебе угождали. Напрасно сего будешь ожидать и будешь огорчаться. Я сего огорчения не имею, ибо не ожидаю, чтобы все без изъятия по-моему делалось. Может быть, сначала и трудно было себя к этому приучить, но теперь с удовольствием я чувствую, что, не имея прихотей, капризов и вспыльчивости, не могу и быть в тягость, и беседа моя всем нравится. Перенимай у меня, поступай так дома и скажешь после мне спасибо». Эти золотые слова, которые должны быть памятны каждому самодержцу, заключают в себе наставление и насчет отношения к людям. Во всяком образе правления выбор людей составляет одну из важнейших задач государственного управления. Мало того, чтоб исполнение принятых мер вверялось надежным лицам; надобно, чтобы цвет общества стоял во главе государства. Только этим утверждается нравственный авторитет власти, уважение к ней подданных, исполнение ее велений. В неограниченной монархии эта задача имеет сугубую важность: монарх не может все видеть и все делать сам; он более других нуждается в орудиях и менее других имеет возможность удостовериться в истинном положении дел. А между тем именно здесь выбор людей представляет особенные трудности. При свободных учреждениях, где политическая деятельность происходит у всех на глазах, даровитые люди выдвигаются сами собой. Их способность выказывается умением действовать на других и защищать или опровергать предлагаемые меры. В неограниченной монархии, напротив, политическая деятельность остается более или менее скрытою; то, что выставляется напоказ, часто вовсе не соответствует истинному положению дел. Общественная критика устраняется, а критика других членов управления слишком часто руководствуется личными побуждениями и страдает незнанием дела. В выборе людей монарху приходится руководиться не объективными данными, а чисто личным усмотрением; но именно тут оказываются величайшие трудности. Люди редко представляются ему в настоящем свете. Корыстные виды всегда прикрываются личиною преданности и усердия. Нужно глубокое знание людей, чтоб отличить в них истину от лжи. Неопытный монарх обыкновенно слишком доверчив; опытный, видя себя окруженным постоянным обманом, перестает доверять кому бы то ни было и через это сам перестает пользоваться доверием подвластных. К этому присоединяется свойственная человеку наклонность поддаваться влиянию ближайшей среды, которая окружает монарха знаками личной преданности и, зная его характер, умеет им владеть и направлять его к своим целям. Сила привычки и приятность удобных отношений составляют великое дело в человеческой жизни. Надобно прибавить и естественную податливость на лесть, против которой немногие в состоянии бороться. Все это ведет к тому, что в неограниченных монархиях довольно обыкновенным явлением бывает господство так называемой камарильи, то есть нескольких лиц, близких к монарху и пользующихся его доверием в ущерб интересам страны. Она может состоять из придворных или из особ, стоящих во главе управления. Иногда же неограниченным доверием облекается одно лицо, которое через это становится истинным правителем государства. Для монарха, понимающего свое призвание, нет более настоятельной потребности, как выйти из этого заколдованного круга, замыкающегося в тесной сфере придворных и бюрократических интересов, и вступить в живые сношения с людьми, представляющими различные элементы общества и разнообразные направления общественной мысли. Только этим путем можно получить настоящие сведения и узнать способных людей. В неограниченных монархиях весьма обыкновенный прием состоит в том, что монарх говорит о государственных делах единственно с теми, кому они вверены. Нет более верного средства закрыть для себя познание истины и отдаться всецело в руки докладчика, который может представить дело в каком угодно виде и дать ему желанное направление, зная в особенности слабости монарха и средства его обойти. Это превосходно выражено в письме Семена Романовича Воронцова к императору Александру I: «Нет в мире ничего более опасного, как решать дела с глазу на глаз с министром, – писал этот опытный государственный муж. – Каким образом можете вы удостовериться, что он не введет вас в ошибку вольную или невольную? Почему вы знаете, что министр представляет вам все, что должно быть доведено до вашего сведения? В природе человека – стремиться к влиянию, к власти; этим создается деспотизм министра, и Ваше Величество создадите деспотизм невыносимый, решая дела с глазу на глаз с тем или другим министром». Приведенные выше слова Екатерины показывают, что она старалась, напротив, узнать мнение не тех, кому вверяется исполнение известной меры, а тех, которые ей подлежат. Прежде нежели приступать к какому-либо мероприятию, она хотела лично выведать мысли образованнейшей части общества, а для этого необходимо находиться с нею в постоянных сношениях.Этим упрочивается самая сила правительства. Монархия должна собирать вокруг себя и привязывать к себе все значительнейшие способности страны. То, что при политической свободе совершается действием учреждений, то здесь должно быть личным делом монарха. Пренебрежение к этой задаче ведет не только к ослаблению правительства, но и к развитию оппозиционного духа в обществе. Способный человек, которому нет надлежащего поприща для деятельности, всегда недоволен и старается приобрести значение в обществе оппозиционным положением. Оставление в стороне людей, которых можно привлечь к правительству, всегда составляет политическую ошибку. Но если иметь ввиду привлечение к себе людей, то надобно уметь с ними обращаться. Масса пошляков приходит в восторг от всякого приветливого слова, и на это монарх тем менее должен скупиться, что это ничего не стоит. Но люди высшего разряда требуют иного обхождения. Благородные души по природе своей независимы; они не нисходят к раболепству, угодничеству, лести; внешние знаки милости мало их трогают. Независимы и высшие способности: у кого есть собственные убеждения и характер, тот не может сделаться слепым исполнителем чужих велений. От этого зависит и самый успех: только деятельность, одушевленная убеждением, бывает истинно плодотворна. Между тем независимые люди не всегда удобны. Управлять с независимыми силами гораздо мудренее, нежели иметь дело с покорными орудиями. Монарх, привыкший к беспрекословному исполнению своей воли, встречает тут нравственное сопротивление, которое ему не нравится. Отсюда весьма обыкновенное явление, что независимые люди устраняются или удаляются сами. Вокруг престола остается кружок раболепных царедворцев; правительство лишается важнейшей своей опоры, а в обществе распространяется дух оппозиции. Печальные последствия такого порядка вещей обнаруживаются, когда наступают затруднительные обстоятельства. Оказывается, что государство приведено на край гибели или поставлено в тяжелое положение вследствие неспособности правящих лиц. Тогда волею или неволею приходится призывать к управлению или к реорганизации политического тела способных людей из общества. Но и это нередко бывает только временною мерой. Как скоро нужда миновала, неудобные орудия опять удаляются, и люди, оказавшие отечеству незабвенные услуги, оканчивают свою жизнь в полном забвении. История даже нынешнего столетия представляет поучительные примеры такого способа действия. В Германии не было, конечно, государственного человека, который, но возвышенности характера и по нравственному достоинству, мог сравняться с бароном Штейном. С твердым и ясным практическим умом, с широким образованием у него соединялись пламенный патриотизм, несокрушимая энергия и способность собрать вокруг себя и направлять людей к благородным целям. Уроженец Нассауский, непосредственный рыцарь империи, он всю свою плодотворную деятельность посвятил Пруссии, в которой он видел оплот протестантской Германии. И тот государь, которому он служил, Фридрих-Вильгельм III, был честный, мягкосердечный, внушавший к себе привязанность окружающих. Но привыкши к неограниченной власти, он не любил независимости, а окружал себя раболепными и ничтожными людьми, которых он облекал своим доверием. Это и привело к Иенской катастрофе. Тогда все взоры обратились к Штейну; в нем видели единственного человека, способного возродить павшее государство. Но Фридрих-Вильгельм, даже стоя на краю гибели, не хотел расстаться с своими ничтожными любимцами; он соглашался только приобщить к ним Штейна. Последний, разумеется, не пошел на такую комбинацию, которая парализовала всякое действие. Тогда король написал ему собственноручно кабинетный ордер, в котором значилось: «К крайнему моему сожалению, я должен был убедиться, что я в вас с самого начала не ошибался и что вы строптивый, дерзкий, упорный и непослушный государственный служитель, который, надеясь на свой гений и свои таланты, вместо того чтоб иметь ввиду благо государства, руководствуется только капризами и действует по страсти или из личной ненависти и озлобления. Но именно такого рода государственные чиновники, по своему способу действия, всего вреднее и опаснее для скрепления целого. Мне жаль, что вы поставили меня в необходимость говорить вам так ясно и открыто. Но так как вы выдаете себя за человека, любящего правду, то я вам по-немецки высказал свое мнение, прибавляя, что если вы не хотите переменить свое неуважительное и непристойное поведение, то государство не может рассчитывать на вашу дальнейшую службу»(67).
Разумеется, Штейн немедленно подал в отставку, которая и была принята. Однако несколько месяцев спустя, после Тильзитского мира, когда ниоткуда не было спасения, пришлось все-таки обратиться к Штейну, и он с полным самоотвержением принялся за работу. В один год все приняло новый оборот. Предприняты были радикальные преобразования во всех частях государственного организма; новый дух повеял в обществе. Наполеон немедленно почувствовал грозившую ему опасность. Штейн подвергся опале; имения его были конфискованы; сам он принужден был бежать из отечества. В 1812 году его вызвал к себе император Александр I. Штейн сделался близким ему человеком, главным советником по германским делам. При вступлении русских войск в Германию он был поставлен во главе комиссии, управлявшей владениями союзников Наполеона. Но между тем как чужеземный монарх, высоко ценя его достоинства, облекал его полным своим доверием, собственный его государь, которому он оказал ни с чем несравнимый услуге, не хотел его знать. Когда Штейн лежал в Бреславле при смерти больной, Фридрих-Вильгельм не прислал даже осведомиться о его здоровье. Канцлер Гарденберг, который продолжал его начинания и находился с ним в постоянных официальных сношениях, никогда не проронил ни единого слова о прусских делах. По заключении мира Штейн возвратился в частную жизнь, в которой и остался до своей смерти. При введении провинциальных земских чинов он был назначен ланд-маршалом Вестфальского собрания; но и по этим делам на его представления не обращали никакого внимания. Таким образом, эта крупная политическая сила, которой Пруссия обязана своим возрождением, пропала для государства. Такие примеры не могут не остановить на себе внимания политического мыслителя, изучающего выгоды и невыгоды различных образов правления.
И в этом отношении мастерицею привлекать и привязывать к себе людей была Екатерина Вторая. Нельзя не вспомнить ее завещания потомкам по поводу изученного ею дела Волынского:
«Всякий государь, – писала мудрая монархиня, – имеет неизчислимые кроткие способы к удержанию в почтенье своих подданных. Естьли бы Волынский при мне был, и я бы усмотрела его способность в делах государственных и некоторое непочтение ко мне, я бы старалась всякими для него неогорчительными способами его привести на путь истинный, а естьли б я увидела, что он неспособен к делам, я б ему сказала или дала разуметь, не огорчая же его: будь щастлив и доволен, а мне ты не надобен. Всегда государь виноват, если подданные против него огорчены. Изволь мериться на сей аршине»(68). Такие согласные не только с человеколюбием и гуманностью, но и со здравою политикой способы действия служат к поддержанию неограниченной монархии. Напротив, противоположные ведут ее к падению. Неограниченная монархия склоняется к падению: 1) когда, преувеличивая свое начало, она всюду водворяет произвол и устраняет всякие сдержки, тем самым подавляя свободное движение жизни; 2) когда она принимает необдуманные меры, выражающие только личное самовластие и нарушающие существенные интересы народа; 3) когда она окружает себя неспособными лицами, а независимых и способных устраняет; 4) когда она выступает защитницею устаревших привилегий, которым приносится в жертву благосостояние других классов; 5) когда она расточает государственные средства и запутывается в финансовых затруднениях, из которых нет исхода; 6) когда она ведет внешнюю политику, истощающую средства страны и нарушающую существенные ее интересы; 7) когда, потерявши внутренние опоры, она держится только иноземным или наемным войском. К этому присоединяются 8) случайные причины, как-то, раздоры в самом царствующем доме, чему примеры представляют в нынешнем столетии Испания и Португалия. Народ, привыкший к повиновению, может, однако, долго выносить даже крупные злоупотребления власти. Достаточно вспомнить Испанию при последних Бурбонах. Перевороты совершаются быстро только там, где в государстве есть могучая аристократия, которая является соперницею монархии. Так было в Швеции после смерти Карла XII и при Густаве IV. В других случаях происходят дворцовые перевороты, которые имеют последствием перемену лиц, а не образа правления. Русская история представляет тому не один пример. Вообще, средние классы только медленным историческим процессом становятся политическою силой, способной выступить на государственное поприще и заявить о своих правах. Низшие же классы обыкновенно чем более угнетены, тем более безмолвны. При таких условиях погрязшее в рутине управление может тянуться многие годы, не замечая ниоткуда опасности. Только сильный внешний толчок обнаруживает всю его гниль. Однако и после такого толчка монархия, имеющая прочные корни, может обновиться, преобразовать свое управление, вызвать к деятельности дремлющие общественные силы – одним словом, окунуться в свежую струю народной жизни. Если она сумеет совершить этот подвиг, она может еще стоять во главе народа и вести его по новому пути. Но если, по миновании опасности, она возвращается к обычной рутине и незаметно втесняется в покинутую временно колею, если к прежним самообольщениям присоединяется опасная мечта, что можно, довольствуясь старыми орудиями и приемами, управлять при совершенно изменившихся условиях жизни, то шансы долговременного существования значительно уменьшаются. Новый, даже небольшой толчок может положить конец отжившему свой век и потерявшему свое значение порядку вещей. Это именно и случилось с прусскою монархией. После Иенского погрома она воспрянула с необыкновенною силой. Призваны были лучшие люди, совершены глубокие преобразования, и Пруссия поднялась на новую высоту. Но с миром вернулась старая рутина; под влиянием Австрии наступила реакция, и обновленная монархия не в силах была противостоять революционному движению 1848 года. Пруссия перешла в разряд конституционных государств. В предыдущей главе были уже указаны те условия, при которых совершается превращение одной политической формы в другую. Излишне было бы их повторять. А потому переходим к аристократии. ГЛАВА III. ПОЛИТИКА АРИСТОКРАТИИ Мы видели, что аристократический элемент составляет существенную принадлежность всякого общества. Над количеством естественно возвышается качество, которое, занимая в обществе подобающее ему место, входит в состав самой государственной жизни. Высшее качество дает и высшую политическую способность, а это именно то, что требуется для государства. Одна из важнейших его задач состоит в выделении способности и в доставлении ее во главе управления. В Учении об Обществе были обозначены и различные виды аристократии: родовая, которая есть вместе поземельная, умственная и денежная. Из них умственная аристократия, при всем своем высоком общественном значения, менее всех имеет влияния на ход государственных дел, ибо задача ее иная, не практическая, а теоретическая. Денежная же аристократия, вследствие подвижности своей материальной основы, становится естественным вожатаем средних классов; но и в ней промышленное призвание в значительной степени заслоняет политическую роль. Истинно политическим сословием является аристократия родовая, опирающаяся на крупную поземельную собственность, которая дает ей обеспеченное и прочное положение, переходящее из рода в род. Она составляет существенный, если не юридический, то фактический элемент всякого государственного порядка. И в родовом и в сословном строе она стоит во глав общества и пользуется наибольшим влиянием в политических делах. Редко, однако, этот элемент достигает исключительного преобладания; обыкновенно он смешивается с другими началами, монархическим и демократическим. Это объясняется самыми его свойствами, которые одинаково обнаруживаются и в чистых формах, и в смешанных, вследствие чего, для общей характеристики аристократии, следует иметь ввиду и те и другие. Но когда она является в чистой форме, основные ее черты обозначаются с особенною резкостью. По самому существу дела, в аристократическом правлении власть присваивается многим лицам, которые должны действовать заодно. Иначе единство правления невозможно. Это требование усиливается еще тем, что аристократия должна отстаивать свое привилегированное положение, вследствие чего все ее члены должны крепко держаться друг за друга. Поэтому правление аристократии возможно только тогда, когда в членах ее живет общий дух. Но этот дух неизбежно носит характер исключительный и корпоративный; он заключается в более или менее тесном кружке. Из этого основного свойства проистекают все выгоды и недостатки аристократии. Выгоды ее следующие. Во-первых, корпорация, стоящая во главе управления, которой члены, обеспеченные в средствах существования, имеют возможность получить самое тщательное воспитание, смолоду привыкают к государственным делам и руководятся на политическом поприще своими отцами, опытными в политической жизни, заключает в себе все залоги значительной способности к управлению. Недостаток природных способностей у одних восполняетсядругими, которые естественно получают преобладающее значение в корпорации. Этой выгоды не имеют ни монархия, в которой гениальный человек может смениться совершенно неспособным, ни демократия, где владычествует масса, вовсе не приготовленная к участию в государственных делах и принужденная верить на слово тем, которые особенно удачно умеют играть на ее страстях. История показывает нам примеры высшей политической мудрости в правящих аристократиях. Такова была в древности аристократия римская, а в новое время – английская. Таким же государственным смыслом, хотя на менее широком поприще, обладали аристократия венецианская и бернская. Если одна из важнейших задач государства заключается в том, чтобы поставить высшую способность во главе управления, то подобный элемент, специально вырабатывающий политическую способность, составляет одну из первых основ государственной жизни. Во-вторых, аристократия более всякого другого образа правления обеспечивает обдуманность решений. Этого далеко не всегда можно ожидать от отдельного лица, ибо у всякого человека взгляды необходимо носят личный характер; он часто смотрит на вещи с одной стороны и не усмотрит или не досмотрит всего. Если он окружает себя советниками, то от него зависит – слушать их или не слушать; он часто руководится ошибочным доверием; наконец, самые советники обыкновенно имеют свои личные виды и еще чаще стараются угодить предполагаемому желанно властителя. С другой стороны, масса заключает в себе слишком мало задатков обдуманного решения. Она видит только ближайшую цель и легко увлекается мимолетными впечатлениями и страстями; обыкновенно она подчиняется влиянию людей, которые умеют ей льстить. Представительное устройство в значительной степени умеряет этот недостаток, вручая решение дел собранию выборных лиц; но самый выбор определяется минутным настроением массы и различными господствующими в ней течениями, которые нелегко привести к соглашению. Слишком часто демократическое представительство, составленное из случайно сходящихся лиц, представляет хаотическую смесь колеблющихся мнений, в которых коалиции партий и борьба за власть приводят к совершенно случайным решениям, идущим наперекор самым существенным интересам страны. Владычествующая корпорация изъята от всех этих недостатков. Она неспособна увлекаться минутными впечатлениями; воспитанная на государственных делах, она имеет ввиду не временные только, а постоянные и отдаленные цели. Состоя из людей, близко знающих друг друга и связанных общими интересами, имея во главе способнейших лиц, она содержит в себе все элементы здравого суждения, и собственная ее выгода требует, чтобы решение было наилучшее, ибо опрометчивость может как раз привести ее к падению. В-третьих, аристократия обладает большею твердостью и постоянством воли, нежели какой-либо другой образ правления. Воля одного лица всегда подвержена колебаниям, а смена лиц ведет к перемене направлений. Еще более непостоянна воля массы, которая легко переходит от увлечения к равнодушию, от чрезмерной уверенности к упадку нравственных сил. В ней владычествуют более порывы, нежели разумное самообладание, и эти свойства отражаются на собраниях ее представителей. Аристократия чужда этих недостатков; в ней шаткость отдельных членов находит поддержку в общем духе корпорации; привычка к управлению государством делает ее нечувствительною к случайным невзгодам и преходящим впечатлениям; высокое положение, гордость и понятие о чести не дозволяют падать духом даже при крупных неудачах; наконец, желание сохранить свое положение в глазах народа поддерживает постоянство решений. Из всех правительств в мире аристократия отличалась наибольшею непреклонностью воли. В этом отношении Древний Рим представляет неподражаемый образец для всех времен и народов. В-четвертых, аристократия отличается наибольшею привязанностью к преданиям и к историческим началам. Мы видели, что и монархия представляет постоянный порядок, господствующий над разрозненными общественными элементами; но здесь этот порядок вполне зависит от воли одного лица, подверженной колебаниям и переменам. Как скоро новый монарх вступает на престол, так во всем ходе государственного управления обнаруживается новое течение. Перелом может быть полный; самые глубокие и коренные преобразования в народной жизни совершались неограниченными монархами. С другой стороны, если масса народа, погруженная в первобытное состояние, дорожит преданиями, то народ, приобщенный к политической жизни, ставший верховным владыкою в государстве, скорее склонен увлекаться новизною. Между присвоенною ему верховною властью и его низменным материальным положением оказывается глубокое противоречие, которое он хочет устранить. Чем тяжелее ложилось на него прежнее владычество высших классов, тем более он старается свергнуть с себя всякие исторические наросты. Все старое представляется ему плодом невежества и угнетения; его взоры устремлены исключительно на будущее. Это направление приобретает тем большую силу, что по ограниченности взглядов он видит только минутное, а потому и решения его имеют характер минутный. Политических преданий у него нет и не может быть. Народная масса может служить поддержкою исторической власти, но лишь под тем условием, что она сама не приобщается к политической жизни. Еще менее дорожат историческими началами средние классы, которых существенная черта