ТОМ II. НАУКА ОБ ОБЩЕСТВЕ ИЛИ СОЦИОЛОГИЯ
КНИГА ПЕРВАЯ. СУЩЕСТВО И ОСНОВНЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ ОБЩЕСТВА
ГЛАВА I. ПОНЯТИЕ ОБ ОБЩЕСТВЕ
В Общем Государственном Праве было выяснено юридическое отличие государства от гражданского общества. Мы видели, что это два разных союза, из которых один представляет общество, как единое целое, а другой заключает в себе совокупность частных отношений между членами. Одни и те же лица входят в состав обоих, но в разных отношениях, почему эти два союза управляются разными нормами: один – публичным, другой – частным правом.
Но юридическая сторона далеко не исчерпывает содержания государственной жизни. Это не более как форма, в которую вкладывается совокупность жизненных интересов, составляющих предмет государственного управления. И в этой области существует тоже противоположение частных интересов и государственных, а с тем вместе двоякого рода отношения между лицами.
Образуя единое целое, входя в состав государства, как члены союза, граждане остаются раздельными единицами, состоящими между собой в многообразных юридических, экономических, умственных и нравственных отношениях. Совокупность этих отношений образует между ними связь, которая есть нечто совершенно иное, нежели связь государственная. Последняя исходит от целого и делает отдельные лица органами и носителями интересов этого целого, первая, напротив, исходит от отдельных лиц и представляет переплетение возникающих между ними частных взаимодействий. Эта область заключает в себе всю частную жизнь людей, их семейные и общежительные отношения, их экономические связи, а также все сферы духовного творчества, в науке, в искусстве, наконец, нравственное влияние людей друг на друга. Сюда же относятся и все те частные союзы, в которые люди вступают во имя своих частных целей. Очевидно, все это совершенно отлично от отношений политических. Подчиняясь государству, как высшему целому, человек не перестает быть свободным лицом, то есть, самоопределяющимся центром своей личной жизни; в качестве свободного лица он вступает в сношения с другими, из чего и образуется между ними совокупная связь. Эта совокупность частных отношений между людьми, подчиняющимися общей политической власти, и есть то, что называется обществом. С юридической стороны, насколько оно управляется нормами частного права, оно получает название гражданского общества.
Понятие об обществе, как области отличной от государства, искони было присуще юридической практике народов. На нем основано различие между частным, или гражданским правом и государственным. Но в науке это понятие сознано и формулировано сравнительно недавно. Гегелю принадлежит честь философского различения гражданского общества и государства. Эта плодотворная мысль получила дальнейшее развитие у его последователей. Она была принята и выдающимися юристами, которые пришли к этому понятию, исходя не от метафизических построений, а от фактического изучения различных областей правоведения. Такое совпадение обоих путей исследования, сверху и снизу, доказывает правильность взгляда. Однако до сих пор еще понятие об обществе установилось не вполне. Иные, например Эшер, ограничивают его экономическою областью. Другие, как Штейн, называют обществом происходящее под влиянием экономических условий распределение духовных общественных благ, именно, власти и чести. Третьи, как Роберт Моль, дают название общества совокупности постоянных частных союзов, стоящих посредине между государством, как единым целым, и областью частных отношений, управляемых гражданским правом. Четвертые, наконец, безмерно расширяя понятие об обществе, делают из него совокупный организм, обнимающий самое государство, которое является только одним из органов или функций этого цельного тела. На такую точку зрения становятся некоторые экономисты, например Шеффле, и реалистические философы, как Герберт Спенсер. Весь современный социализм основан на смешении государства и общества или, лучше, на поглощении последнего первым. Лицо теряет здесь свою частную сферу деятельности; оно становится только органом и орудием целого, как бы ни называлось это целое, государством или обществом.
Последняя точка зрения должна быть безусловно отвергнута. Она вся коренится в смешении понятий. Различение двух отдельных областей человеческой деятельности, частной и политической, а вместе и различение государства и общества, составляет основное начало всей государственной науки. Это – элементарное понятие, без которого нельзя сделать ни шага в научном исследовании общественных явлений, вне которого водворяется только полнейший хаос мыслей. Но признавая это основное деление, не следует ограничивать понятие об обществе, как делают указанные выше ученые. Нельзя понимать общество исключительно как область экономических отношений и столь же мало можно ограничивать это поднятие распределением духовных благ. Общество, как совокупность частных отношений, заключает в себе и то и другое, ибо человек есть существо физическое и духовное вместе; взаимодействие людей представляет обмен, как материальных благ, так и мыслей и чувств. Точно также невозможно под именем общества разуметь только постоянные частные союзы, с исключением чисто личных гражданских отношений. Свободно образующиеся союзы принадлежат к области общественных явлений, совершенно так же, как и личные связи. Те из них, которые становятся органами государства, тем самым получают, как мы видели, смешанный характер; но из этого не образуется отдельная, самостоятельная область общественных отношений: в промежуточных формах выражается только взаимодействие двух смежных областей, ведущее к смешанным явлениям. Общество не есть нечто отличное и от частных отношений и от государства. Совокупность частных отношений, заключающая в себе и частные союзы, противополагается государству, как единому целому. Такова единственная теоретически правильная точка зрения. Она лучше всего была выяснена Трейчке в его критике понятий об обществе(10). Разделение этих двух сфер тем необходимее, что они не совпадают ни по объему, ни по содержанию. Область частных отношений, сама по себе, не имеет определенных границ. И физическое и еще более духовное общение людей простирается на весь земной шар. Государство в эти отношения вносит юридическую обособленность; оно каждой отдельной группе придает известное единство. Как юридическое лицо, государство составляет единое целое, с точно определенною территорией, с явными признаками