состоит в движении вперед, если только они не закоснели в несвойственных им привилегиях. Аристократия, напротив, является настоящею хранительницей государственных преданий. Они составляют естественное достояние тех, которые из рода в род посвящают себя государственным делам. Аристократия обновляется постепенно; новые члены, приобщаясь к правлению, проникаются общим корпоративным духом. Нет собрания людей, которое представляло бы такую непрерывность взглядов и направления при постоянном приспособлении к изменяющимся потребностям. Наконец, самое существование аристократии все основано на исторических преданиях; они связаны со всеми ее частными интересами, а потому она держится их крепко. Нет светских государств, которые представляли бы такое постоянство исторического порядка, как аристократические. Примерами могут служить Спарта и Венеция. В этом отношении превосходят их только государства теократические. Но последние основаны на неизменном религиозном начале, от которого нельзя отступить и с которым вместе они падают. Аристократическое же правление не исключает движения вперед; но когда, применяясь к новым жизненным условиям, аристократия идет на уступки, она делает их постепенно, насколько нужно, никогда не забегая вперед и не разрывая связи с прошедшим. Оттого везде, где господствует аристократия, история представляет мерный и правильный ход, без скачков, без переворотов, но и без реакции. Примерами могут служить в древности Рим, а в новое время Англия. В-пятых, аристократия более всех других образов правления охраняет законность. В монархии усмотрение власти всегда имеет более значения, нежели закон, вполне зависящий от воли одного лица. Как бы подчиненные учреждения и добрые желания монарха ни содействовали утверждению законного порядка, господство личной воли может быть только ослаблено, а не уничтожено. С другой стороны, в демократии господствующее начало есть свобода. Последняя требует закона для своего ограждения; но здесь не свобода ставится в зависимость от закона, а закон от свободы. Свобода же не имеет в себе того постоянства, той преемственности воли, той привязанности к существующему порядку, которые необходимы для поддержания закона. Верховною властью облекается здесь воля массы, которая не знает сдержек и склонна изменять закон по своей прихоти, приспособляя его к тому, что ей нужно и чего ей хочется в настоящую минуту. Аристократии, напротив, свойственны, как уже сказано, то постоянство воли и та привязанность к существующему порядку, которые служат самою твердою охраной закона. Стремления к произволу встречают сдержку в тех опасениях, которые внушает подчиненная масса. Свое положение аристократия может сохранить, единственно внушая народу уважение к законному порядку, ибо, составляя часть народа, она не может, как монархия, опираться на божественное право. Монарху для поддержания его власти нужен один закон, тот, которым утверждается его право на престол. Права же сословия переплетаются с целым порядком жизни. Поэтому частный интерес аристократии связан с строгим охранением этого порядка. Действительно, история показывает, что наибольшею твердостью и постоянством закона отличались именно аристократические государства. Таковы были Спарта и Рим, а в новое время Англия. В-шестых, аристократия в своей собственной среде находит надежные орудия власти, исполнителей велений правительства, лично заинтересованных в его поддержании. Монархическое начало представляет единство власти; но, находясь в центр государства, монарх может быть только верховною движущею пружиной государственного управления. Сам он не в состоянии за всем усмотреть, а потому должен всюду употреблять орудия, на которые нельзя положиться, ибо они всегда имеют свои личные интересы, отличные от интересов правительства. С другой стороны, демократия, везде присущая, может сама управлять местными делами, но и она нуждается в органах, а интерес этих органов состоит в том, чтобы добиться власти и воспользоваться ею для своих частных целей. И тут интересы власти и ее органов слишком часто расходятся. К тому же при таком раздроблении власти трудно сохранить требуемое единство управления; а если управление централизуется, то местные власти, назначаемые сверху, являются органами господствующей партии, которой направление может идти вразрез с требованиями населения. Во всех этих отношениях аристократия имеет весьма важные преимущества. Так же, как демократия, она везде присуща; члены ее, по самому своему положению, имеют власть и в центре и на местах. Но интересы их не расходятся с интересами правительства, а состоят именно в возможно прочном его поддержании. Как бы они ни расходились во взглядах, они держатся друг за друга; проникнутые общим духом, они сохраняют в управлении надлежащее единство, не прибегая к чрезмерной централизации. Корпоративная связь установляет не формальное только, а живое единение центра и областей, оставляя последним должную самостоятельность. Таковы весьма существенные выгоды аристократии; но рядом с ними стоят столь же крупные недостатки. Во-первых, в аристократии власть разделена между многими. Единство ее охраняется корпоративным духом, составляющим главную силу владычествующего сословия; но этот дух далеко не всегда в состоянии обуздать личные стремления членов. Высокое положение в государстве, естественно, возбуждает честолюбие, а честолюбие ищет личной власти и личного почета; здесь же личные стремления должны приноситься в жертву сословному интересу. Нигде личность не имеет так мало значения, как в аристократии; но именно поэтому она старается пробивать себе дорогу. Для обуздания народа, которая заставляет вельмож теснее держаться друг за друга, или же чрезвычайные средства. Как скоро аристократия уверена в своем владычестве, так в ней, естественно, образуются партии с личным характером, то есть худшие из всех, ибо они основаны не на общих началах, а на частных интересах. В особенности когда аристократия, как обыкновенно бывает, распадается внутри себя на богатых и бедных, в ней, естественно, выдвигаются несколько знатных семейств, которые собирают вокруг себя толпы приверженцев и стараются вытеснить друг друга из власти. Тогда борьба за власть принимает личный характер, доходящий до междоусобий. Таково именно было положение Польши. При таких условиях исчезает корпоративный дух, которым держится правление. Польские вельможи нередко прибегали к иностранной помощи против своих собственных собратьев, чем главным образом и погубили государство. Устранить эти козни и раздоры можно только искусственными мерами, подавляющими всякое личное честолюбие, но вместе и всякую свободу, как было, например, в Венеции. Если же аристократии грозит опасность со стороны народа, то и в этом случае честолюбцы из ее среды стараются возвыситься с помощью массы. Отсюда явление демагогов из среды аристократов. Нередко они успевают захватить в свои руки самую верховную власть. Таковы были греческие тираны. Таков был и Цезарь. В Венеции тем же путем пытался идти Марино Фалиери. Таким образом, при личных честолюбивых стремлениях вельмож сохранение корпоративного духа, которым держится все правление, представляет значительные трудности, а личные раздоры между правителями действуют гибельно на государство. Во-вторых, даже там, где корпоративный дух сохраняется во всей своей силе, в нем самом заключаются существенные недостатки. По самой своей природе, дух всякой более или менее замкнутой корпорации является узким, неподвижным и эгоистическим. Он имеет в себе все нужное для исполнения непосредственной практической задачи и еще более для неуклонного следования по раз проложенному пути, но далее этого он не идет: более широкие взгляды ему чужды; более обширные задачи ему не по силам. Римская аристократия пала, когда пришлось управлять обширными завоеванными областями. В особенности когда жизнь народная идет вперед, аристократия остается беспомощною. Она не содействует народному развитию, а только нехотя ему уступает. Она не в состояния произвести коренных перемен и преобразований; на это нужны другие элементы. В себе самой она не имеет инициативы; задача ее – уступать тому, что подготовлено другими, и умерять движение. Неподвижность составляет существенное свойство аристократии, как таковой. Где она владычествует одна, перемены становятся почти невозможными. Правительство коснеет в рутине, пока не падет наконец от внутреннего расслабления. Такова была история Спарты и Венеции. В тех же государствах, где есть движение, перемены совершаются под влиянием других сил. В римской истории инициатива преобразований принадлежала плебеям; патриции уступали им шаг за шагом. Это упорство связано и с корыстными побуждениями; исключительный дух, естественно, становится в высшей степени эгоистическим. Корпорация прежде всего дорожит своим собственным интересом и старается проводить его со всею свойственною ей энергией. Она не увлекается возвышенными идеями, как бывает иногда с народными массами; она не сдерживается и нравственным началом, как отдельное лицо, которое следует внушениям совести. В корпорации совесть заменяется корпоративным духом, нравственные обязанности – сословными. Жертвуя своими личными убеждениями интересам корпораций, лицо как будто уступает требованиям общего блага, и эти сделки с совестью освящаются поддержкою других. Если во внутреннем управлении этот эгоистический дух находит себе задержку в опасении возбудить общее неудовольствие, то во внешних делах он проявляется во всей своей силе. Нет внешней политики более корыстолюбивой, менее взирающей на требования правды и нравственности, как политика аристократических государств. Примерами могут служить Спарта, Рим, Венеция, Англия. Но, в-третьих, и во внутреннем управлении эти эгоистические стремления не могут не отразиться пагубно на народную жизнь. Каковы бы ни были опасения неудовольствия, чисто нравственные сдержки всегда недостаточны, а в аристократическом правлении они менее действительны, нежели где-либо. По самой его природе в нем общий интерес государства теснейшим образом связан с частными интересами сословия; под личиною первого всегда неизбежно выдвигаются последние, а это может совершаться только в ущерб низшим классам. Великое преимущество монархического правления заключается в том, что монарх поставлен выше всяких частных интересов: он вовсе не частное лицо. Поэтому интересы всех частей народа для него одинаковы; масса, желающая единственно, чтобы ее не притесняли, для него даже менее опасна, нежели высшие классы, стремящиеся к преобладанию. С другой стороны, в демократии государственный интерес есть интерес всех и каждого. Народ хочет того, что он считает полезным для всех или, по крайней мере, для большей части граждан. Аристократия же составляет меньшинство народа, даже весьма незначительное. Для нее, рядом с общим государственным интересом, на первом плане стоит частный интерес сословия. При смешении обоих нередко первый приносится в жертву последнему. Аристократическое правление становится орудием эксплуатации большинства меньшинством. Вследствие этого, в-четвертых, аристократия для сохранения своего владычества старается держать народ на низкой степени умственного развития. Не только масса намеренно оставляется в состоянии грубого невежества, но по возможности задерживается образование средних классов, которые являются для аристократии наиболее опасными соперниками. Широкое образование, возбуждая мысль, выводит ее из тесных границ господствующих понятий и привычек и открывает ей новые горизонты. Оно всего более содействует развитию средних классов, которые, непрестанно увеличивая свой умственный и материальный капитал, прорывают наконец положенные им преграды и выбивают аристократию из владычествующего ее положения. Но именно поэтому просвещение для аристократии опасно. В-пятых, по той же причине аристократия старается не давать хода наиболее способным людям. Мы видели, что главное ее значение состоит в том, что она во главе государства ставит высшую способность. Но это способность корпоративная, подчиняющаяся общему направлению, а не личная, идущая своеобразными путями. Последней аристократия не терпит и в своей среде; возвышение одного лица в ущерб другим, в особенности же вразрез с общим направлением, было бы для нее слишком опасно. Еще менее может она допустить возвышение способных людей из низших классов; это прямо ведет к усиленно народного элемента. Возвышение способностей совершается против ее воли. Если этому нельзя противодействовать, умная аристократия принимает их в свою среду и тем сама себя подкрепляет и обновляет. Но, во всяком случае, это составляет исключение; да и не всякая способность согласится войти в тесные рамки сословных интересов. Чем она выше, тем более она требует себе простора; именно это и служит главною пружиной движения и развития. Личный гений или талант всегда выше корпоративного духа, а ему нет места в аристократии. Там же, где нет движения вперед и обновления свежими силами, аристократия неизбежно коснеет и приходит к нравственному и умственному упадку. Вырождение составляет общую участь замкнутых сословий. В-шестых, аристократия для сохранения своей власти должна не только понижать умственный уровень народа, но и присваивать себе значительную часть материального богатства. Находясь в ее руках, оно служит поддержкою ее положения, а в чужих руках оно является орудием, против нее обращенным. Чем более в низших и средних классах умножается богатство, тем более растут их притязания и тем более аристократия встречает опасных соперников. Отсюда законы, которые способствуют сосредоточению богатства в руках знати. Таковы были в Риме законы об общественных полях и о кабале должников; таковы же в Англии законы, препятствующие свободному передвижению поземельной собственности. В-седьмых, хотя аристократия, понимающая истинные свои интересы, старается не возбуждать неудовольствия в народе, однако и самые высоко стоящие сословия не умеют воздерживаться от притеснений, если воля их не встречает юридических преград. Римские патриции служат тому разительным примером. При неограниченной власти поползновение употреблять ее во зло представляет слишком большой соблазн, а при многочисленности сословия достигнуть общего воздержания почти невозможно. Аристократы смотрят на себя как на людей высшей породы; в них развиваются надменность, презрение к низшим и произвол. Они считают себе все позволенным, а корпорация поддерживает своих членов, чтобы не выдать их низшим классам и не унизить себя в глазах последних. Притеснения особенно невыносимы, когда они исходят от множества мелких тиранов. Деспотизм одного лица никогда не может быть так ужасен, ибо он действует издалека. Тут один человек ищет удовлетворения своих страстей, тогда как там к этому стремятся множество лиц, притом близко стоящих к народу. Достаточно вспомнить то, что происходило в Польше. Даже и в том случае, когда аристократия умеет воздерживаться от притеснений, разделение народа на две породы, высшую и низшую, действует унизительно на граждан. Здесь не только возбуждается чувство зависти, но оскорбляются и более благородные свойства человеческой души. Уважение к высокому положению является и политическим и нравственным требованием, когда это положение дается высокими качествами, образованием, заслугами; когда же люди разделяются на высшую и низшую породу единственно по физическому происхождению, то против этого возмущается человеческое достоинство, равное во всех. Если же внутреннее содержание находится в резком противоречии с внешним почетом, если чванство и могущество прикрывают полную внутреннюю пустоту, невежество и неспособность, то преимущества и почести, воздаваемые знатным лицам, не могут не возбуждать негодования во всякой благородной душе, дорожащей общим благом и нравственным характером общественных отношений. Напыщенная и лишенная внутреннего содержания аристократия составляет одно из самых противных явлений общественного быта. Монархия не имеет этих невыгод. Монарх, каков бы он ни был, стоит один на вершине здания, как представитель идеи. Он вовсе не частный человек; между ним и подданными нет никакого приравнения. В аристократиях же самый народ разделяется на две породы; неравенство встречается на каждом шагу, в частной жизни, стесняя граждан во всех их не только общественных, но и домашних отношениях. Отсюда глубокая внутренняя рознь и ненависть низших классов к высшим, которая растет с развитием первых. Все эти выгодные и невыгодные свойства принадлежат всякой аристократии; но они могут проявляться в большей или меньшей степени. От преобладания той или другой окраски зависит та польза, которую аристократия может приносить государству. Она может быть либо цветом, либо отребьем общества, либо руководителем его в государственной и общественной жизни, либо пеной, всплывающей наверх по своему легковесно. Вообще, чем выше и краше начало, тем противнее его извращение. Это вполне прилагается к аристократии. Но преобладание в ней тех или других качеств зависит не от произвола, а главным образом от того, как она сложилась исторически. Свойства монарха определяются рождением и воспитанием; свойства аристократии вырабатываются историей. Из всех политических форм это наиболее историческая. Не только нельзя произвольно сообщить ей те или другие свойства, но невозможно ее создать. Это – самородная сила, которая, обладая избытком материальных и нравственных средств, сама собою становится во главе общества. Такого рода силы не создаются и не уничтожаются по произволу. Они возникают из известного порядка вещей; они держатся естественною необходимостью, историческим преданием и уважением к ним народа. Когда же они рушились вследствие внутреннего разложения или неспособности совладать с новыми жизненными задачами, их нельзя восстановить. Все попытки создать или воссоздать аристократию совершенно несостоятельны. Можно создать только титулы и внешний почет, которые лишены всякого внутреннего содержания и уносятся при первом толчке. Первоначально аристократия образуется из родового или из сословного порядка; но обыкновенно она утверждается завоеванием. Это и ставит ее во главе государственного строя. Если одно племя покоряет другое, то первое становится в привилегированное положение относительно второго. Так произошла большая часть древних аристократий. Способ покорения может быть, впрочем, разный. Пришедшие извне завоеватели могут поселиться среди побежденных, как в Спарте; или же победители остаются на своих местах и селят около себя побежденных, как было в Риме. Если же завоевателем является не целое племя, а дружина, то она становится аристократией, а вожди ее получают первенствующее общественное положение. Но аристократия может образоваться и мирным путем. Из племени выделяются старшие роды, или к старым поселенцам примыкают новые, которые получают меньшие права. Наконец, естественное превосходство богатства, знатности и общественного положения может перейти в юридическое через то, что знатные роды присваивают себе исключительное обладание властью. Так было при переходе средневековых вольных общин в государственные формы нового времени. Становясь во главе государства, аристократия вступает в двоякого рода отношения: к монарху, где он есть, и к народной масс. Как общее явление, борьба с монархом составляет первую эпоху в развитии аристократии. Эти два элемента стоят во главе государства, а потому между ними естественно возникает соперничество. Вопрос состоит в том, который из них получит перевес. Это зависит главным образом от внутренней крепости и силы аристократического элемента. В этом отношении родовая аристократия имеет весьма значительные преимущества перед сословною. Мы видели, что родовой порядок, основанный на естественных, упроченных временем отношениях, на внутреннем расчленении племени, заключает в себе все условия силы и единства. Отсюда внутренняя связь и крепость образующейся из него аристократии. Монархическая власть не в состоянии с нею соперничать. Отсюда падение монархии во всех древних государствах, как Греции, так и Италии. Но затем наступает вторая эпоха – борьба аристократии с подвластным населением, которое, в свою очередь, стремится к уравнению в политических правах. Нужна необыкновенная внутренняя дисциплина среди владычествующего сословия для того, чтобы оно могло в течение долгого времени сохранить неизменным свое положение. Пример тому представляет, может быть, только одна Спарта. Обыкновенно же аристократия или падает в борьбе, или идет на уступки. Первое имело место во всех почти греческих республиках. Такой исход означает, что аристократия не умела справиться с своею задачей: в ней частные интересы преобладали над общими; исключительность и своекорыстие получили перевес над политическим смыслом. Это и ведет ее к падению. В Риме, напротив, внутренняя дисциплина соединялась с достаточною гибкостью, чтобы применяться к новым условиям; римская аристократия, как уже замечено, явила себя образцом политического смысла, вследствие чего она не только сохранила руководящее положение внутри, но и покорила весь мир. Совершенно иной характер имела аристократия сословная при своем вступлении на историческое поприще. Она возникла из средневековой дружины, основанной на свободном договоре вольных людей с предводителем. Внутренней, прочной связи в ней не было; все держалось частными отношениями, которые, с основанием вотчинных и феодальных княжеств, получили более или менее постоянный характер. Когда эти княжества стали превращаться в настоящие государства, монарх явился в них представителем общественного единства, в противоположность дробным средневековым силам, во главе которых выступала аристократия. И тут между обоими элементами неизбежно должна была произойти борьба, в которой, однако, монарх, как носитель нового, высшего начала, в конце концов должен был остаться победителем. Там, где аристократия восторжествовала, государство разложилось. Такова была судьба Германской империи, где, однако же, каждое отдельное владение образовало маленькое абсолютное государство с князем во главе. Если же государство сохранило свою цельность, торжество аристократии повело к анархическому порядку и окончательному внутреннему разложению, как было в Польше. Только в небольших общинах, где городовая аристократия утвердилась благодаря своей внутренней связи, она долга могла держаться во главе правления, с устранением всякого монархического элемента, пока наконец демократическое развитие новейшего времени не унесло окончательно этих остатков средневековых формаций. Но и торжество монархии не везде сопровождалось одинакими последствиями. Там, где оно было полное и где, вследствие этого, аристократия потеряла все свое политическое могущество, она столпилась около двора, стараясь заменить утрату прав упорным сохранением привилегий. Но именно через это она перестала быть руководительницею общества и потеряла свое политическое и историческое значение. Она явилась не существенным элементом общественной жизни, а помехою развитию. Своекорыстные цели заслонили в ней стремление к общему благу. В таком положении получили перевес именно худшие стороны аристократии. Такова была в особенности аристократия французская, которая может служить типом вельмож, обратившихся в придворных. При блестящих наружных качествах она утратила всякий политический смысл, а потому и всякое право на политическое существование. Цепляясь за свои привилегии, свободная от податей, пользуясь милостями правительства, которое выколачиваемые из народа деньги расточало праздным царедворцам, она возбуждала против себя низшие классы. Окружая монарха раболепством и лестью, она затягивала его в свои частные интересы и тем влекла самую монархию к падению. Во времена революции она покинула отечество и сражалась против него в рядах неприятеля; когда же наступила Реставрация, она своими безумными стремлениями и отсутствием всякого понимания истинного положения вещей вовлекла монархию во вторичную гибель. Одним словом, противоречие между притязаниями и способностью обнаружилось тут вполне. Напротив, там, где аристократия имела достаточно внутренней крепости, чтобы не дать себя раздавить, и достаточно политического смысла, чтобы не поддаться обольщениям двора и сохранить связь с народом, она успела удержать свое высокое общественное положение. В Англии она вступила в союз с средними классами против стремлений королей к абсолютизму. Этим союзом двух первенствующих общественных сил монархия была окончательно побеждена; аристократия стала во главе государственного управления. Она отказалась от всяких гражданских привилегий, от крепостного права, от свободы от податей для сохранения своего политического могущества. Младшие сыновья лордов были уравнены с простолюдинами. Когда же затем наступила новая эпоха демократического развития, она своевременными уступками умела удержать свое положение Доселе она остается частью руководительницею, частью умерительницею политического движения. После римской аристократии английская всех более отличается политическим смыслом. За нею следует аристократия венгерская, благодаря которой небольшое государство, стесненное между могучими соседями, с разноплеменным составом, под иностранною династией, играет видную роль в политическом мире. Таким образом, свойства аристократии вырабатываются из тех отношений, в которые она исторически поставлена, и в свою очередь содействуют созданию этих отношений. Можно сказать, что высокие качества аристократии проявляются только там, где она становится действительною политическою силой и защитницею народных прав. Только при этом условии она имеет крепкие корни в народной жизни и пользуется заслуженным почетом. Напротив, в придворной аристократии выказываются худшие ее свойства. Выше было приведено суждение Монтескье, основанное на всемирном опыте. Однако и политическое могущество аристократии далеко не всегда служит ко благу народа. Лучшие ее качества развиваются лишь там, где она встречает сдержки, как в монархии, так и в других классах общества. Сдержки приучают людей умеренно пользоваться властью, оказывать должное внимание чужим интересам, иметь ввиду не свою только, а общую пользу. В аристократии, не знающей сдержек, развиваются опять худшие ее свойства. Примером может служить польская знать. Она имела перед собою монарха, лишенного почти всяких прав, и порабощенную, безмолвную массу; среднее сословие почти совершенно отсутствовало. Вследствие этого она предавалась необузданному своеволию, которое привело, наконец, государство к полному разложению. Важное влияние имеют при этом и естественные условия страны. Необходимое для аристократии единство корпоративного духа, очевидно, труднее вырабатывается в большом государстве, нежели в малом. Дальность расстояний и разнообразие условий влекут ее врозь. Рождаются различия интересов и взглядов при трудности взаимных сношений. Каждый могучий вельможа стремится только к тому, чтобы быть властителем у себя дома, не заботясь об остальных. При таком духе, преобладание аристократии ведет к разложению государства, как в Германии, или же оно объединяется силою монархии, как во Франции, и тогда аристократия теряет свое политическое значение. Созданию общего корпоративного духа сильно содействует островное положение страны: отделяя народ от других, оно дает ему внутреннюю связь. Это было одною из причин крепости аристократического элемента в Англии. Но, вообще, чистые аристократии установляются только в малых государствах, где центром служит небольшая община. Таковы были Спарта, Рим, Венеция, Берн. При таком условии члены высшего сословия могут всегда сойтись, сговориться, принять общие меры, создать постоянные учреждения, иметь бдительный надзор и за самими членами высшего сословия, и за народом. В малом государстве нужно и меньше средств; не приходится, в случае нужды, прибегать к помощи народной массы, что неизбежно возбуждает в последней стремление к приобретению прав. В небольшой общине аристократия, обладающая политическим смыслом, может долго сохранять свое владычество. Из сказанного ясно, какие для этого следует принимать меры и какие должны употребляться орудия и способы действия. В аристократии важно, прежде всего, внутреннее взаимное отношение членов. Здесь нет естественного единства, как в монархии; нужно соглашение воль, а для этого требуется общее их направление. В этих видах надобно устранить всякие постоянные причины раздоров, а таковою является неравенство прав. Галлер, который сам был бернский патриций и хорошо знал все выгодные и темные стороны аристократического правления, настаивает на том, что равенство прав в среде владычествующего сословия составляет первое и необходимое условие его долговечности. Юридическому делению аристократии на высшую и низшую он противополагает то, что он называет естественным патрициатом, то есть возвышение родов, отличающихся знатностью, богатством, заслугами. Не пользуясь особыми правами, они должны признаваться всеми за естественных руководителей корпорации. Иначе неизбежны внутренние раздоры, которые ведут аристократию к падению(69). Фактическое же неравенство установляется силою вещей, вследствие законов, обеспечивающих материальное благосостояние членов владычествующего сословия. Для того чтобы аристократия могла держаться, необходимо, чтобы богатство знатных родов сохранялось непоколебимо, переходя от поколения к поколению. Средством для этого служат гражданские законы, ограждающие аристократическое достояние от произвольного отчуждения и сохраняющие его в одних руках. Таковы право первородства, фидеикоммиссы, субституции. Но все это дает преимущество старшим членам семьи; младшие же обделяются, а потому беднеют. Между тем владычествующая аристократия не может приравнять их к простолюдинам. Это возможно только при смешанном устройстве, в котором и низшие классы пользуются значительными политическими правами. В чистой же аристократии такое уравнение порождает массу недовольных, которые своим происхождением принадлежат к владычествующему сословию, а между тем лишены всяких прав, следовательно находятся в ложном положении, из которого они необходимо стремятся выйти. Этим подрывается самое начало аристократии, которая, будучи основана на наследственности положения, не может выкидывать собственных собратий из своей среды. Только сохранение за младшими сыновьями высших прав может сколько-нибудь вознаградить их за потерю состояния. Но раз они остаются членами сословия, а между тем материальное их благосостояние умаляется, неизбежно установляется различие богатых и бедных. С тем вместе приходится изыскивать средства для поддержания последних. Всего выгоднее для аристократии приобретение подвластных земель и колоний, которые дают доходные места обделенным членам. Этим в широких размерах пользовалась Венеция. Этим в значительной степени поддерживаются и младшие отрасли аристократических родов в Англии. Колонии дают исход и всем недовольным. Отсюда широкое развитие колониальной политики в аристократических государствах, понимающих потребности своего положения.
Но для устранения недовольных и для предупреждения козней необходимы еще иные средства. Они заключаются в постоянных учреждениях, охраняющих единство сословия и пресекающих всякие злоупотребления власти. В Общем Государственном Праве были изложены учреждения, свойственные аристократическому правлению. Главный центр тяжести лежит здесь в Малом совете, или Сенате. Большой совет, составленный если не из всех, то из значительной части членов сословия, слишком многочислен для руководства делами; в него входят разнообразные элементы, и высшие и низшие. Малый же совет содержит в себе цвет сословия, выдающихся людей, стоящих в его главе. Обыкновенно его члены пожизненены, ибо этим обеспечивается постоянство политики. Высшим образцом такого рода учреждений может служить римский сенат, состоявший из бывших сановников, приобретших опытность в государственных делах. Его неуклонной энергии и прозорливости Рим обязан своим величием. От Малого совета состоит в зависимости исполнительная власть, которой существенные признаки суть разделение власти и ее кратковременность; иначе она может сделаться опасною для владычествующего сословия, предоставляя слишком большой простор личному честолюбию. Но из всех учреждений, свойственных аристократии, важнейшую ее особенность составляет, как мы видели, власть надзирающая, которой сверяется строгое наблюдение за членами сословия и в особенности за носителями власти. Таковы были в Риме цензоры, в Спарте эфоры, в Венеции Трибунал десяти и государственные инквизиторы. Такого рода учреждения, особенно когда они составляют постоянную коллегию, имеют, однако, весьма существенные невыгоды. Если даже многое из того, что писалось о венецианском Трибунале десяти, значительно преувеличено, то нет сомнения, что орудием его деятельности была широкоразветвленная система шпионства, охватывавшая всю частную жизнь граждан. А, с другой стороны, такой тайный, безответственный трибунал, облеченной самою широкою властью, имеет естественное поползновение вмешиваться во все государственные дела и все забирать в свои руки. Рим не имел нужды давать своим цензорам такие широкие полномочия, ибо там республика была смешанная и борьба происходила явно. В случае опасности, внутренней или внешней, выбирался диктатор, который облекался чрезвычайными правами. Однако и это учреждение представляет такие опасности, что чисто аристократические правления стараются к нему не прибегать. Нужно было необыкновенное величие духа римской аристократии для того, чтобы выдвинутый ею член сословия, совершив свое дело, сложил с себя полномочия и мирно возвратился к своему плугу. Обыкновенно человеческая природа не мирится с такими переменами положения.
Значительные затруднения представляют для аристократии те орудия, которые она принуждена употреблять, в особенности войско. Это составляет самое больное место аристократического правления. Редко владычествующее сословие достаточно многочисленно, чтобы довольствоваться войском, составленным единственно из своих членов. Спартанцы были собственно оседлою дружиной; но и они принуждены были вооружать лакедемонян, а иногда даже илотов. При постоянных войнах волею или неволею приходится призывать к оружию подвластных, а это ведет к тому, что последние требуют себе прав. Это и было главною причиной развития демократии как в Греции, так и в Риме. В последнем народные собрания по центуриям, представлявшие организованное войско, мало-помалу вытеснили собрания по куриям, составленных из одних патрициев. Если же аристократия не доверяет народу, остается прибегать к наемному войску, а это еще опаснее, ибо оно ничем не связано с государством, кроме частной выгоды, которая может побудить его обратиться против самих нанимателей. Это испытал Карфаген. При постоянных войнах войско, вербованное даже из граждан, вследствие привязанности к победоносному вождю, может сделаться опасным для государства. Римская республика пала, когда она, вследствие обширных завоеваний, принуждена была держать постоянные армии, которые в течение целого ряда лет оставались под начальством одного и того же вождя. Честолюбие полководцев привело сперва к беспрерывным междоусобиям, а затем к установлению единовластия. Аристократии, желающие сохранить свое положение, должны поэтому воздерживаться, по возможности, от войн; но и это имеет свои невыгодные стороны: погруженные в мирную рутину или предаваясь ничем не сдержанному своеволию, недостаточно огражденные от внешних опасностей, они внутренне слабеют и, наконец, делаются жертвою соседей. Так пали Польша и Венеция.
Несравненно меньшие затруднения представляют орудия гражданского управления. Как сказано выше, аристократия имеет в себе самой неисчерпаемый источник правительственных преданий и правящих лиц. Главная задача состоит в том, чтобы сдерживать последних в должных границах. Самовластный правитель может сделаться опасным для государства. Это касается в особенности управления областей. Цезарь, утвердившись в Галлии, обратился против самого Рима. С другой стороны, необузданное самовластие, порождая невыносимые притеснения, ведет к восстаниям, которые особенно опасны при отсутствии постоянного войска или при недоверии к военным силам. И тут счастливый полководец может сделаться властителем государства. Чем оно обширнее, тем опасность больше и тем труднее с нею справиться. В Риме, в последние времена Республики, неограниченная власть проконсулов была источником самых неслыханных вымогательств, а вместе признаком внутреннего бессилия правительства. Лучшая система для аристократии, желающей сохранить свое владычество, состоит в том, чтобы предоставить подчиненным широкое самоуправление, поставляя от себя только высшие правящие лица и соблюдая над ними строгий контроль. Галлер особенно настаивает на необходимости уважения к правам и привилегиям подвластных общин и корпораций, ибо это одно обеспечивает охранение законного порядка и самых прав владычествующего сословия(70). Вообще, умеренность в отношении к народу должна быть главным руководящим началом разумного аристократического правления. Силу власти следует обращать против всяких тайных козней и явных попыток к возмущению, но в обыкновенном порядке умеренность в пользовании правами составляет первое условие долговечности для аристократии, более, нежели для какого либо другого образа правления. Это одно делает владычество привилегированного сословия сносным для подданных и привязывает их к порядку, ограждающему их частные права и их интересы. Так поступали Венеция и Берн. Римляне возводили подвластные племена, сохранявшие к ним верность, на степень союзников и даже римских граждан. Только отдаленный и дряхлый Восток отдавался ограблению. Польская знать, напротив, никогда не помышляла о соблюдении умеренности: подвластные подвергались беспощадному притеснению, но это и привело ее к падению. Умеренность должна проявляться не только в способах управления, но и в личном обхождении с людьми. И в этом отношении бернский патриций дает самые мудрые советы своим собратьям(71). Ничто так не возбуждает неприязни, как высокомерие и чванство, особенно когда требования внешнего почета находятся в явном противоречии с внутренним содержанием. Притязания и замашки аристократии, гордой своим происхождением и смотрящей свысока на людей, несравненно выше ее стоящих по уму, знаниям, заслугам и нравственному достоинству, могут восстановить против нее все, что есть образованного, даровитого и независимого в народе. Только гуманным личным обхождением она может заставить независимых людей примириться с ее привилегиями. Аристократия столь же, если не более, нежели монархия, должна стараться привязать к себе сердца подвластных. Истинный вельможа познается учтивым и ласковым обхождением с людьми, даже стоящими гораздо ниже его. Только этим приобретается клиентела, а с тем вместе и нравственная опора в низших классах. Галлер советует даже избегать всяких внешних знаков пышности и роскоши, чтобы не подавать повода к зависти и нареканиям.
При всем том он признается, что нет возможности избегать неприязненных чувств именно высших слоев народа, тех, которые образованием и богатством стоят ближе всего к аристократии, а потому являются естественными ее соперниками. И чем более развивается масса, тем это соперничество становится опаснее. Против этого есть только одно средство: принятие способнейших людей из народа в свою среду. Этим открывается законное поприще честолюбиям, которые иначе примыкают к недовольным и начинают строить козни, тем более опасные, чем способнее лица. С другой стороны, этим укрепляется и самая аристократия, которая в способнейших людях приобретает новые силы. Однако это возведение в высший сан не должно доставаться слишком легко; оно должно быть увенчанием поприща, посвященного пользе отечества. Аристократия сохраняет свое высокое положение единственно тогда, когда приобщение к ней считается высшею наградой для подвластных. Если же средние классы достигли такого развития, что приобщение более или менее значительной части их к политической жизни составляет насущную потребность, то лучше прямо перейти к смешанному устройству. Таков и есть обыкновенный исход аристократического правления, если оно не падает вследствие внешнего толчка.
Этот исход может быть ускорен политикою, противоположною той, которая указана выше. Аристократия падает: 1) вследствие внутренних раздоров, которые ведут либо к переворотам, либо к вмешательству иностранных держав; 2) вследствие слабости сил или даже вырождения владычествующего сословия, что делает его жертвою могучих соседей; 3) вследствие притеснений, вызывающих восстания, которые могут вести к низвержению правительства; 4) вследствие войн, которые, требуя усиленного содействия низших классов, побуждают последних предъявлять притязания на соответствующие их заслугам политические права; 5) вследствие естественного роста особенно средних классов, которые, умножая свое умственное и материальное достояние, стремятся к занятию подобающего им положения в государстве. А так как последняя причина составляет результат всего исторического развития человечества, то рано или поздно чисто аристократическое правление обречено на падение. Аристократия должна сделаться не исключительно господствующим, а одним из существенных элементов государственной жизни. В этом состоит истинное ее историческое призвание. Мы видели, что лучшие ее качества развиваются не там, где она владычествует безгранично, а там, где она встречает сдержки со стороны других. И в свою очередь, как независимый политический элемент, она служит самою сильною сдержкой как монархии, стремящейся к неограниченной власти, так и демократии, все подчиняющей воле большинства. В системе смешанных правлений аристократия находит настоящее свое место и значение не как преходящая только форма, а как прочный элемент политического здания. Но для того чтобы занять такое место, она должна быть подготовлена предшествующим историческим развитием; она должна выработать в себе те качества, которые делают ее способною стоять во главе народа с пользою для государства. В мире не много есть аристократий, достойных такого положения.
ГЛАВА IV. ПОЛИТИКА ДЕМОКРАТИИ
В демократии верховная власть принадлежит совокупности граждан. Основные ее начала суть свобода и равенство. Отсюда проистекают великие сопряженные с нею выгоды. Они состоят в следующем.
Во-первых, каждый член общества получает здесь высшее ограждение своих прав и своих интересов. Когда люди хотят или принуждены действовать совокупными силами, отдельное лицо не может уже руководиться единственно собственною своею волей; оно должно подчиняться совокупному решению: иначе это была бы анархия. Его свобода, с вытекающими из нее правами, сохраняется и обеспечивается лишь тем, что оно само участвует в этом решении, и если его мнение не имеет перевеса, то оно может всеми законными способами стараться убедить других. Таково правило всякого товарищества. Бесправные лица подчиняются чужой воле, свободные решают дела совокупным совещанием. В демократии это начало простирается на самую верховную власть; следовательно, обеспечение свободы и права здесь наивысшее. Все граждане и все интересы представлены в верховном собрании, от которого зависит установление законов и наложение государственных тягостей. Где этого нет, интересы классов, исключенных из правления, всегда могут быть принесены в жертву. Поэтому Бентам, который в своих политических планах постоянно имел ввиду ограждение всех интересов, окончательно признал чистую демократию единственным образом правления, соответствующим этому началу.
Во-вторых, господство начала свободы в государстве раскрывает полный простор энергии каждого. В человеке рождается сознание своей силы и уверенность в себе. Он делает все, что может сделать; и физический и умственный труд, не стесненные ничем, достигают высшей степени производительности. А так как личный труд составляет коренной источник всякого движения и всякого прогресса, то свобода составляет первое и главное условие человеческого развития. Все силы народа возбуждаются в демократии; он проявляет всю свою духовную сущность. Примерами в этом отношении могут служить Древние Афины, а в новое время – Североамериканские Штаты. Никогда человечество не проявляло такой изумительной и плодотворной деятельности во всех направлениях, как в Афинской республике. Это именно и привлекало сочувствие к демократии историков и мыслителей. Если бы демократия не могла указать в свою пользу ничего, кроме своего мимолетного владычества в Афинах, то этого было бы достаточно для того, чтобы дать ей почетное место в истории человечества. В Соединенных Штатах жизнь носит гораздо более односторонний отпечаток: согласно с характером народа, она направлена преимущественно на экономическую область. Но здесь проявляются такая необычайная энергия и такая самодеятельность, которые поражают сторонних наблюдателей и внушают веру в будущность народа, одаренного такими способностями. Нет сомнения, что демократия значительно содействует развитию этих способностей и, наоборот, только демократия уместна при таком духе народа.
В-третьих, участие каждого в верховной власти возвышает чувство личного достоинства человека. Он не знает над собою владыки; как член свободного народа, он преклоняется только перед общею волей. Отсюда возвышение нравственного уровня общества. Все раболепное, низкопоклонное трусливое, изгоняется из человеческой души. Римский гражданин не знал этих низменных чувств. Он гордо поднимал голову и смело высказывал свою мысль перед лицом всех. В демократии, более нежели где-либо, гражданин одушевлен этим высоким сознанием своей независимости и своего права.
В-четвертых, там, где каждый участвует в правлении, политическое образование распространяется на всех. Общие дела становятся делом каждого; они обсуждаются во всех углах. Партии стараются набрать себе приверженцев всюду; политическая жизнь нисходит до самых глубоких слоев общества, а это воспитывает народ, возвышает его умственный уровень и приучает его к самостоятельному управлению своими делами.
В-пятых, вопросы обсуждаются и решаются теми самыми лицами, до которых они касаются и которым они поэтому ближе известны. Никакая часть народа не призвана решать за остальных, а потому не имеет возможности проводить свой частный интерес в ущерб другим. Участием всех в совокупном решении установляется владычество общего интереса, а это и составляет высшую цель государства.
В-шестых, там, где правительство выходит из общества, невозможен между ними разрыв. Тут связь установляется самая тесная; правительство является чистым представителем народа, от которого оно состоит в постоянной зависимости. Поэтому оно принуждено заботиться об удовлетворении всех его потребностей; только стараясь угодить избирателям, оно может держаться. Этим, с другой стороны, устраняется всякий повод к революционным движениям. Большинство имеет всегда возможность проводить свое мнение путем выборов, а меньшинство может действовать только путем убеждения: оно должно стараться само сделаться большинством. В демократии попытки ниспровергнуть существующий порядок являются возмущением меньшинства против большинства, что не имеет ни теоретического, ни практического оправдания, ибо никто не имеет права ставить свою личную волю выше воли других, а путь убеждения открыт для всех.
В-седьмых, если каждый общественный строй требует соответствующего ему строя политического, то демократия является как бы естественным завершением общегражданского порядка, составляющего, как мы видели, венец гражданского развития человечества. Начала свободы и равенства, господствующие в гражданских отношениях, переносятся и в политическую область. Через это между обеими сферами установляется полная гармония. Отсюда неудержимое стремление к демократии всех новых европейских народов, установивших у себя начала общей гражданской свободы и равенства всех перед законом.
Таковы весьма существенные и наглядные выгоды демократии. Мы их выставили в полной силе. Но им противополагаются не менее важные недостатки.
Во-первых, полезное для государства согласование гражданского порядка и политического не должно простираться до полного смешения начал, господствующих в этих двух сферах. Без сомнения, признание общей гражданской свободы рано или поздно ведет к свободе политической. Гражданин признается свободным, потому что свобода составляет принадлежность самой природы человека, как разумного существа; в силу этого во всех образованных странах отменяются рабство и крепостное состояние. А если это так, то человек должен быть признан свободным во всех сферах своей деятельности не только как член гражданского союза, но и как член государства: в этом и заключается основание политического права. Тем не менее правоспособность политическая существенно отличается от правоспособности гражданской. В гражданских отношениях человек заведывает собственными своими делами, и в этой области он полный хозяин. Хорошо или дурно он их ведет, это до других не касается. Здесь всякий совершеннолетний, обладающий здравым рассудком, признается вполне правоспособным. В политической области, напротив, он призван обсуждать и решать дела, касающиеся не только его самого, но и всех других; ему вверяется известная доля общественной власти. Для обсуждения такого рода дел, нередко весьма сложных, и еще более для пользования верховною властью, нужна способность высшего разряда, необходимо известное умственное развитие. Между тем начало равенства, последовательно проведенное, устраняет начало способности. Все граждане, за исключением женщин и детей, получают совершенно одинакое участие в верховной власти. А так как высшее развитие всегда составляет достояние меньшинства, дела же решаются большинством, то здесь верховная власть вручается наименее способной части общества. Против этого не имеет силы возражение, что с призванием массы к совокупному решению рассеянная в лицах невысокая способность собирается как бы в один фокус и неспособность одних восполняется способностью других. Сколько бы мы ни набирали людей, не знающих дела, совокупность их мнений не даст хорошего решения. Всего чаще они, по незнанию, дадут предпочтение именно тому мнению, которое наименее полезно. На массу всего более действуют те, которые умеют низойти к ее уровню и говорить к ее страстям. Каждый подает голос по своему разумению, а если это разумение невелико, то какое бы ни составилось большинство неразумных, разумного мнения из этого не выйдет. Несостоятельно также возражение, что народ, неспособный судить о делах, способен выбирать людей, которым вверяются обсуждение и ведение дел. Выбор людей определяется главным образом их направлением, а для того, чтобы судить об общем направлении, нужно иметь еще большее умственное развитие, нежели для суждения о частных вопросах.
Таким способом решения отрицается, во-вторых, самое значение образования для государственной жизни. Верховная власть на земле вверяется наименее образованной части общества. В этом заключается глубокое, коренное противоречие демократии, от которого она никогда не может исцелиться. Какое бы мы ни представляли себе развитие человечества в будущем, всегда, в силу самых условий земной жизни, будет масса, занятая преимущественно физическим трудом, и меньшинство, преданное труду умственному. Но только последний дает высшее развитие, а потому и высшую государственную способность; постоянное же занятие физическим трудом неизбежно удерживает человека на низшей ступени: развитие определяется призванием. Никакие системы обучения этому не помогут. То интегральное образование, о котором мечтают демократы, есть чистая мечта. Чем шире и выше образование, тем выше стоит образованное меньшинство над невежественною массой. Нередко полуобразование хуже совершенного его отсутствия: в последнем случае сохраняется естественный здравый смысл человека, тогда как в первом он часто сбивается с толку односторонними или поверхностными взглядами. Между тем в демократии мыслящая и образованная часть общества подчиняется большинству людей, едва умеющих читать и писать, а нередко лишенных даже скудного элементарного образования. Такой порядок состоит в коренном противоречии как с требованиями государства, так и с высшими задачами человечества, которые осуществляются в государственном порядке. Поэтому демократия никогда не может быть идеалом человеческого общежития. Она способна отвечать наличным потребностям тех или других обществ, но, как общее явление, она может быть только преходящею ступенью исторического развития.
В-третьих, демократия представляет безграничное владычество духа партии, из которых каждая стремится захватить власть в свои руки с тем, чтобы проводить свои виды. Это составляет неизбежное последствие всякого свободного правления, и в этом, без сомнения, есть значительная выгода. Не только все мнения и направления имеют возможность высказываться и отстаивать свои точки зрения, но каждое направление, имеющее серьезное значение в государственной жизни, получает возможность проверить свои взгляды применением их к делу, когда оно находится у власти. Оппозиция может ограничиваться отрицательною критикой; пользование же властью требует положительных действий; многое из того, что высказывалось в пылу полемики, неизбежно смягчается или отпадает. Получая власть в свои руки, оппозиционная партия становится правительственною. Но эта борьба за власть имеет и свою оборотную сторону. Все направлено к тому, чтоб одолеть противников, и для этого не гнушаются никакими средствами. Государственный интерес затмевается партийными целями. Организуется целая система лжи и клеветы, имеющая задачею представить в превратном виде и власть и людей. Если явный подкуп воспрещен законом, то косвенный подкуп практикуется с полною беззастенчивостыо. Всевозможные милости расточаются приверженцам партии, находящейся у власти. В демократии эта система получает особенно широкие размеры. Чтоб обработать и направить народные массы, нужна целая ватага второстепенных деятелей, заглядывающих во все закоулки и неутомимо преследующих партийную цель. Образуется особый класс политиканов, которые из политической агитации делают ремесло и средство наживы. Они являются главными двигателями и орудиями на политическом поприще, и как скоро их партия получила перевес, так все государственные должности отдаются им на расхищение. В Северной Америке эта система практикуется в громадных размерах и самым бесстыдным образом. Не только общественные должности, но и денежные средства казны, под видом пенсий за мнимые услуги, оказанные в междоусобной войне, расточаются для удовлетворения алчности достигших власти приверженцев партии. Государство становится добычею политиканов. Еще хуже обстоят дела в больших городах. С помощью всеобщего права голоса городское управление переходит в руки организованной шайки грабителей; честным гражданам стоит неимоверных и часто тщетных усилий, чтобы положить хотя бы какой-нибудь предел этому злу(72). Во Франции министры постоянно осаждаются депутатами и сенаторами, требующими назначения приверженцев господствующей партии на те или другие общественные должности, а так как от просителей зависит самое существование министерства, то противостоять этому натиску нет никакой возможности. По общему признанно, это составляет величайшее зло нынешнего политического строя. Общественные должности даются не способнейшим людям, а усердствующим политиканам. Последствием такого порядка вещей является, в-четвертых, устранение лучшей и образованнейшей части общества от политической жизни. В Северной Америке это – общее явление. Уважающий себя человек неохотно вступает на поприще, где ему приходится вести борьбу с противниками самого низменного свойства, где сам он подвергается грязным нападкам и бессовестной клевете, где каждое его слово толкуется вкривь и каждый поступок представляется в ложном свете, где самая его частная жизнь и репутация близких ему людей становятся предметом публичной полемики, язвительных намеков и часто совершенно превратных разоблачений. Чтобы действовать на политическом поприще в демократической стране, нужно сделаться толстокожим; но для этого надобно в значительной степени потерять чувство нравственного достоинства. Многие на это не пойдут. Еще менее станет порядочный человек унижаться до того, чтобы заискивать в массе и льстить толпе, а без этого он не может надеяться на успех. Таким образом, руководителями народа остаются демагоги, которые умеют низойти к уровню массы, говорить ее языком, льстить ее самолюбию, потакать ее страстям, возбуждать в ней самые низменные влечения – одним словом, пускать в ход все те средства, которыми гнушается уважающий себя человек. Противодействовать им можно только силою денег. Из всех аристократических элементов общества в демократии всплывает только денежная аристократия, то есть худшая из всех. В Соединенных Штатах это – кидающееся в глаза явление. Не брезгая ничем, она сорит деньгами для политических целей и тем поддерживает свое влияние. Это и подало повод к остроумному замечанию, что всеобщее право голоса есть дурное учреждение, умеряемое подкупом. Однако и денежный перевес не ограждает высших классов от ограбления. Демократия, по существу своему, ведет, в-пятых, к тому, что государственные тягости сваливаются преимущественно на зажиточные классы, вопреки основному началу справедливости, требующему пропорционального распределения тягостей, ибо закон должен быть один для всех. При исключительном господстве верхних слоев это начало нередко нарушается в их пользу; при владычестве демократии происходит обратное явление: большинство состоит из неимущих, которые, пользуясь своим превосходством, стремятся все тягости свалить на меньшинство. Чем резче в обществе противоположность богатых и бедных, тем ярче выступает это стремление. В древних республиках оно вело к тому, что на богатых людей возлагались громадные издержки не только на государственные надобности, но и для увеселения народа. Окончательно эти отношения разрешились кровавыми междоусобиями и водворением деспотизма. В новое время, при возрастающем развитии средних классов, противоположность имущих и неимущих не обозначается так резко. Средние классы и в демократии сохраняют свое положение и стараются оберегать себя от излишних поборов. Однако и тут развитие демократических начал ведет к прогрессивному налогу, к изъятию бедных от тягостей с сохранением за ними прав, к обращению государства, вопреки его природе и призванию, в благотворительное учреждение для неимущих. Все это прикрывается заманчивыми началами человеколюбия и благотворения, причем забывают, что благотворительность, как нравственное требование, есть начало не принудительное, а свободное и что благотворяемым ни в каком случае не может быть предоставлено право распоряжаться тем, что им дается из чужого достояния. Здесь же беднейшие классы, составляющие массу, будучи участниками верховной власти, сами избавляют себя от тягостей и определяют то, что они хотят брать с богатых. И демагоги, разумеется, пользуются этими стремлениями для своих личных целей. Они науськивают толпу на все, что над нею возвышается, возбуждают бедных против богатых, разжигают в массе чувства ненависти и зависти. Социалистическая пропаганда идет на всех парах, и политическое право служит ей самым сильным орудием. Известно, какое страшное развитие получил социализм в Германской империи с введением всеобщего права голоса. Даже Соединенные Штаты, которых экономические условия вовсе не благоприятствуют социальному движению, в новейшее время заражаются этой язвой. Опасность, проистекающая из этого направления, особенно велика тем, что чистая демократия, в-шестых, не знает никаких сдержек. Неограниченный монарх опасается возбудить неудовольствие и вельмож и народа, которые могут восстать и низвергнуть правление. Точно так же и правящая аристократия всегда опасается народного возмущения. Демократии же бояться нечего, ибо она составляет большинство и у нее власть в руках. Она не только юридически, но и физически всегда сильнее всех, а потому не знает пределов своей воле. Она в каждую минуту может решить и исполнить все, что она хочет. И этот деспотизм не ограничивается одною политическою областью; он охватывает все и проникает всюду. Монарх и аристократия стоят на вершине здания; от самого сильного гнета сверху подданные могут укрываться в частную жизнь. Народ же везде присущ; он все видит и все знает. Всякий, кто не примыкает к общему течению или осмеливается поднять голос против решения большинства, рискует поплатиться и имуществом, и даже самою жизнью, ибо разъяренная толпа способна на все, а воздерживать ее некому. Демократический деспотизм – самый ужасный из всех. Террор во Франции выказал это в полном свете. Без сомнения, это вызывалось теми чрезвычайными обстоятельствами, в которых находилось общество; но и в обыкновенном течении жизни деспотизм не знающего никаких сдержек большинства представляет величайшую опасность не только для внешней, но и для самой внутренней свободы человека. Надобно выть с волками, плыть по течению или быть задушенным и раздавленным этим всесокрущающим напороммассы. Всякая независимость преследуется неумолимо, всякая своеобразность исчезает. Этот невыносимый гнет простирается на все – на мысль и совесть, на семейные связи, на отношения человека к Богу. Во Франции, в общинах, где владычествует социалистическое или радикальное большинство, жены и дети лиц, зависимых от местных властей, не смеют войти в церковь из опасения, что их мужья и отцы лишатся места за клерикальный образ мыслей. Все мыслящие наблюдатели демократии, даже самые ей сочувственные, прежде всех Токвиль, а за ним Джон Стюарт Милль, Спенсер, Мэн, Лекки, согласны в том, что здесь самое больное ее место. Демократия вся основана на свободе; в этом заключается весь ее смысл, а между тем, лишенная сдержек, она неудержимо ведет к подавленно свободы. «Что мне всего более претит в Америке, – писал Токвиль, – это не чрезмерная свобода, а ничтожные гарантии против тирании». И далее: «Я не знаю страны, где было бы менее умственной независимости и истинной свободы прений, нежели в Америке»(73). Изучая Соединенные Штаты в самую лучшую их пору, он пришел к заключению, что демократия представляет господство посредственности: возвышая массу, она понижает верхние слои и все подводит к однообразному, пошлому уровню. В современной Франции наблюдается тоже самое. Всеохватывающая пошлость кладет свою печать не только на политическую, но и на умственную и нравственную жизнь демократического общества. Здесь качество распускается в количестве и отдается ему всецело на жертву. А так как от высшего качества зависит весь прогресс человечества, так как свобода составляет необходимое его условие, то демократия является в этом отношении величайшею помехой человеческому совершенствованию. Разливая в массах материальные и духовные блага, составлявшие достояние высших слоев, она, бесспорно, представляет значительный шаг вперед; но безграничное владычество массы есть шаг не вперед, а назад. Оно неминуемо должно вызвать реакцию.
Результатом этой ничем не сдержанной воли большинства является, в-седьмых, шаткость всех общественных отношений. Древняя демократия славилась своим непостоянством. В новой демократии введение представительных учреждений и в особенности господство средних классов, устремленных на экономические выгоды и ввиду этого дорожащих порядком, ослабило, но не искоренило это зло. Внешняя политика остается по-прежнему, игралищем общественных увлечений. Только там, где страна находится в нейтральном положении или удалена от исторического поприща, демократия может держаться, не обнаруживая в этом отношении своей несостоятельности. Современная Франция сдерживается опасением грозного соседа; но ее политика в Египте, в Тонкине, на Мадагаскаре показывает, что тут постоянства и прозорливости очень мало. Заутренняя же политика в демократических странах страдает неисцелимою шаткостью направления. В демократии нет именно того, что дает устойчивость и постоянство политической жизни, – преданий. Она смотрит не назад, а вперед; она ищет не сохранения, а улучшения. Таково естественное стремление низших классов, достигших преобладания. В прошлом они помнят только угнетение, от которого они избавились; будущее же сулит им нескончаемые блага. Они видят впереди все большее и большее возвышение своего благосостояния, а так как их понятия о средствах для улучшения этого благосостояния весьма смутны, так как они воображают, что это может совершиться не медленным развитием жизни, а государственными мерами, то они, естественно, склонны употреблять приобретенную ими власть для проведения этих мер. Отсюда неустанное стремление к всевозможным преобразованиям, которое, однако, в силу вещей большею частью остается тщетным, но значительно содействует колебанию умов. Необходимые для устойчивой политики охранительные начала откидываются в сторону, как несовместные с демократией; самые умеренные люди непременно хотят быть прогрессистами. Непременно нужно что-нибудь делать, без устали идти вперед, а что именно нужно делать, это остается в тумане. Хорошо еще, когда это кончается только бесплодным топтанием на месте; но нередко, вследствие этого преобразовательного зуда, происходит ломка учреждений или принимаются обрывки мер, с которыми потом не знают что делать. Чем далее развивается демократия, чем более она приобретает прочности и уверенности в себе, тем с большею силой обнаруживаются эти стремления. Поэтому лучшие времена демократии всегда первые, когда, восторжествовав над своими противниками, она не успела еще свергнуть с себя иго старых преданий и волею или неволею движется еще по пробитой колее. Как скоро она из нее вышла, она неудержимо клонится к упадку.
Еще в худшем положении, нежели законодательная деятельность, находится, в-восьмых, правительственная власть при таком непостоянном, своевольном и малопросвещенном владыке. Стоя во главе государства, призванное руководить обществом, демократическое правительство становится, между тем, чистым игралищем партий. Своим минутным обладанием власти оно пользуется не для достижения каких-либо отдаленных целей, не для удовлетворения прочных потребностей государства, которые выходят из пределов его мимолетного существования, а главным образом для доставления выгод своим приверженцам. Оно является слабым относительно массы и произвольным относительно соперников. Власть, состоящая в полной зависимости от большинства, не смеет ему противоречить. Поэтому народ может безнаказанно позволить себе всякое нарушение закона; толпа берет и суд и наказание в свои руки. Северная Америка представляет тому живые примеры. Вообще, нет полиции хуже полиции демократической. Частные лица не ограждены от нападений; они сами должны защищать себя, как знают. Но бессильная относительно толпы, та же правительственная власть может дойти до самого страшного деспотизма в отношении к меньшинству. Зная за собою поддержку массы, она ничего не боится, а народ всегда готов идти за вождем, который выступает защитником его интересов. Отсюда диктатура демагогов, которая может обратиться в настоящую тиранию, если диктатор успеет захватить военную власть в свои руки и направить ее в свою пользу. Но через это демократия падает и переходит в другой образ правления.
Из всего этого ясно, что демократию ни в каком случае нельзя считать идеалом человеческого общежития. Тем не менее она не может быть безусловно осуждена. Выгоды ее велики, и весь вопрос заключается в том, которая из двух ее сторон перевешивает – светлая или темная. Здесь, так же как в аристократии, это зависит прежде всего от состояния общества и от свойств правящих классов. Необузданная демократия, не знающая сдержек и преувеличивающая свое начало, бесспорно составляет один из худших образов правления. Но умеренная демократия, уважающая свободу, которая составляет самое ее основание, и дающая простор всем разнообразным стремлениям общества, может быть весьма хорошею политическою формой, способною удовлетворять самым высоким потребностям человека, как доказали Афины во времена Перикла. Есть общества, в которых иное правление даже немыслимо. В небольших государствах при однородном составе, при большей или меньшей простоте жизни и малоразвитых потребностях, демократия составляет естественную форму, в которую вливается общественная жизнь. То же самое можно сказать и о больших государствах, которые образуются союзом такого рода малых, особенно если естественные условия, доставляя обеспечение масс и широкий простор для деятельности каждого, не ведут к противоположности и борьбе классов. Таково положение Соединенных Штатов. Монархическое начало не имеет здесь ни преданий, ни почвы. Трудно даже себе представить, чтобы Северо-Американский Союз когда-либо обратился в монархию. Наконец, и там, где история всем своим ходом вела к установлению демократии, где, как во Франции, этому всего более содействовали крупные ошибки следовавших друг за другом монархий, которые сами подрывали свое существование, и еще более аристократии, которая в непостижимом ослеплении связала судьбу свою с отжившим порядком вещей, где все прошлое было вырвано с корнем и надобно было новое общественное здание воздвигать снизу, начиная с основания, там приходится мириться с демократическим правлением, как с единственным возможным при существующих условиях, памятуя, что образы правления имеют значение не абсолютное, а относительное и что существующий имеет за себя уже то громадное преимущество, что он составляет закон страны и что ниспровергнуть его можно только переворотом, менее всего желанным с точки зрения охранительных интересов. Когда демократия установилась, здравая политика заключается в том, чтобы дать ей правильный ход, воспользовавшись ее выгодами и умеряя ее недостатки. Обязанность каждого доброго гражданина, в особенности консерватора, содействовать этому по мер сил, а не стараться тайными и явными кознями ниспровергнуть существующий порядок вещей во имя чисто теоретических убеждений. Такой способ действия может служить лишь прикрытием личного честолюбия.
Какова должна быть истинная политика демократии, при каких условиях она упрочивается и какие средства ведут к этой цели, это ясно из предыдущего. Различные формы этого правления требуют, однако, отдельного изучения. Мы знаем, что демократия разделяется на непосредственную и представительную. Первая принадлежит древнему миру, вторая новому.
Все выгоды и невыгоды демократии проявляются самым ярким образом в демократии непосредственной. Там, где каждый гражданин своим лицом участвует в общих решениях, там он бесспорно имеет наибольшую возможность отстоять свои права и свои интересы; там водворяется наибольшая политическая свобода, происходит наибольший подъем народных сил и возвышение уровня массы; там наименее возможно господство исключительных интересов высших классов и установление правительства, не соответствующего требованиям народа. Но зато здесь дела решаются наименее способными лицами, господствует наибольшее легкомыслие и открывается самый широкий простор деспотизму толпы. Кроме того, непосредственная демократия требует совершенно исключительных условий существования. Она возможна только в весьма небольших размерах. Надобно, чтобы все граждане имели возможность сойтись в одном собрании; следовательно, число их не должно превышать того, что может содержать одна площадь. Надобно, чтоб и область не была обширная, так чтобы все могли без труда являться в собрание. Одним словом, непосредственная демократия возможна лишь в пределах общины с небольшою окружающею ее территорией.
Другое условие состоит в том, чтобы граждане могли постоянно посвящать себя государственным делам и чтоб эти дела были им доступны, а это возможно в одном из двух случаев: 1) когда жизнь весьма несложна и не требует постоянного действия верховной власти. Здесь каждый может заниматься своими частными делами, а изредка все собираются для общего совещания и обсуждают вопросы, доступные всем. Обыкновенное же ведение дел предоставляется выборным исполнителям. Так это делается в некоторых кантонах Швейцарии. Это – первобытная форма общинной жизни, которая, однако, вовсе не приходится высшему государственному развитию, требующему постоянного действия власти. 2) Последнее становится возможным, когда в обществе есть многочисленное население рабов, на которых возлагается удовлетворение всех частных потребностей. Тогда граждане имеют достаточно досуга, чтобы заниматься государственными делами, и достаточно материального обеспечения, чтобы достигнуть высшего развития и образования. Таковы были классические государства. Руссо, который считал непосредственную демократию единственным правильным образом правления, приходил к заключению, что рабство составляет условие свободы. Нельзя, однако, не заметить, что здесь демократия становится некоторого рода аристократией. Власть считается принадлежностью всех, единственно потому, что рабы исключаются из числа граждан.
Что касается до первой формы, то она не требует особого рассмотрения, так как она в развитии политической жизни играет слишком незначительную роль. Вторая же составляет характеристическую особенность древних республик. Это было одно из самых блестящих, но вместе и скоропреходящих явлений истории. Гражданин, обеспеченный в материальных средствах, мог всецело жить для идеальных целей. Свобода вызывала все народные силы, а тесный круг политического организма воспитывал граждан в идеях стройности и порядка. Но древняя демократия страдала внутренними противоречиями, которые неизбежно должны были вести ее к разложению. Она требовала от граждан постоянных усилий, неусыпного внимания к общему делу, а вместе единства духа, нравов и направлений. Гражданин должен был весь жить для отечества, жертвовать ему всем; он не должен был иметь личных стремлений и интересов, которые разрознивают людей и ставят общее благо на второй план. А между тем свобода неизбежно ведет к развитию личных интересов, ибо она сама есть личное начало. Как скоро лицу предоставляется полный простор для его деятельности, так оно неудержимо стремится к удовлетворению всех присущих ему по природе потребностей. В аристократических республиках господствует закон, сдерживающий личные стремления; здесь учреждения имеют ввиду не развитие свободы, а охранение нравов. В демократии, напротив, закон ставится в полную зависимость от воли граждан; свобода становится здесь высшим жизненным началом, основанием всего политического устройства, а потому здесь неизбежен разгул личных страстей и интересов. Чем менее они обращены на промышленные цели, тем более они разыгрываются в области политической, а это – прямая гибель демократии, которая держится только единством общего духа.
К этому присоединялось и другое противоречие. Свобода вызывает все народные силы, а тесные пределы общины не дают им достаточного простора. Обеспеченный в материальных средствах, гражданин ищет удовлетворения идеальных стремлений, а в узкой сфере общинных интересов он этого удовлетворения не находит. Отсюда естественное стремление демократии к расширению. Свободные силы ищут себе более обширного поприща. Между тем расширение пределов опять гибельно для непосредственной демократии. Управлять обширною территорией и сложными отношениями гораздо труднее, нежели ограничиваться тесным кругом общинных дел. Далекие предприятия требуют обдуманности плана, постоянства направления, сосредоточенной власти, а все это несовместно с демократией. Притом разнообразие внешних столкновений рождает внутри самого общества различие стремлений и интересов; знакомство с чужими землями водворяет новые нравы; честолюбию, корыстолюбию и любви к роскоши открывается широкое поле; в общество входят новые элементы, которые изменяют его состав и нарушают внутреннее единство, между тем как, с другой стороны, число первоначальных граждан уменьшается вследствие постоянных войн. Наконец, демократия, покоряющая себе другие племена или общины, становится в положение владычествующей, то есть аристократической корпорации, которая держит подчиненных в неравноправных к себе отношениях. Последние, в свою очередь, ищут свободы и равенства; отсюда беспрерывные столкновения, которые, при малых силах владычествующей общины, делают положение демократии весьма непрочным. Чем более она расширяется, тем более она склоняется к упадку.
При таких внутренних противоречиях, при неизбежном разнообразии стремлений и интересов непосредственная демократия сама не в состоянии управлять государственными делами. Она нуждается в руководителе. Таковым может быть не корпорация, представляющая аристократический элемент, несовместный с народными стремлениями, а единственно лицо, понимающее потребности народа и облеченное полным его доверием. Непосредственная демократия тогда только получает возможность проявить все свои силы и согласить свободу с разумною деятельностью, когда она находит себе достойного вождя. Таков был в Афинах Перикл. Но тут демократии угрожает новая опасность. Лицо, стоящее во глав государства, возвышенное над остальными, легко может превратиться в тирана. Самое его положение противоречит господствующим началам свободы и равенства. Еще хуже, когда выдающихся деятелей несколько и между ними возгорается личное соперничество. Тогда демократии грозить гибель. Если даже эти лица остаются в частной жизни, их честолюбие и влияние не перестают действовать; они становятся тем опаснее для общего дела. Отсюда необходимость удаления выдающихся людей, возвышающихся над толпою. Греки с этою целью установляли остракизм. Но и остракизм может сделаться орудием личной ненависти, не говоря о том, что он лишает государство способнейших граждан и налагает на демократию клеймо неблагодарности. В Афинах лучшие люди подвергались изгнанию: и Фемистокл, спаситель Греции и основатель величия Афин, и праведный Аристид, и великодушный Кимон; победитель персов при Марафоне кончил свою жизнь в темнице. Один Перикл сумел избегнуть этой участи. Демагоги же, любимцы черни, никогда ей не подвергаются.
Из всего этого ясно, что об упрочении подобной демократии не может быть речи. Можно говорить только о средствах, которые более или менее задерживают ее падение. К учреждениям, умеряющим непостоянство народной воли, принадлежит, прежде всего, система задержек при обсуждении и решении дел в народном собрании. Последнее представляет верховную власть; оно но терпит независимых от себя органов. И совет, и исполнительная власть исходят от народа и ему подчиняются. Но весьма важно, чтобы представляемые собранию дела подвергались по крайней мере основательному предварительному обсуждению в коллегии опытных и знающих людей. Если никакой закон не может пройти иначе как по предложению выборного совета, то подобный порядок представляет уже значительное улучшение, приближающее непосредственную демократию к представительной форме. Но если, наоборот, всякий член народного собрания может в каждую данную минуту сделать предложение, которое обсуждается и решается тут же, то нельзя ожидать никакого постоянства и обдуманности в принимаемых мерах. Весьма полезно и другое средство внести обдуманность в законодательную деятельность. Это – существовавшее в Афинах учреждение особенных, избиравшихся народом номофетов, перед которыми всякий новый проект закона обсуждался в виде тяжбы, причем официально назначались защитники старого. Это опять переход к представительству.
В высшей степени важно и отделение судебной власти от народного собрания. Толпа, увлекаемая страстью, менее всего способна быть судьею. Она неизбежно становится орудием партий и интриг, если не подкупа; любимцы же народа всегда имеют возможность действовать безнаказанно: они знают, что они будут оправданы. Судьи в демократии должны быть взяты из народа, но они должны составлять отдельную коллегию. Такова была афинская Гелиэя.
Однако все эти юридические задержки тщетны, если нет сдержек нравственных. Толпа, облеченная верховною властью, вольна отменить всякий закон и действовать по произволу. Надобно, чтобы дух ее был таков, чтоб она этого не делала. Непосредственная демократия держится только нравственным духом граждан. Самою сильною из нравственных сдержек является религия, которая для массы всегда составляет не только высшую, но и единственную опору нравственных начал. Она содержит народ в добровольном подчинении высшим, неписаным законам. В монархии и аристократии религия служит поддержкою власти; в демократии она сохраняет единство народного духа, уважение к праву и нравственности; она воздерживает честолюбивые и корыстолюбивые стремления отдельных лиц. Поэтому упадок религии неизбежно влечет за собою упадок непосредственной демократии. В Афинах демократия обречена была на погибель, как скоро атеистическая проповедь софистов получила полный простор. То же можно сказать и о Риме.
Непосредственная демократия нуждается и в материальных условиях существования. Будучи основана на юридическом равенстве граждан, она требует и большего или меньшего равенства общественного. Там, где народ разделяется на враждующие друг с другом классы богатых и бедных, там необходимое единство политического направления невозможно. Противоположность интересов ведет к борьбе, разрушительной для республики. Поэтому в непосредственной демократии необходимо некоторое уравнение состояний или, по крайней мере, уменьшение крайностей богатства и нищеты. К этому ведут, с одной стороны, законы, препятствующие чрезмерному накоплению богатства в одних руках, и в особенности возложение государственных тягостей на богатых. Таково было значение греческих литургий. Они противоречат началу справедливости, но составляют естественное порождение демократии. С другой стороны, необходимо поддерживать обедневших граждан. Это делается или прямо раздачею хлеба, как в Риме (annona), или платою за участие в народном собрании и в судилищах, как было установлено в Афинах: без такого вознаграждения бедным, не имеющим рабов, постоянное участие в политической деятельности становится почти невозможным или же они становятся клиентами богатых, которые делают их орудиями своих целей. Но это поддержание массы из государственных средств имеет свои громадные невыгоды, которые опять ведут к падению демократии. Оно порождает толпу тунеядцев, которые видят в политике только средство пропитания. Народ развращается до корня; всякий общественный дух в нем исчезает. «Хлеба и зрелищ!» – таково было требование римской черни, облеченной верховною властью. При таком порядке система подкупов достигает ужасающих размеров; кто больше сорит деньгами, тот и становится правителем или военачальником. Или же полновластная толпа делается орудием демагогов, которые возбуждают ее против высших классов. Тогда водворяется система общественного грабежа, которая, в свою очередь, восстановляет богатых, принужденных всеми средствами отстаивать свое достояние. Борьба обыкновенно кончается тем, что самый ловкий из демагогов становится тираном.
Наконец, здравая политика требует, чтобы непосредственная демократия воздерживалась по возможности от внешних предприятий. Мы видели, что они ей не по силам. Успех ведет к пагубному самопревознесению, к развитию честолюбивых стремлений и, наконец, к разложению народного духа; неудача же может быть гибельна для правительства. Известно, каким ударом была для афинской демократии сицилийская экспедиция. Продолжать свое существование демократия может только замыкаясь в тесном кругу местных интересов. Но это опять имеет свои невыгоды; такое обособление может вести к упадку сил или к еще более опасной внутренней борьбе. Если дух народный раз возбужден, если события вывели его на более широкое историческое поприще, то ему невозможно уже коснеть в мелкой общинной среде. Возбужденные силы требуют исхода; иначе они истощаются во внутренней борьбе, ведущей к гибели государства. Во всяком случае, непосредственная демократия, которой суждено играть историческую роль, составляет мимолетное, хотя порою блестящее явление.
Представительное устройство значительно смягчает невыгоды демократического правления. Здесь масса народа ограничивается производством выборов, а это гораздо более ей по силам, нежели управление делами. Выбираются люди более или менее выходящие из ряда, внушавшие к себе наиболее доверия, следовательно несомненно более способные, нежели масса. Они посвящают себя политической деятельности, а не случайно ею занимаются. Обсуждение и решение дел происходит в небольшом собрании, которое, по своей малочисленности и по специальному призванию, действует обдуманнее, постояннее и менее увлекается, нежели народная толпа. При таком устройстве возможно разделение властей, воздерживающих друг друга, ибо верховная власть принадлежит здесь массе народа, из которой исходят все другие власти; каждой из последних вручается только часть верховного права. Наконец, представительная демократия может быть установлена на большом пространстве и не требует рабства для своего поддержания.
Тем не менее и представительная демократия не избегает общих недостатков, присущих демократическому правлению. Если выборные люди вообще способнее массы, зато самая масса здесь менее способна, нежели в непосредственной демократии. Не принимая прямого участия в политических делах, она менее с ними знакома; а между тем, выбирая людей, она должна судить о их направлении. Поэтому она готова выбрать всякого, кто льстит ей или обещает наиболее выгод. Обыкновенно выборы производятся организованными партиями, которые сорят деньгами и не пренебрегают никакими средствами, чтобы завербовать малосмыслящих избирателей и таким образом провести своих кандидатов. Если нет какого-либо сильного общественного возбуждения, влекущего народ в известную сторону, масса остается страдательным орудием в руках политиканов, которые действуют во имя своих личных целей и выбирают кого хотят; а когда есть общее увлечение, то им тем с большею силой стараются воспользоваться вожаки для своей корысти.
При таких условиях возможно, как уже указано выше, полное отстранение образованных классов от политического поприща. В непосредственной демократии каждый гражданин участвует в собрании; он может отстаивать свое мнение и даже увлекать людей, которые не завербованы окончательно в ту или другую партию. Здесь меньшинство составляет все-таки известную силу. В собрании же представителей оно может совершенно исчезнуть. Люди приходят сюда с заранее начертанною программой; вопросы обыкновенно решены прежде прений, разве партии так раздроблены или так уравновешены, что исход может быть сомнителен, в каковом случае самое управление становится крайне шатким. К тому же собрание представителей, облеченное только временною властью, менее в себе уверено; оно старается угодить избирателям и легко поддается всякому внешнему давлению или нестройному говору общественного мнения. Это порождает шаткость решений, которая усиливается еще тем, что здесь постоянно действуют закулисные интриги и случайные сочетания партий. Когда же известное направление получило решительное преобладание и чувствует за собою толпу, выборное собрание может действовать несравненно более деспотически, нежели сам народ: здесь власть более сосредоточена, а потому имеет более энергии и постоянства. Собрание представителей становится владычеством замкнутой и организованной партии, которая не знает себе преград, потому что опирается на народные массы. Французский Конвент служит тому примером. Даже в обыкновенных условиях жизни соединение предводителей партий в верховном собрании ведет к тому, что партийные цели получают здесь несравненно большую силу, нежели среди самих избирателей. Будучи избранниками партии, преследующей свои частные цели, выборные люди перестают быть истинными представителями народа и его интересов.
Отсюда то замечательное явление, что нередко масса народа оказывается более разумною и охранительною, нежели выборные ее представители. Это обнаруживается при так называемом референдуме, когда прошедшие через собрание законы представляются на утверждение народа. В Швейцарии случалось не раз, что радикальные меры, принятые обеими палатами, отвергались большинством народа. Собранная воедино, толпа легко поддается чужому влиянию и увлекается демагогами; но когда каждому приходится решать своим умом, благоразумие берет верх и масса отказывается идти за своими предводителями. В штатах Северной Америки, где изменение основных законов всегда подлежит утверждению народа, в конституцию нередко вносятся всякого рода законодательные и даже административные постановления с целью изъять их от произвола выборных собраний. В этом обнаруживается глубокое недоверие к представителям, недоверие, которое оправдывается способом производства выборов: деятельною силой являются тут политиканы, которые ищут личной наживы и для которых масса является только орудием. При таких условиях референдум служит средством оградить себя от мер, противоречащих общему благу, и от беззастенчивого хищения общественного достояния.
Он имеет и другое, высшее значение. Он служит сдержкою правящей власти, а в демократии система сдержек нужнее, нежели где-либо, ибо деспотизм большинства опаснее, чем в каком-либо другом образе правления. И тут, как и везде, главное заблуждение заключается в преувеличении своего начала; здравая же политика состоит в умерении присущих ему недостатков предоставлением достаточного простора другим элементам.
Так же как в непосредственной демократии, сдержки могут быть двоякого рода: юридические и нравственные; они могут заключаться в учреждениях или в нравах. К первым принадлежит союзное устройство государства. Оно всего более приходится демократическому образу правления. Мы видели, что непосредственная демократия возможна только в пределах общины. Представительная допускает гораздо большие размеры государства. Однако и здесь обширная область представляет значительные затруднения. Демократия требует близкого знакомства народа с государственными вопросами и живого к ним интереса. Но чем обширнее область и многочисленнее народонаселение, тем меньше участие каждого в верховной власти и тем дальше граждане от центра, где обсуждаются вопросы. Вследствие этого в большом государстве знакомство народа с делами и интерес к ним, естественно, слабеют. Люди, у которых политические вопросы не всегда перед глазами, легко поддаются искушенно заняться своими частными делами и возложить общественные на правительство. А между тем в большом государстве интересы гораздо сложнее и значительнее, нежели в малом; они требуют высшего развития в народе. К тому же центральная власть облечена здесь большею силой, а потому нуждается в более бдительном контроле. Последнее обстоятельство представляет особенную опасность для демократии. В небольшом государстве в руках правительства не сосредоточивается такая масса сил; власть везде встречает отпор и контроль. В обширном государстве, напротив, центральная власть, управляя всем, обладает по необходимости несравненно большими средствами, а контроль со стороны народа гораздо менее действителен. Эти средства увеличиваются еще там, где существует сильная централизация и нужно держать большое войско. Тут народ по имени облечен верховною властью, но вся действительная сила находится в руках представительного собрания или даже одного лица, которое хотя избирается народом, но, обладая такими громадными средствами, легко может действовать на самих избирателей, направлять выборы по своему произволу, наконец даже, нарушив закон, безнаказанно удержать власть в своих руках. Искушение здесь гораздо сильнее, нежели в малом государстве, ибо чем значительнее положение, тем больше приманки для честолюбия. Все эти опасности устраняются союзным устройством, которое, раздробляя власть, умаляет ее силу, полагает ей твердые границы и ставит ее под ближайший контроль населения. Центральная власть сдерживается местными, а местные – центральною. В отдельных штатах установляется самая тесная связь между правительством и народом; центральное же управление ограничивается делами, касающимися всех, а потому доступными всем.
К тому же результату ведет и другое обстоятельство. Демократия требует единства интересов в самом обществе, ибо иначе нет единства направления, нет общего стремления поддерживать власть всеми силами, без чего демократия немыслима. Но чем обширнее область, тем разнообразнее интересы и тем более расходятся стремления. Нет ничего труднее, как соединить в общем направлении несколько десятков миллионов людей, рассеянных по обширному пространству. Союзное устройство и тут значительно уменьшает препятствия. Разнообразие местных интересов находит соответственные центры в отдельных штатах; общему же союзу предоставляются только совокупные дела. Этим предупреждается деспотическое преобладание одного интереса над другими; каждый, ограничиваясь своею местной сферой, имеет возможность отстоять свою независимость. Однако и тут противоположность интересов, когда она достигает крайних пределов, может вести к разрыву, о чем свидетельствуют Североамериканские Штаты и Зондербунд. Но самая возможность защиты со стороны меньшинства доказывает, что тут есть сдержки, которые преодолеть не всегда легко; для этого требуется напряжение всех сил, и в результате все-таки сохраняется относительная самостоятельность отдельных местностей.
Кроме союзного устройства, важнейшею сдержкой в демократии служит разделение властей. В единичном государстве где союзное устройство неприложимо, оно имеет первенствующее значение. Сосредоточенная власть, с одной стороны, усиливает деспотизм толпы, с другой стороны, грозит опасностью демократии, создавая значительную силу вне народа. Но устройство разделенных властей может быть различно.
Относительно законодательной власти, которой в демократии принадлежит первенство, существеннейшею гарантией свободы служит учреждение двух палат. Единое собрание неудержимо стремится к произволу. Оно может быть орудием борьбы, но не органом правильной государственной жизни. Типом такого учреждения был во Франции Конвент. Французская республика 1848 года думала усилить законодательную власть, противопоставив выборному народом президенту единое собрание. Но это повело лишь к безвыходной борьбе и к государственному перевороту, который разом покончил с представительством. Уроки истории заставили признать необходимость двух палат. Но устройство верхней представляет некоторые затруднения. Оба собрания исходят из той же массы народа, которая является здесь верховным и единственным источником всякой власти; а между тем верхняя палата не должна быть только повторением нижней: она должна иметь свой характер, по преимуществу охранительный, сдерживающий увлечения демократического представительства. В союзном устройстве эта цель достигается тем, что верхняя палата, или сенат, является представителем отдельных штатов и выбирается их законодательными собраниями, а нижняя представляет народ в его совокупности, пропорционально населению. В единичном государстве, в тех же видах, для верхней палаты вводится более сложная система выборов, преимущественно в двух ступенях; установляются более продолжительные сроки и обновление по частям, что способствует непрерывности политического духа. Во всяком случае важно, чтобы республиканский сенат пользовался должным авторитетом. Если инициатива и главное направление исходят от нижней палаты, ближе стоящей к народной массе, как источнику власти, то сенат должен играть роль существенной, а не мнимой только сдержки. В этом заключается первый залог прочности и правильного развития демократии. Только радикальное легкомыслие может стремиться к уничтожению сената или к ослаблению его власти.
От законодательной власти отделяется правительственная. Относительно ее устройства возникают два вопроса: лучше ли вручить ее одному или нескольким и должна ли она быть избираема народом или собранием представителей?
Коллегиальная власть по существу своему слабее единоличной. Здесь нет единства воли и направления, какое существует в отдельном лице. Производство дел здесь медленнее, решения более шатки, ответственность меньше, исполнение слабее. В аристократической коллегии единство сохраняется силою корпоративного духа; в демократии коллегия составляется более или менее случайно, из людей, которые часто только мешают друг другу. Отсюда внутренние раздоры, которые могут вести даже к насильственным переворотам. Примером может служить французская Директория. Если же правящая коллегия составляется из единомышленников, то взаимная поддержка в одностороннем направлении, при меньшей ответственности каждого, может значительно усилить деспотическое действие власти. Таков был во времена Конвента Комитет общественного спасения, который служил только прикрытием безграничного деспотизма Робеспьера. В небольших государствах, где управление несложно, коллегия, сдержанная представительными собраниями в должных пределах, не приносит существенного вреда и может быть даже совершенно уместна: таково положение в Швейцарии. Но при обширном и сложном управлении, где приходится иметь дело и с важными внешними отношениями, коллегия может оказаться совершенно несостоятельною. Коллегиальное устройство устраняется, когда выбор правительственной власти предоставляется всему народу. Всеобщим голосованием может избираться только одно лицо, стоящее во главе правления, а другое – лишь в качестве заместителя. Избрание же нескольких лиц, облеченных совокупною властью, кроме чрезмерной сложности процедуры, давало бы слишком большое значение отдельным лицам и разрушило бы необходимое единство управления. Поэтому вопрос о способе выбора – народом или совокупностью обеих палат – возникает лишь там, где во главе правления стоит президент. Всенародный выбор имеет ту значительную выгоду, что правительственная власть совершенно отделяется от законодательной, а потому не только может служить самою сильною сдержкой последней, но, будучи независима от случайного сочетания партий в представительном собрании, может приобрести гораздо большую устойчивость и прочность в течение всего срока, на который производятся выборы. Но, с другой стороны, здесь открывается возможность раздоров между президентом и собранием; а это ведет к ослаблению власти и к внутреннему разладу. В союзном государстве, находящемся в уединенном положении, как Североамериканские Штаты, такой временный разлад не имеет существенного значения; но в централизованной стране, окруженной могучими соседями, он может быть гибельным. К этому присоединяется и то, что лицо, имеющее в руках все правительственные силы и облеченное доверием народа, может употребить власть свою во зло. При таких условиях раздоры между президентом и собранием легко могут привести к государственному перевороту, чему пример представила Франция в 1851 году. Поэтому для демократии гораздо безопаснее поставить во главе правления лицо, избираемое обеими палатами. Но это имеет свои существенные невыгоды: власть, зависимая от палат, лишается всякого самостоятельного значения. Естественным последствием такого порядка вещей является парламентское правление, то есть назначение министерства из большинства палат. Но тогда президент, лишенный всякого самостоятельного права, остается чисто страдательным лицом, которое служит только для внешнего представительства. Таким образом, правительственная власть в демократии оказывается или слишком сильной или слишком слабой. Это – неизбежный недостаток, присущий этому образу правления.
Чем меньшею самостоятельностью обладает правительственная власть, тем, напротив, независимее должна быть власть судебная. Она представляет главную гарантию против деспотизма большинства. Поэтому всякое посягательство на независимость судебной власти составляет в демократии величайшее зло. В особенности избрание судей народом превращает их в чистые орудия партий. Такой способ назначения уместен только там, где отношение партий не составляет главной движущей пружины всей политической жизни. Необходимое в демократии участие народа в суде может происходить лишь в такой форме, которая устраняет всякие партийные козни и комбинации. Таковым является суд присяжных, который в демократическом государстве может получить самые широкие размеры. Он служит не только гарантией права, но и школой для граждан, призываемых к постоянному участию в общественных делах.
Кроме юридических сдержек в представительной демократии, так же как и в непосредственной, необходимы сдержки нравственные. Последние даже важнее первых, ибо и тут все держится общим духом народа, его умевнием управлять собою без всякого внешнего контроля. И тут весьма важную роль играет религия. Токвиль сильно настаивает на том значении, которое она имеет в американском обществе. Надобно, однако, заметить, что католицизм гораздо менее приходится демократическому строю, нежели протестантизм. Основанный на начале абсолютной власти и беспрекословного повиновения, считая терпимость, свободу и равенство началами революционными, он является естественным врагом основанного на них порядка вещей, тогда как личное начало, составляющее самый корень протестантизма, есть вместе и основное начало демократии. Религиозный дух, воспитавший североамериканских граждан, есть дух протестантский. Кине видел главную причину неудачи Французской революции в том, что господствующая во Франции религия была католическая. И в наши дни борьба с враждебным настроением католической церкви и ее приверженцев составляет одно из главных препятствий прочному утверждению французской демократии. Здравая политика требует умеренности с обеих сторон. Церковь, имеющая ввиду не мирские, а небесные блага, не может связывать судьбу свою с каким бы то ни было образом правления; она стоит выше всяких политических борений. Это признал сам нынешний глава католицизма. А с другой стороны, для демократии нет большей опасности, как возбуждение против себя религиозного чувства, имеющего самые глубокие корни в душе человеческой. Не бороться с католической церковью, а примирить ее с собою широкою терпимостью – такова должна быть истинная цель демократического правления. Но как бы далеко ни простиралась эта терпимость, противоположность начал остается в своей силе. Католицизм не может в светской области сочувствовать тем началам, которые он проклинает в области церковной. Опорою демократии он никогда не может быть. Поэтому упрочение демократии в католической стране всегда будет встречать самые сильные препятствия. Но бороться с ними можно только умеренностью, а не силою, которая в этой области не только не достигает цели, а, напротив, увеличивает зло. Демократия, раздираемая религиозными партиями, осуждена на погибель.
Во Франции эта нравственная сдержка заменяется опасностью, которая постоянно грозит извне. Можно думать, что уроки последней войны послужили самым действительным средством для поддержания во Французской республике умеренного направления, которое одно в состоянии упрочить демократию. Патриотизм в значительной степени умеряет раздоры и удерживает от увлечений. Если он мало действует на крайние партии, если монархисты, в особенности, не устыдились, ввиду занимавшей еще французскую территорию чужестранной армии, из партийных целей низвергнуть правительство, восстановившее разгромленную Францию и заслужившее уважение всей Европы, то в общем итоге умеренное направление все-таки сохраняет перевес. Несмотря на постоянные колебания власти и на чудовищные коалиции правой и левой, оно в течение четверти века удерживается во главе республиканского правительства. Лица сменяются, но направление, в сущности, остается то же. Благодаря внешней опасности здравый смысл преобладает над радикальными стремлениями. Это и повело к утверждению республики. Не будь этой сдержки, внутренние раздоры и увлечения партий, при отсутствии всяких твердых начал и руководящих личностей, скоро привели бы французскую демократию к разложению.
Нравственные сдержки нужны в особенности для того, чтобы владычество большинства не сделалось способом обирания богатых бедными. Представительная демократия не требует такого уравнения состояний, как непосредственная демократия. Будучи поставлена на более широкой основе, она способна совмещать в себе все разнообразие общественных положений. Коренное начало демократии, свобода, находит полное приложение в экономической области. Однако и здесь борьба классов, богатых и бедных, когда она обостряется, неудержимо ведет демократию к падению. Как скоро закон перестал быть охраною общего, равного для всех права и демократическая власть делается орудием ограбления одних классов другими, так падение демократии становится уже только делом времени. Поэтому нет вопроса, который требовал бы большего внимания и более осторожного обращения со стороны демократических правителей, как именно этот. В этом отношении Франция находит великую опору в началах, провозглашенных Французскою революцией, которая поставила демократические принципы свободы и равенства на настоящую почву.
Но одних нравственных сдержек мало для предупреждения печальных последствий борьбы классов. Нищенствующее и необразованное большинство всегда будет пользоваться предоставленною ему властью для того, чтоб улучшить свое благосостояние на счет богатых и обратить государственные средства в свою пользу. Противодействие этому стремлению должно лежать в самых условиях экономического быта. Оно заключается главным образом в развитии средних классов, которые, связывая высших с низшими, составляют настоящее ядро всякой здоровой демократии. Развитие же средних классов сопряжено прежде всего с умножением движимого капитала, который, разливаясь более и более в массах и по своему характеру способствуя беспрерывному передвижению общественных элементов, служит главным связующим звеном экономического быта, а вместе и опорою порядка, основанного на свободе и равенстве. К тому же ведет, с другой стороны, развитие мелкой личной поземельной собственности. Внушая человеку привязанность к земле, она дает демократическому строю незыблемые основы и составляет вместе с тем самый крепкий оплот против социалистической пропаганды. Во Франции все усилия социалистов разбиваются о сопротивление созданного Революцией класса мелких поземельных собственников. Поэтому здравая экономическая политика демократии должна состоять в содействии всему, что ведет к разлитию движимой и недвижимой собственности в массах, и в противодействии всему, что ведет к колебанию этого начала. От этого зависит вся ее будущность.
Из сказанного ясно, каковы должны быть орудия и способы действия демократии.
Демократическое государство, стоящее посреди других и участвующее в историческом движении, естественно нуждается в войске. Как уже замечено, вербованными войсками могут довольствоваться только государства уединенные или нейтральные. Но с демократией несовместна постоянная армия, опасностью последнему. Такой именно характер носят все современные европейские войска. Всеобщая повинность, при краткости срока службы, делает то, что почти все народонаселение в летах мужества находится или под оружием, или в запасе. Это имеет свои весьма невыгодные стороны. Такой порядок, особенно когда, вследствие взаимного соперничества держав, силы напрягаются до крайности, ложится тяжелым бременем на народ. Но, для демократии в особенности, он имеет и весьма существенные выгоды: он приучает народ к дисциплине, к подчинению, к уважению авторитета, а это – качества, которые более всего нужны именно там, где свободе предоставляется полный простор, где она составляет краеугольный камень всего политического здания. Свобода тогда только способна служить основой общественного порядка, когда она умеет себя сдерживать и признает над собою высшие, руководящие начала, а этому она учится в войске. Нет сомнения, что в чрезмерном развитии военных сил для демократии кроется опасность. Пока нет войны, всенародное ополчение служит только школою дисциплины; против революционного меньшинства оно представляет самый надежный оплот. Но усиленные ополчения рано или поздно разрешаются войной, а для демократии нет ничего опаснее войны. Здесь требуется сосредоточение власти, стесняющее свободу; выдвигаются крупные военные таланты, которые привязывают к себе солдат. Счастливый полководец легко может сделаться властителем государства. Однако и в этом случае народное войско труднее сделать орудием для подавления народных прав, нежели всякое другое ополчение. Для этого надобно, чтобы сам народ, который с войском составляет одно, наскучив своеволием или увлеченный военною славой, пал к ногам победоносного военачальника. Но при таком настроении демократия сама по себе не может держаться.
Другое, столь же важное орудие демократического правления есть бюрократия. По-видимому, нет ничего более противоречащего демократическому духу, как бюрократический характер управления. Так как основное начало демократии есть свобода, то все здесь должно исходить снизу; администрация должна покоиться на самой широкой системе местного самоуправления. В значительной степени это справедливо, но именно недостатки этого устройства здесь более нежели где-либо требуют восполнения. Местное самоуправление всего лучше действует там, где оно не имеет политического значения и где поэтому нет резкой борьбы партий, особенно вредной в тесном кругу. В демократии же весь политический строй на этом зиждется; поэтому местное самоуправление неизбежно становится поприщем раздоров, а при полной бесконтрольности – орудием хищения. Достаточно указать на североамериканские города. Когда же и общее государственное управление следует той же системе, когда и оно, как в Северной Америке, становится предметом хищения для торжествующей партии, то зло достигает величайших размеров. Сдержкою в этой области может служить только существование прочной, организованной бюрократии, привыкшей к ведению дел и остающейся на своих местах при смене партий. Она одна способна обеспечить в государстве твердость административного порядка и оградить управление от беззастенчивого вторжения частных интересов. При всех присущих ей весьма крупных недостатках, которые отчасти уже упомянуты выше и о которых мы подробно будем говорить ниже, приносимая ею в этом отношении громадная польза делает ее необходимым восполнением демократического самоуправления. Поэтому одна из главных задач здравой демократической политики заключается в том, чтобы дать ей прочность, оградить ее от произвола и обеспечить пополнение ее образованными силами. Чем менее устойчива владычествующая масса, тем устойчивее должны быть сдерживающие ее элементы.
Теми же соображениями определяются и способы действия демократии. Они сводятся к основному правилу, приложимому ко всем образам правления: нужна сила в чрезвычайных обстоятельствах и умеренность в обычном течении жизни. Но здесь сила легко становится чрезмерною, а умеренность с трудом соблюдается. Необразованная масса менее всех способна руководиться разумными правилами, а потому демократия более всех других образов правления склонна преувеличивать свое начало и увлекаться минутными порывами. Нет силы страшнее той, которую проявляет возбужденная толпа. Террор 1793 года и ужасы Парижской коммуны служат тому свидетельством. Если первый вызван был внешними и внутренними опасностями, против которых революционному правительству приходилось бороться всеми средствами, то последняя не имела никакого оправдания. Война была кончена, мир заключен; власть находились в руках собрания, вышедшего из всеобщего выбора Франции, во главе правления стоял государственный человек с выдающимися способностями, указанный самими избирателями, пользовавшийся доверием всей Европы. И в ту минуту, когда насущная потребность отечества состояла в общем умиротворении, чтобы дать вздохнуть разгромленной стране, разъяренная чернь в виду неприятеля пятнала себя подвигами самого бессмысленного разрушения. И это не было минутною только вспышкой. Поныне представители этой самой черни, поддержанные всею социалистическою партией, в самом представительном собрании кричат: «Да здравствует коммуна!», тем самым доказывая, что дух злобы и разрушения составляет постоянное свойство толпы, населяющей центр, который величает себя самым просвещенным городом в мире. Если бы во Франции не имели значительного перевеса охранительные элементы провинции, то французская демократия скоро бы истерзала себя в кровавых вакханалиях. Но и при нынешних условиях присутствие в столице такого революционного элемента, всегда готового на всякие неистовства, представляет величайшую опасность для государственного порядка. Конечно, демократическое правление заключает в себе нравственную силу, какою не обладают другие правительства: представляя совокупность народа, оно может энергически действовать во имя целого против возмутившейся части. Но когда меньшинство дерзко, беззастенчиво и одушевлено несокрушимым революционным духом, оно легко может взять верх над умеренным большинством, не имеющим внутренней связи и всегда готовым на уступки. Это обнаружилось в переговорах, предшествовавших подавлению коммуны. Твердость главы правления положила конец всем этим попыткам; но будет ли то же самое при других обстоятельствах?
Свойственная демократии склонность уступать революционным стремлениям составляет величайшую помеху умеренной политике даже и в обыкновенном течении дел. Она поддерживается желанием задобрить малоимущее большинство избирателей. Выдвигаются нравственные цели, которыми прикрывается политика обирания богатых в пользу бедных. К этому присоединяется и то важное обстоятельство, что вообще умеренные партии, расплываясь в массе, менее способны к крепкой организации, нежели крайние, обособляющиеся в своих исключительных требованиях или преследующие личные интересы. Смелое и крепко организованное меньшинство вынуждает уступки, если не успевает захватить власть в свои руки. Зло усиливается там, где партии, поднимающие знамя охранительных начал, являются врагами существующего порядка и тем заставляют умеренных демократов вступать в союз с радикалами. Таково именно положение Франции. Все уступки радикалам вызваны были образом действия монархической реакции, которая заслуживает самого строгого осуждения с точки зрения не только нравственных требований, но и здравой политики. И наоборот, нельзя отказать в уважении умеренной республиканской партии, умевшей среди борьбы страстей сохранить не только свое преобладающее положение, но и образ действий, чуждый партийных целей и способный вести к общему умиротворению. Конечно, этому, как уже замечено выше, значительно способствуют внешнее положение Франции, опасность со стороны грозного врага и потребность приобрести союзы и сохранить общее уважение европейских держав.
Предоставленная себе, свободная от внешних опасностей, демократия едва ли заключает в себе залоги прочного существования, а еще менее высшего развития. Не говоря о непосредственной демократии, которая была мимолетным явлением классической древности и которая в новом мире не имеет почвы, самая представительная демократия, естественно, разлагается действием внутренних сил, которым она не в состоянии противопоставить прочные преграды. Это обнаруживается в истории той великой республики, которая служит главным типом демократического развития нового времени. Бесспорно, Америка времен Вашингтона представляла высокий образец и нравственных доблестей, и гражданского порядка. Любовь к общему делу при самом широком развитии свободы была господствующею чертой североамериканского общества. Разумное, осторожное и практическое преобразование союзного устройства, после того как первоначальная форма оказалась недостаточною, превосходит всякую похвалу. Это одна из величайших страниц в политической истории народов. Но последующее развитие принесло не совершенствование, а скорее искажение установленного порядка. При громадном экономическом преуспеянии в государственный быт вкрадывались семена разложения. Времена Джаксона уже не похожи на времена Вашингтона. Однако нравственные устои американской жизни стояли еще твердо. Беспристрастные наблюдатели, как Токвиль, указывая на недостатки демократического строя, могли с любовью и удивлением останавливаться на светлых его сторонах. Самым темным пятном было невольничество, существовавшее в южных штатах. Как ни возмущалось против него общественное мнение Севера, политические соображения первостепенной важности, в особенности опасение возбудить междоусобную войну, заставляли терпеть эту язву. Но, наконец, нравственные требования взяли верх над всем остальным. После страшной междоусобной войны рабство негров было уничтожено; лежавшее на обществе пятно было смыто. Но именно после этого торжества нравственных начал элементы разложения проявились с ужасающею силой. Разнузданные частные интересы вторглись во все области государственной жизни. Весь государственный строй сделался добычею политиканов, для которых общественная деятельность служит орудием наживы. Самое беззастенчивое хищение общественных средств нагло выставляется напоказ и приобретает силу, против которой честные граждане тщетно стараются бороться. Денежные интересы и нескрываемый подкуп господствуют в самых верховных сферах союза. Сравнивая изображение государственного и общественного быта Соединенных Штатов у новейшего его исследователя Брайса с картиною, которую чертил Токвиль в тридцатых годах, нельзя не прийти в ужас от той быстроты, с которою совершился процесс извращения некогда столь высоко стоявшего государственного строя. Тщетно сочувствующий демократии Брайс старается ослабить впечатление замечаниями, что в последнее время как будто есть некоторое улучшение. Такие оговорки, сами по себе ничего не значащие, падают ввиду новейших явлений. Разоряющая государство система пенсий мнимым участникам междоусобной войны, закон, заставлявший казну ежегодно скупать серебро по неимоверно высокой цене для обогащения владельцев серебряных руд, нынешняя агитация в пользу свободной чеканки серебра с целью уплаты долгов фиктивною монетой – все это свидетельствует об исчезновении всякого чувства не только общественной пользы, но и нравственного стыда. При таких условиях напрасно Брайс ссылается на неограниченное господство общественного мнения, перед которым будто бы все должно преклоняться. Сам он признает, что неорганизованное мнение совершенно бессильно против организованной партии, а твердую организацию имеют только политиканы, которые и направляют выборы ввиду личных целей. Общественное настроение служит им только орудием, посредством которого они играют на народных страстях и эксплуатируют их в свою пользу. При этом Брайс вовсе не коснулся некоторых из самых темных явлений американской жизни. Он как будто намеренно оставил в стороне громадное влияние журналистики, не знающей ни юридических, ни нравственных сдержек, направленной, как и все американское общество, на приобретение денежных выгод, расточающей лесть и клевету, роющейся грязными руками в частной жизни каждого общественного деятеля, извращающей всякое дело из партийных целей, доводящей шантаж до невероятных размеров. Он не раскрыл и главной современной язвы Северо-Американского союза, состояния южных штатов, поставленных в совершенно невозможное положение вследствие междоусобной войны. Там уравнение прав негров с белыми повело сперва к неслыханно безобразному хозяйничанью черного большинства, а затем, в виде реакции, к системе насилий, подлогов и подкупов, которая одна позволяет белому меньшинству сохранять свое преобладание. И ко всему этому присоединяется в будущем еще большая опасность. Доселе, вследствие экономических условий Северной Америки, обилия земель и капиталов и редкости населения, социализм не находил здесь почвы. Но в новейшее время он значительно усиливается, а это грозит демократии нескончаемыми раздорами и неисчислимыми бедствиями. Главная сила североамериканской демократии состояла и состоит в изумительной самодеятельности народа, для которой полная свобода составляет первое и необходимое условие; социализм же весь направлен на подавление свободы и самодеятельности и на замену их действием государства. Нет сомнения, что именно в американском обществе он встретит сильнейший отпор, ибо нет направления, которое было бы более противно духу американского народа; но в минуту экономического кризиса, когда лишенные работы массы, не знающие никаких сдержек и стремящиеся исключительно к материальному удовлетворению, восстанут с грозными требованиями, что помешает им захватить власть в свои руки и сделаться распорядителями судьбы государства? Демократия не заключает в себе сил, способных противостоять натиску толпы. Даже в мирное время совершаемые чернью своевольные казни, именуемые законом Линча, доказывают полное бессилие власти в минуты народного возбуждения. Если же опасность от разрушительных стремлений социализма заставит лучшую часть общества столпиться около власти и оказать ей могучую поддержку против собственных сограждан, то этим самым демократии нанесен будет удар, от которого она с трудом в состоянии будет оправиться. Именно демократическому правлению внутренние раздоры всего опаснее.
Невозможно, конечно, предсказать исход подобной борьбы. Привычка американцев к безграничной самодеятельности так глубоко вкоренилась в их нравы, их умение выйти из самого трудного положения и подниматься после всякого падения так велико, что нет, по-видимому, таких материальных опасностей, которых бы они не в состоянии были преодолеть. Труднее сказать, имеют ли они достаточно духовных сил для возрождения нравственного, а без этого будущность демократии представляется весьма проблематической. Во всяком случае, если есть народ, к которому демократия вполне приходится и по естественным условиям, и по духу, понятиям, нравам, так это североамериканцы. Идеалом человеческого общежития демократия не может быть по самому своему существу; но в историческом развитии человечества проявляются все разнообразные стороны и формы государственного быта, упрочиваясь там, где они находят подходящую почву. При одностороннем складе высшее развитие не достигается; но для человечества полезно существование обществ, в которых в полной мере господствуют односторонние демократические начала: они могут служить поучением и предостережением для других. Такого рода правления могут установляться и в больших размерах, как в Соединенных Штатах, и в малых, как в Швейцарии. Последнее совершается легче, ибо условия более благоприятны; но первое более поучительно, ибо на широком поприще демократия может проявить все свои силы.
Где этих условий нет, демократия может составлять только преходящую ступень в развитии народа. И в этом отношении она имеет свои выгоды и невыгоды.
Когда новая сила выступает на историческое поприще, полезно, чтоб она выказала все, что она может дать. Появление демократии принесло человечеству ту прочную выгоду, что оно впервые обратило общее внимание на положение и интересы низших классов, которые дотоле оставались в пренебрежении. Полезно, чтоб эти интересы всегда пользовались должною гарантией. С этой точки зрения, демократия всегда должна остаться существенным элементом государственной жизни. Но самое обыкновенное в истории явление состоит в том, что появляющийся на сцену новый элемент растет и достигает преобладания, до тех пор пока дальнейшим течением жизни не обнаружится его односторонность и он не будет введен в должные пределы. А односторонность демократического правления стала совершенно очевидною. Если приверженцы демократии могли ожидать от ее торжества неведомых доселе благ для человечества, то они скоро должны были разубедиться в своих частях. Во Франции после революции 1848 года первым делом всенародного голосования был выбор претендента на престол в президенты республики. Демократия сама кинулась в объятия деспотизма. Можно было думать, что это произошло оттого, что она выступила на сцену внезапно, вовсе не подготовленная к политической деятельности. И точно, в настоящий, более продолжительный период ее существования она проявила несравненно более благоразумия. Но каких-либо новых начал политической жизни она все-таки не принесла. Когда в конце XVIII столетия средние классы выступили на политическое поприще, они принесли с собою целую политическую программу, новый мир политических идей, которым суждено было обновить человечество. Выдвинулись новые люди, с блестящими дарованиями, которые заняли видное место на политической сцене. Низшие классы, напротив, получив власть в свои руки, не принесли ни новых понятий, ни новых сил. В теории они пробавляются учениями XVIII века, которых односторонность давно обличена и наукой и практикой. Новыми являются лишь безобразные мечтания социалистов, которые еще в конце XVIII века имели представителей в Бабефе и его последователях и которые, развиваясь в целые системы, обнаружили только полную свою несостоятельность. Людей низшие слои также не выставили, да и не могли выставить, ибо в общегражданском порядке всякий даровитый и образованный человек собственною силой возвышается на общественной лестнице и занимает подобающее ему место. Тут нет юридических преград, которые бы стесняли и подавляли силы, рвущиеся на простор. Все поприща открыты для всех, и низшие слои не заключают в себе никаких неведомых сокровищ. Получив преобладание, они дают только поддержку тому, что ближе подходит к их уровню, то есть полуобразованию. Осуществляется предсказание Токвиля, что демократия есть господство посредственности. И чем долее она держится, чем прочнее она утверждается, тем более выступают наружу ее недостатки. Северная Америка, как мы видели, представляет картину постепенного извращения демократического строя. Там же, где демократия, не будучи верховным началом, является, однако, преобладающим элементом политической жизни, она ведет только к искаженно парламентского правления. Ей главным образом следует приписать то разочарование в парламентских учреждениях, которое ныне постигло многие умы даже в просвещенной Европе.
Из всего этого мы можем заключить, что как историческое явление демократия совершила свой круговорот и выказала все, что в ней содержится. Нынешний век был периодом ее роста; будущий, без сомнения, представит нам картину ее упадка.
Причины падения демократии могут быть внешние и внутренние. Первые проистекают из столкновений с другими державами. Выше было уже замечено, что войны опасны для демократии. Несчастная война обнаруживает ее слабость и рождает потребность сосредоточить власть в руках единого вождя. Успешная война ведет к непомерному самопревознесению и разнуздывает все страсти. Не опасаясь внешнего врага, партии начинают раздирать друг друга, пока счастливый полководец не положит конца внутренним смутам и не наложит узды на своеволие массы.
Внутренние причины упадка все сводятся к устранению сдержек, полагающих преграды своеволию или деспотизму большинства, а именно к избавлению себя от всяких сдержек народное правление всего более склонно. Демократия извращается и падает: 1) когда ослабляется или уничтожается авторитет верхней палаты, имеющей призвание сдерживать увлечения массы или непосредственных ее представителей; 2) когда судебная власть теряет свою самостоятельность; 3) когда закон перестает быть один для всех и установляются привилегии для низших классов в виде прогрессивного налога, изъятия от податей и т. п.; 4) когда борьба партий обостряется до такой степени, что сохранение внутреннего порядка становится затруднительным; 5) когда деспотизм большинства, посягая и на внешнюю и на внутреннюю свободу человека, делает не только общественную, но и частную жизнь нестерпимою и тем подрывает самые основы демократического правления.
Последние две причины достигают высшей степени напряжения с распространением социалистических учений. Нет общественного устройства, более противоречащего коренным началам демократии, как то, о котором мечтают социалисты. Вся сущность и сила демократии заключается в свободе, а социализм есть подавление всякой свободы и замена ее всеохватывающею деятельностью государства. Это деспотизм толпы, не знающей никаких границ и подавляющий все, что есть святого и независимого в человеке. Лицо превращается в чистое колесо громадной общественной машины. Подобный порядок вещей до такой степени противоречит всему существу и требованиям человеческой природы, что полное его приложение к жизни совершенно немыслимо. Но именно поэтому стремление к осуществлению такого общественного строя неизбежно производит в обществе глубочайший разлад. Не только высшие, но и средние классы, все, что имеет некоторый достаток и образование, не могут не противиться всеми силами учениям, грозящим разрушить все их благосостояние, а вместе и всякое разумное общежитие; а чем больше сопротивление, тем больше, с другой стороны, ожесточение социалистов. Они всеми средствами разжигают страсти невежественных масс, морочат их теориями, в которых они ровно ничего не понимают, вдыхают в них зависть и ненависть к высшим классам и ведут их сомкнутыми полчищами на разрушение существующего общественного порядка. Политическое право служит для них только удобным орудием борьбы; истинная же цель, не скрываемая фанатическими последователями этих учений, состоит в насильственном ниспровержении не только политического, но и всего общественного строя, во имя безобразного и неосуществимого идеала, носящегося в отуманенных головах. Плодом этих стремлений могут быть только страшные междоусобия, примеры которых мы видели в Июньские дни и во времена Парижской коммуны. При таких условиях демократия, очевидно, не может существовать. Самым опасным ее врагом является социализм, именно тем, что, доводя до крайности все присущие ей недостатки, он тем самым подрывает ее основы и обнаруживает несостоятельность. Там, где социализм становится грозною силой, демократии предстоит неизбежное и быстрое падение.
ГЛАВА V. СМЕШАННАЯ РЕСПУБЛИКА
Мы видели, что существенный недостаток как чистой аристократии, так и чистой демократии заключается в отсутствии сдержек, мешающих власти выходить из должных пределов и делаться притеснительною. Этот недостаток устраняется там, где обоим элементам дается участие в правлении. Этим способом образуется смешанная республика. Она имеет то значительное преимущество перед аристократией, что она не исключает народа из правления, следовательно, интересы массы ограждены и притеснениям полагается преграда. Она имеет то преимущество перед демократией, что она дает самостоятельную силу аристократическим элементам, следовательно устраняет безграничное владычество массы, а вместе и унижение или ограбление высших классов низшими. Наконец, она имеет то преимущество перед всяким чистым образом правления, что тут установляется система сдержек и взаимный контроль властей. Там, где верховная власть сосредоточивается в одних руках, чьи бы они ни были, произвол не встречает преград. Неограниченная власть может изменять законы и прилагать их по своему усмотрению; тут нет ни контроля, ни сдержки. Поэтому всякий чистый образ правления, каковы бы ни были другие его выгоды, может по самому существу своему превратиться в деспотизм; а так как для власти нет большего искушения, как ее безграничность, то в каждом из них существует эта наклонность. В смешанном правлении, напротив, верховная власть разделена; одна власть воздерживается другою, от нее независимою, следовательно, каждая привыкает к умеренности и законности, злоупотребления становятся затруднительнее – одним словом, здесь владычествует не произвол, а закон. Поэтому разделение властей составляет первую и главную гарантию свободы граждан.
Оно имеет и другие выгоды. При таком устройстве самые решения гораздо обдуманнее и осмотрительнее; здесь необходимо принять в соображение все интересы, ибо отдельная власть не может решать общественных дел по своему усмотрению. Независимые друг от друга органы принуждены совокупными силами искать наилучшего решения; оно установляется вследствие сделки между различными элементами. Сделки же составляют первое условие умеренной политики; посредством взаимных сделок и уступок каждый общественный интерес получает свое место и значение в общем государственном строе.
Но эти весьма существенные выгоды имеют и свою оборотную сторону. Всякий смешанный образ правления страдает коренным недостатком: здесь власть разделена, а потому нет единства направления; а где нет единства, там легко возникает борьба. Из этой дилеммы невозможно выйти: сосредоточенная власть рождает произвол, разделенная власть рождает борьбу. От состояния общества и от взаимного отношения входящих в состав его элементов зависит, которое из этих двух зол оказывается меньшим. Первая общественная потребность всегда состоит в охранении порядка, для чего необходима сильная власть; борьба остается безвредною, только когда она не нарушает порядка и не расшатывает общественных основ. Если независимые власти способны действовать согласно, воздерживая друг друга лишь в тех случаях, когда они выходят из должных пределов, то подобное сочетание порядка и свободы представляется наиболее желательным; но для того, чтобы такое устройство могло правильно действовать, нужно много практического смысла и в правительстве и в народе. Надобно, чтобы все деятельные элементы общества привыкли к самовоздержанию и чтобы противоположность интересов не была такая, которая бы вызывала непримиримую борьбу.
Эти условия реже всего встречаются в смешанных республиках. Аристократия и демократия имеют интересы прямо противоположные. Между ними происходит борьба не только за власть, но и за общественные и частные блага, которые аристократия старается удержать в своих руках и которые демократия, напротив, стремится распространить на всех. Отсюда столкновения на каждом шагу, во всех жизненных сферах. Здесь не власть противополагается власти, а одна часть народа противополагается другой, причем частные интересы одних идут прямо вразрез с интересами других. А между тем здесь нет умеряющего элемента, который стоял бы между ними или над ними, воздерживая противоборствующие стремления. Враждебные интересы стоят друг против друга без всякого посредствующего звена. Смешанная республика есть не что иное, как узаконение общественной борьбы. В таком положении напрасно ожидать воздержания и умеренности от обеих сторон. Умеренность и благоразумие гораздо менее свойственны массам, нежели отдельным лицам, стоящим во главе правления. Сделки легче могут состояться между властями, нежели между общественными стихиями, обращенными друг против друга в напряженном состоянии. И одною сделкой не разрешается вопрос. Столкновения возобновляются на каждом шагу, а потому происходит беспрерывная борьба.
Можно сказать, что из всех образов правления смешанная республика заключает в себе наименее условий прочного существования. Однако, несмотря на все это, история показывает нам примеры смешанных республик, которые не только существовали очень долго, но и достигали высшей степени величия и славы. В этом отношении Рим является неподражаемым образцом политической мудрости для всех времен и народов. Ясное сознание целей и средств, обдуманность решений, неуклонное постоянство в исполнении задуманных предприятий, непоколебимая твердость в величайших опасностях, полное единение против внешних врагов, несмотря на внутренние раздоры, пламенная любовь к отечеству, которому все приносилось в жертву, привели к тому, что маленькая община сделалась властителем мира. Недаром Макиавелли видел в римлянах идеал политического поведения. Изучение их истории показывает, при каких условиях и какими средствами смешанные республики держатся и растут.
Важным условием является величина государства. Смешанные республики скорее способны держаться на небольшой территории, нежели в обширной стране. Противоположности легче сводятся к единству, когда они сосредоточены на одном месте, нежели когда они рассеяны всюду. Тут элементы менее разнообразны, возможнее сделки и соглашения; близкое знакомство людей друг с другом и постоянное общение интересов сдерживают сословную вражду. Наконец, при внутренней борьбе малому государству грозит меньшая опасность распадения, нежели большому. Там, где люди живут вместе, волею или неволею приходится уживаться друг с другом. Отторжение части немыслимо. Если демократии трудно упрочиться в большом государстве, то тем труднее удержаться в нем смешанной республике. Однако, при благоприятных условиях и благоразумии граждан, и эта задача не представляется невозможною. Развитие средних классов, смягчая крайности, открывает простор для разнообразных сочетаний, в которых посредствующие звенья играют преобладающую роль. Самое разнообразие элементов и их разобщенность могут уменьшать резкость их противоположения. Весьма возможно, что в недалеком будущем современные демократические общества придут к подобным сочетаниям.
Но и в тех случаях, когда борьба происходит в тесных пределах, надобно, чтоб она сдерживалась условиями, благоприятствующими единству. Сюда принадлежит прежде всего крепость народного духа, связывающего высшие и низшие слои общностью нравов, понятий и любовью к отечеству. Где этого нет, там смешанная республика как прочное учреждение немыслима. Поэтому так неустойчивы были все подобные комбинации в итальянских средневековых городах. Напротив, эта внутренняя крепость духа, составляющая источник всех гражданских доблестей, в высшей степени существовала в древних республиках, особенно в цветущее их время. Она основывалась на племенном единстве, на твердости нравов, на уважении к вековым законам. Еще более она упрочивалась национальною религией, которая сдерживала эгоистические стремления и подчиняла всех высшему порядку. С упадком религии и нравов смешанные республики неудержимо клонятся к падению. Об этом свидетельствует весь древний мир. В новом эти начала с трудом могут быть заменены сознанием общих интересов.
Наконец, внутренняя связь поддерживается положением народа среди враждебных ему племен. Необходимость общей обороны соединяет противоположные элементы общества и заставляет их дружно идти на защиту родины. В Риме патриции и плебеи не раз примирялись ввиду внешней опасности. Самое товарищество по оружию рождает постоянную духовную связь между людьми, разобщенными по общественному положению. Наконец, вооружение народа дает ему силу в руки, а заслуги воинов перед отечеством заставляют, во имя справедливости, даровать им политичесиея права. Вследствие этого там, где приходится вести постоянные войны и оборонять отечество, низшие классы естественно приобщаются к государственной жизни и принимают большее и большее участие в правлении. Если войны пагубны для аристократии и демократии, то они, напротив, могут служить к поддержанию и развитию смешанных республик. Рим представляет тому живой пример.
Из двух элементов, которые входят в состав смешанной республики, аристократический всего более содействует ее прочности, обо он сам заключает в себе гораздо более прочных сил, нежели демократия. Мы видели, что аристократия вся основана на преданиях и на твердости законного порядка. Поэтому смешанная республика с перевесом аристократического элемента несравненно долговечнее и способнее выносить как внешние войны, так и внутреннюю борьбу. Рим своим величием обязан главным образом Сенату, который был руководителем всей политической жизни народа в цветущее его время. Это было самое замечательное и достойное удивления политическое собрание, которое когдалибо существовало. Современные историки, которые римский патрициат сравнивают с прусским юнкерством, показывают странный недостаток политического понимания. Пока Сенат держал в своих руках бразды правления и еще полон был старого духа, внешняя и внутренняя политика Рима стояла на твердых основах. Падение началось, когда вследствие безмерных завоеваний и в особенности соприкосновения с Востоком открылся широкий простор вторжению чуждых элементов, новых нравов, понятий и интересов. Под их влиянием исказился древний дух верховного собрания; личные цели и денежные расчеты выступили на первый план. С тем вместе получила перевес демократия; центр тяжести перешел к народным собраниям, откуда исходили революционные меры, которые повели наконец к ниспровержению республики гениальным полководцем.
Процесс разложения аристократического элемента лежит отчасти в самом существе смешанных республик. Его не избегло ни одно древнее государство. Аристократия всегда составляет меньшинство, а потому физически народ сильнее ее. Если он не принимает участия в правлении и довольствуется частною жизнью, он может долго оставаться под господством высшего сословия, употребляющего свою власть с благоразумною умеренностью. Но как скоро он сам становится участником верховной власти и при этом возгорается борьба, он окончательно должен победить, ибо перевес сил на его стороне. Преобладание аристократического элемента ведет лишь к тому, что движение происходит мерно и спокойно, сообразно с изменяющимися потребностями жизни, без нарушения государственных интересов. При таком ходе дел, даже когда демократия окончательно получает перевес в учреждениях, аристократия может фактически остаться преобладающею. Так именно было в Риме. Напротив, когда в смешанной республике рано начинает возобладать демократический элемент, учреждения быстро склоняются к чистой демократии. Народ, будучи сильнейшим, шаг за шагом уничтожает перед собою все преграды, а высшее сословие, будучи слишком слабо, чтоб этому противиться, скоро поглощается народною массой, которая одна остается владычествующею. Такова была история Афинской республики.
Большее или меньшее значение аристократического начала не зависит, однако, от одних учреждений. Последние являются лишь выражением фактического отношения, которое существует между обоими общественными элементами. Притязания аристократии и демократии всегда соразмеряются с их действительною силой, материальной и нравственной. Искусственное усиление одного элемента на счет другого ведет лишь к неудовольствиям и к разладу; прочных созданий из этого не выходит. Таково было, например, законодательство Суллы. Истинное политическое искусство состоит в том, чтоб устроить и согласить оба элемента сообразно с настоящим их весом и значением, устраняя взаимное напряжение и давая каждому подобающее ему место в общем организме. Это может совершиться двояким путем: или посредством систематического законодательства, каковы были, например, учреждения Солона, или рядом мер, которые постепенно разрешают отдельные возникающие в жизни вопросы. Первый есть путь рациональный, второй исторический.
Последний несравненно выгоднее первого. Когда права и интересы обеих сторон сводятся к общему итогу, когда разом должны решиться все разделяющее их вопросы, каждая сторона непременно остается недовольна. Ей кажется, что часть ее слишком мала, а потому она стремится изменить установленный порядок. Напротив, когда возбуждается отдельный вопрос, то одна сторона может сделать уступку, не теряя своего положения, а другая, довольная результатом, на который устремлено было все ее внимание, на время умеряет дальнейшие притязания. Пример систематического замирения представляют Афины. Не могло быть законодателя более способного исполнить эту задачу, как Солон. Своим высоким нравственным достоинством, своим беспристрастием, своим глубоким знанием людей и отношений он внушал к себе доверие обеих партий. А между тем, чтобы дать его законам хотя некоторую прочность, потребовалось владычество Писистратидов. Только испытавши многолетний гнет тиранов, враждующие стороны поняли всю мудрость учреждений, дававших каждому элементу должное место в общей системе. С другой стороны, исторически путь возможен только там, где аристократия довольно умна, чтоб остаться руководительницею движения, где она не стоит упорно за свои преимущества в ущерб общественному миру и государственной пользе, а умеет сохранить свое положение своевременными уступками. Если она не обладает этими политическими качествами и не умеет сама производить примирение, тогда между борющимися сторонами необходим посредник, облеченный общим доверием, или же нужен властитель, сдерживающий обоюдные страсти и подчиняющий их требованиям государственного единства.
Соглашение обоих элементов совершается предоставлением каждому из них известной доли участия в законодательстве и управлении. Так как в смешанной республике они остаются раздельными, то они должны иметь отдельные собрания. Обыкновенно представителем аристократии является сенат, а представителем демократии – народное собрание. Но при такой резкой противоположности органов соглашение весьма затруднительно и постоянно возобновляющаяся вражда неизбежна. Поэтому весьма важно иметь собрание, в котором бы оба элемента сливались. Обыкновенным способом соединения, как было объяснено в Общем Государственном Праве, служит денежный ценз, который, устраняя вопрос о рождении, открывает всем гражданам доступ к политическому праву. Различные его комбинации могут дать перевес тому или другому элементу. В Риме устройство центуриатных комиций давало преобладание патрициям; но так как все остальные граждане участвовали в решении, то оно получало характер всенародный. С другой стороны, путем занятия государственных должностей в Сенат имели доступ и плебеи, что опять содействовало смягченно вражды. Но под конец республики, когда, вследствие усиления народного элемента, комиции по центуриям для важнеших дел заменились комициями по трибам, основанным на чисто демократических началах, а, с другой стороны, Сенат, вследствие преобладания денежной знати, сделался олигархическим учреждением, борьба вспыхнула с большим ожесточением, нежели когда-либо, и тогда оставалось только подчиниться военной диктатуре. В Афинах народное собрание, облеченное верховною властью, имело чисто демократический характер, что и повело к окончательному устранению всех аристократических элементов. Через это смешанная республика превратилась в демократию.
Если в законодательстве допустимо преобладание демократического элемента, то исполнительная власть, во всяком случае, должна находиться главным образом в руках аристократы, ибо последняя способнее к управлению, нежели народ. Там, где власть переходит в руки народных вождей, водворение чистой демократии становится неизбежным. Но обыкновенно народ требует участия в исполнительной власти, что вполне справедливо, ибо исполнение дает силу закону и ограждение правам. Надобно только, чтобы народная власть не сделалась преобладающею. Это может быть достигнуто разными путями. Солон, даровавши всем гражданам одинаковое право голоса в народном собрании, установил ценз для занятия должностей: высшие он предоставил исключительно первому разряду. В Риме, когда патриции уступили плебеям одно из консульских мест, эта должность была разделена и, таким образом, ослаблена. Когда же затем, вследствие продолжающейся борьбы, аристократическое сословие шаг за шагом делало уступки и относительно замещения остальных должностей, оно всегда вверяло их двум лицам, удерживая за собою одно из двух мест, так что патриций мог всегда воздерживать плебея.
Однако при таком разделении сословий, когда демократическая масса сохраняет свою особую организацию, она, естественно, стремится иметь и своих собственных вождей с предоставлением им известной доли государственной власти. В этом заключается главная опасность для смешанной республики. У римлян такую роль играли народные трибуны, которые положительной власти не имели, но могли полагать запрет (veto) на действия всех других властей. Через это они получали возможность вынуждать изменения существующего устройства. И точно, они были главными орудиями развития демократии. Это учреждение подвергалось многообразной критике; однако при тех условиях, в которых находилась Римская республика, нельзя не признать его глубокого политического значения. Плебеям, составлявшим, по своему происхождению и устройству, совершенно отдельный класс нельзя было отказать в праве выбирать своих предводителей, которые, естественно, были призваны защищать интересы своего сословия. Именно это право защиты выражалось в отрицательном запрете; это было наименьшее, что можно было уступить. Но для того, чтобы сделать его менее опасным, и тут власть была разделена. Трибунов было несколько, и каждый из них мог останавливать действия всех других. Этим устранялось владычество демагогов, ибо всего опаснее для смешанной республики влияние одного вождя, стоящего во главе народа. В средневековых итальянских городах вместо нескольких трибунов был один предводитель народа (capitano del popolo); это был прямой путь к тирании. В Риме, когда Гракхи выступили демагогами, они насильственно устраняли сопротивление других трибунов. Это было знаком падения республики.
Весьма важно сохранение за аристократией права замещать судебные должности. Народный суд дает большее ограждение подсудимым, но аристократический суд обеспечивает строгое исполнение закона, а без этого смешанная республика немыслима. Где рядом стоят два противоположных элемента, без высшей, умеряющей их власти, надобно, чтобы закон считался ненарушимою нормою, владычествующею над обоими и пользующеюся беспрекословным уважением. Всего лучше сочетание обоих элементов в общем судилище – в виде судей и присяжных.
Но еще важнее аристократическое замещение религиозных должностей. Религия в смешанной республике играет еще более важную роль, нежели в аристократии и в демократии. Чем нужнее сдержки, чем более на них опирается весь государственный строй, тем более требуется содействие религиознонравственного элемента для охранения закона и порядка. Пока религиозная власть находится в руках аристократии и пользуется уважением народа, до тех пор связывающее их устройство стоит непоколебимо. В Риме религия служила не только нравственною сдержкой, но и политическим орудием. Религиозные обряды останавливали решения народных собраний, которые могли быть опасны для патрициев.
Однако всего этого недостаточно, если обе стороны не имеют тех качеств, которые требуются для совместного существования и мирного развитая. Надобно прежде всего, чтоб аристократия обладала не только материальною силой, но и глубоким политическим смыслом. Если она дорожит более всего своими привилегиями, если она презирает и утесняет народ, если в самом разгаре борьбы она более увлекается страстью, нежели политическими соображениями, то об уравновешенном порядке и устойчивом движении не может быть речи. В аристократии как руководящей силе должны сочетаться противоположные качества: твердость и гибкость, настойчивость и умение своевременно делать уступки, привязанность к преданиям и внимание к народным нуждам. А так как эти противоположных свойства редко соединяются в одних лицах, то в самом правящем сословии эти два направления должны находить своих представителей. В Риме были патрицианские роды, которые постоянно отличались любовью к народу и пользовались его привязанностью. Когда приходилось успокаивать разыгравшиеся страсти или делать уступки народным требованиям, они выступали на сцену и облекались властью. Таковы были Валерии и Горации. Слишком ярые противники плебеев, как Кориолан, напротив, подвергались изгнанию. То же явление замечается и в новое время в той аристократии, которая ближе всего подходит к римской, в аристократии английской. Партии ториев и вигов, попеременно сменяющиеся в правлении, в ней самой всегда находили представителей и вождей. Поэтому она могла сохранить свое положение среди всевозрастающей силы демократии. Но либеральная часть правящего сословия не должна от него отделяться не только юридически, но и нравственно; только при таком положении, пользуясь доверием обеих сторон, она может играть роль примирителя между аристократией и народом. Напротив, для смешанной республики нет ничего опаснее, как демагоги, возникающее из среды аристократии. Римляне беспощадно казнили их смертью, как скоро открывались потаенные замыслы или интриги. Такова была судьба Спурия Кассия и Манлия Капитолина.
С своей стороны, народная масса должна иметь те качества, которые требуются для здоровой и умеренной политической деятельности: практический смысл, любовь к порядку и уважение к закону в соединении с стойкостью в отстаивании своих прав. Для этого она должна пользоваться некоторым материальным обеспечением. Бедность влечет за собою страдания, а страдания разжигают борьбу и рождают стремление к разрушению существующего строя. Бедность ведет и к развращению нравов; она делает народ доступным всяким влияниям и подкупам, передает его в руки богатых или делает его жертвою демагогов. Как скоро в республике образуется нищенская чернь, так падение ее неизбежно. Лучше всего, когда здоровое зерно народа состоит из мелких землевладельцев. В них более всего удерживаются те охранительные свойства, которые требуются для мирного и правильного развития. Таковы были римские плебеи. Когда, вследствие беспрерывных войн и завоеваний, мелкое землевладение исчезло и образовались, с одной стороны, латифундии в руках богачей, а с другой – нищенствующая масса, судьба республики была решена.
Но и при самых благоприятных условиях борьба нередко достигает такого ожесточения, что является необходимость власти, действующей деспотически. Римляне имели для этого диктатуру, которая установлялась как при внутренних смутах, так и в случаях внешней опасности. Диктатор облекался неограниченною властью; он назначался Сенатом, но на короткий срок, так что он не мог быть опасен ни аристократии, ни народу. Однажды римляне установили неограниченную власть на более продолжительное время: то были децемвиры, и они превратились в тиранов. Греки установляли иногда пожизненных эсимнетов: то были люди, пользовавшиеся высоким доверием своих сограждан. Лишь при таком исключительном условии подобная власть могла принести существенную пользу. Обыкновенно же в греческих городах борьба партий вела к тирании. Временная тирания может упрочить господство смешанного порядка. Страдая под общим гнетом, аристократия и демократия скорее приходят к соглашению. Общая ненависть к деспотической власти уменьшает взаимную вражду. Они должны соединиться, чтобы свергнуть тирана, и горький опыт заставляет их, по крайней мере временно, жить в мире между собой. Однако по своему характеру тирания дает перевес демократическому элементу и приготовляет его господство. Аристократия составляет высший и самый могущественный класс народа, а потому тирания обращается главным образом против нее. Обыкновенно тиран унижает аристократию, опираясь на низшие классы. Он водворяет равенство под общим гнетом, и это равенство, вошедши в нравы, сохраняется и при восстановлении свободы. Владычество аристократии тогда только прочно, когда она держится непрерывною историческою преемственностью. Как же скоро она подпала под иго тирана и политически уравнялась с другими, так она теряет возможность подняться и занять свое прежнее место. Наследие тирании обыкновенно достается демократии.
Вообще в древних государствах смешанная республика составляла переходную форму от аристократии к демократии. Этот переход может совершаться мирно и законно, если аристократия обладает достаточным политическим смыслом, чтобы делать своевременные уступки и остаться руководительницею движения; напротив, ожесточенная внутренняя борьба ускоряет падение этого политического строя. Пример Рима показывает, что при уравновешенном движении этот процесс может совершаться в течение веков, и при этом государство может достигнуть высокой степени могущества и славы. Но для этого требуются необыкновенные условия: крепкая организация и в особенности высокие доблести обеих сторон. Родовой порядок представлял для этого все нужные данные: вековое устройство, коренящееся в естественных отношениях, и крепкий народный дух, передающийся от поколения поколению. При таких условиях противоположные силы могли уравновешиваться путем взаимных соглашений, не нуждаясь в высшем посреднике. Но с разложением родового порядка эти условия исчезли, а с тем вместе возгорелась внутренняя борьба, которая повела к падению смешанной республики и к водворению на ее место сперва демократии, а затем единовластия. Монархическое начало в классических государствах явилось завершением исторического процесса, представлявшего постепенное их разложение. Оно возникло на развалинах республиканских учреждений, когда противоположные общественные силы, извращенные и ослабленные вторжением новых элементов, потеряли способность поддерживать их существование.
В новое время, напротив, монархическое начало сделалось источником высшего развития. Оно было силою, создавшею новые государства из средневекового анархического порядка. Вследствие этого оно играет у новых народов несравненно более значительную роль, нежели у древних. Сочетание аристократического элемента и демократического в общем политическом строе совершается у них в форме ограниченной монархии, а не республики. В новом мире смешанные республики составляют редкое и мимолетное явление. Республики, вышедшие из средневекового порядка, имели по преимуществу характер аристократический; республики новейшего времени принимают форму демократическую. Последняя является результатом всего исторического развития нового времени, которое с накоплением богатства и образования ведет к большему и большему распространению политического права на народные массы.
Мы видели, однако, что демократия не может считаться идеалом человеческого общежития, а потому рано или поздно, силою исторического процесса, против нее неизбежно должна наступить реакция. При таком обороте, как уже замечено выше, смешанные формы несомненно должны играть значительную роль в недалеком будущем. Можно спросить: который из обоих видов – смешанная республика или ограниченная монархия – имеет более шансов на успех?
Нельзя не заметить, что условия нового времени совершенно иные, нежели в древности. Если родовой порядок представлял крепкие основы для смешанной республики, то установившийся ныне общегражданский строй лишен этих выгод. В нем господствуют средние классы, а потому из различных способов сочетания противоположных элементов важнейшую роль должны играть те или другие виды ценза. Но согласовать эти виды и распределить права сообразно с действительною силой и потребностями общественных элементов, уравновесив последние в общем устройстве, средние классы сами по себе едва ли в состоянии. Аристократия, связанная крепким корпоративным духом, может иметь достаточно единства целей и направления, чтобы быть руководительницею политического движения; средние же классы слишком для этого бессвязны и расплывчаты. Они нуждаются в опоре, и эту опору они могут найти только в монархической власти, которая, возвышаясь над противоположными элементами, является между ними посредником и одна способна умерить борьбу и уравновесить влекущиеся врозь стихии в совокупном устройстве. При таком складе жизни ограниченная монархия представляется тою политическою формой, в которой аристократические и демократические элементы общества могут быть приведены к наилучшему соглашению.
К этому присоединяется и другое соображение. Демократия, получившая власть в руки, очевидно не уступит ее добровольно. Только чрезвычайные обстоятельства, обличающие ее несостоятельность, могут ее к этому принудить. Переход к смешанным формам может быть результатом либо внутренних переворотов, либо внешних войн. В обоих случаях требуется действие сверху, а оно может быть только делом единовластителя, имеющего силу в руках или пользующегося общим доверием, будь он потомок законных монархов, или гениальный полководец, или, наконец, выдающийся государственный человек. Такая власть по существу своему есть власть монархическая, и если она нужна для установления нового порядка, то она также нужна и для его поддержания, ибо поводы к взаимной борьбе всегда существуют. Где есть противоположные интересы, около которых группируются организованные общественные силы, там необходим между ними посредник и умеритель. Таким является монарх.
ГЛАВА VI. ОГРАНИЧЕННАЯ МОНАРХИЯ
Из трех видов ограниченной монархии, указанных в Общем Государственном Праве, патриархальная монархия принадлежит к первобытным временам государственной жизни. Она тем более может быть оставлена в стороне в нашем исследовании, что о ней сохранились слишком скудные и недостоверные известия. Из двух остальных видов монархия с сословным представительством выработалась из средневекового порядка; монархия же с народным представительством составляет принадлежность нового времени. Первая почти везде исчезла или превратилась во вторую. Поэтому и она имеет значение чисто историческое. Тем не менее она заслуживает внимания как форма, в которую облекается политическое право при сословном порядке. Монархия с сословным представительством естественно возникла из феодального строя, где сословия образовали самостоятельные корпорации с полудержавными правами. Наложить на них подать и подчинить их общему закону нельзя было иначе как с их собственного согласия. С возникновением нового государственного быта, когда потребовались общие средства и общая деятельность, пришлось представителей отдельных сословий созывать в совокупное собрание, причем, однако, переговоры велись с ними порознь, что представляло значительные затруднения. Но пока крепок был сословный порядок, такой способ действия был неизбежен. Представительство является выражением существующего общественного строя. Изменить его формы можно только тогда, когда это изменение подготовлено жизнью.
И при таких условиях сословные собрания представляют некоторые несомненные выгоды.
Во-первых, они составляют самое твердое ограждение права. Цель сословного представительства состоит не в приобретении власти или влияния на государственные дела, а в охранении прав сословия. Этим устраняется произвол, сохраняется уважение к историческим правам, укореняется привычка взаимных соглашений и уступок; наконец, государственное развитие и законодательство получают характер исторический, а не революционный.
Во-вторых, здесь все интересы народа находят представительство и защиту. Каждая общественная группа сама предъявляет свои нужды и отстаивает свои выгоды; с каждою нужно считаться. Эта цель далеко не так успешно достигается народным представительством, где интересы той или другой части народа нередко вовсе не находят защитников и вообще отдельные интересы приносятся в жертву общим политическим вопросам. При народном представительстве вся политическая жизнь вращается около борьбы партий. Но эта борьба происходит главным образом на поверхности общества; массе народа она более или менее чужда. Массе гораздо ближе и доступнее собственные интересы, нежели общие политические вопросы. Именно эти интересы находят свое выражение в сословном собрании. Представитель каждого сословия знает очень хорошо, что нужно его избирателям. Он доводит эти нужды до сведения верховной власти и сам призывается к решению возникающих при этом вопросов. Через это законодательство всегда находится в тесной связи с народною жизнью. Эти выгоды так велики, что многие публицисты стоят за представительство интересов даже при общенародных выборах. Сословные собрания достигают этой цели в связи с самым строением общества.
В-третьих, сословное представительство не производит такого разделения власти, как народное. Тут нет двух равноправных властей, стоящих друг против друга, а потому легко вступающих в борьбу, результатом которой может быть полное бессилие той или другой стороны. Средоточием верховной власти остается монарх; сословные же представители ограничивают его лишь в том, что касается прав и интересов отдельных сословий. Таким образом, правительство сохраняет единство и свободу действий, что часто немыслимо при народном представительстве.
А между тем, в-четвертых, такого рода совокупным представительством сословий установляется живая связь между правительством и обществом. В гражданах возбуждается участие к общественным делам, а правительство находит опору в общественном мнении. В этом отношении можно привести слова одного из величайших государственных людей Пруссии, того, кому она обязана своим возрождением после наполеоновского погрома. «Мой собственный служебный опыт, – писал Штейн, – глубоко и живо убеждает меня в превосходстве целесообразно устроенных чинов, и я смотрю на них как на могучее средство усилить правительство знаниями и авторитетом всех образованных классов, привязать последних к государству убеждением, участием и содействием во всех делах нации, открыть силам народа свободное поприще и направить их на то, что общеполезно, отвратить их от праздных чувственных наслаждений, или от пустых созданий метафизики, или же от преследования чисто своекорыстных целей, и таким образом создать хорошо устроенный орган общественного мнения, которое теперь тщетно стараются узнать из изречений отдельных лиц или частных обществ»(74). Такова весьма существенная, положительная польза сословных собраний. Но рядом с этим стоят и весьма крупные невыгоды. Во-первых, каждое сословие здесь само становится судьею своих прав. Без его согласия они не могут быть изменены. Между тем такое отношение совершенно противоречит основному государственному началу, по которому права отдельных частей всегда должны состоять в зависимости от воли целого. При таком порядке сохранение законности может превратиться в полную неподвижность; улучшения, нарушающие права сословий, становятся невозможными или, по крайней мере, в высшей степени затруднительными. Это относится в особенности к привилегиям высших классов, которые при сословном строе не только изъемлются от многих государственных тягостей, но держат в кабале целое подвластное население. При сословных собраниях освобождение крепостных встречает часто неодолимые препятствия. Во-вторых, если выборные каждого сословия представляют исключительно его права и интересы, то они тем самым становятся на крайне узкую точку зрения. Они делаются неспособными обсуждать вопросы и интересы других сословий и еще менее общие интересы государства. А между тем в государстве общие вопросы и частные находятся в самой тесной связи. Если народное представительство нередко жертвует государственными интересами частным, а это гораздо хуже. В-третьих, если каждое сословие имеет свои отдельные права и отдельное участие в общих делах, если оно обсуждает их с своей исключительной точки зрения, то разделение сословий через это не смягчается, а становится резче. Тут легко возникают столкновения и возбуждается взаимная вражда. При таких отношениях общее решение де