принадлежности к нему тех или других лиц. Общество подчиняется этому высшему, господствующему над ним единству, но при этом сохраняет те внешние связи, которые постоянно выводят его из пределов, положенных государством. Так, в материальной области происходит постоянный торговый обмен с другими странами даже с отдаленными частями света. Граждане одного государства живут в другом, приобретают там собственность, занимаются промышленностью и торговлей, не принадлежа к политическому порядку, но составляя существенный элемент общественной жизни. Еще большее общение происходит в сфере умственной. Обмен мыслей, влияние иностранных литературных произведений имеют громадное значение для общественного развития отдельных народов. Политические сношения касаются совокупных интересов, общественные же сношения несравненно шире и многообразнее. Наконец, и в религиозной области члены одного и того же церковного союза могут быть рассеяны по разным странам. Граждане одного государства могут подчиняться власти, находящейся в другом. Наглядный тому пример представляет католицизм. Таким образом, общество, подчиняющееся известной государственной власти связывается с другими таковыми же обществами многообразными связями, установляющимися помимо государства, и эти связи составляют существенный элемент его жизни. Из этого можно видеть, что и по содержанию эти две сферы не совпадают. Государство управляет совокупными интересами народа; но вся область личной деятельности человека, материальной и духовной, в науке, в искусстве, в промышленности, лежит вне его. Государство может иметь на нее большее или меньшее, во всяком случае косвенное влияние; но сам источник деятельности, производящая сила, а вместо цели и побуждения, заключаются в лице человека, который, как свободное существо, составляет самостоятельное начало жизни и деятельности. Из взаимодействия свободных единичных сил образуется то, что называется обществом. Спрашивается: в какой мере из этого взаимодействия свободных сил и вытекающих отсюда отношений взаимной зависимости может составиться нечто цельное и единое? Единство, налагаемое на общество государством, в сущности для него внешнее; оно стоит над ним. Но постоянное тесное общение между лицами неизбежно установляет и постоянную внутреннюю их связь. Какого же рода эта связь? Многие исследователи общественной жизни прямо называют общество организмом; возможно ли в точной науке придать ему это название? Всматриваясь в явления, мы замечаем, что в обществе действительно есть черты, сходные с организмом. Таково разделение труда и проистекающая отсюда взаимная зависимость частей. С этой точки зрения, различные группы, на которые само собою разбивается общество, представляются как бы органами и функциями единого общественного тела. Это подобие получает особенную яркость, когда это распределение подчиняется юридической организации и становится более или менее прочным. Такова система каст. Однако эта аналогия остается весьма поверхностной. Свойственная человеку свобода разбивает эти искусственные деления и дает человеческим обществам строение, совершенно несходное с физическими организмами. Органическая клетка составляет элемент ткани, который самостоятельного значения не имеет, а служит только целям того целого, в которое она вплетена. Человек, напротив, является самостоятельным центром жизни и деятельности; он, в сущности, составляет цель, для которой существует сам общественный организм. Он по собственному изволению может переходить не только из одной части организма в другую, но и из одного организма в другой. В силу этой присущей лицу свободы, вся общественная жизнь представляется взаимодействием самостоятельных и самоопределяющихся единиц, и если между ними установляется распределение функций, то оно совершается тем же свободным взаимодействием, а отнюдь не внешней, наложенною сверху организацией. Человек выбирает какое-нибудь одно занятие, потому что это ему выгодно и согласно с его личным призванием или с его личным положением; а так как экономическая выгода лица состоит в том, что оно делает то, что нужно другим, то этим удовлетворяется и общественная потребность. Отсюда рождается взаимная зависимость частей, проистекающая из отношений свободных единичных сил. Но эта зависимость отнюдь не ограничивается частями юридически обособленного организма; она простирается и на другие организмы, иногда даже в большей степени. Так, английские хлопчатобумажные фабрики состоят в гораздо большей зависимости от производства хлопка в Америке, нежели от земледельческих продуктов собственной страны. Само продовольствие в странах, не производящих достаточно хлеба для внутреннего потребления, зависит от внешнего ввоза, который играет такую же роль, как и внутреннее производство; он определяет сами цены производимого в стране хлеба, следовательно, и выгоды земледелия. Очевидно, что тут есть многообразное сплетение интересов и зависимостей, простирающееся на весь земной шар. Если государство выделяет некоторые группы из других, то это юридическое обособление не влечет за собою соответствующего экономического, умственного и нравственного обособления. Общество через это не становится единичным организмом. Подчиняясь государству, как единому целому, оно не перестает быть сплетением частных зависимостей и взаимодействий, не представляющих никакого организованного единства. Еще менее можно признать общество организмом духовным, то есть личностью, имеющую общие цели и общую волю. Когда говорят, что общество чего-нибудь требует от лица, то это не более как фигуральное выражение, ведущее к путаницы понятий. Общество, как целое, ровно ничего не требует, потому что не имеет ни общего разума, ни общей воли. В обществе есть различные слои, в которых господствуют известные нравы и понятия, и принадлежащее к ним лицо, в большей или меньшей степени, подчиняется общему направлению, ибо, живя с другими, необходимо соображаться с их образом мыслей и действий. Но эти нравы и понятия суть нравы и понятия известной суммы единиц; в других слоях могут господствовать совершенно другие взгляды. Поэтому и то, что называется общественным мнением и общественными потребностями, в действительности есть только мнение и потребности известной суммы единиц. Ничего другого явления жизни нам не представляют и ничего другого не указывает и строгая наука, исследующая свойства человеческой личности и существо тех союзов, к которым она принадлежит. Все остальное не более как метафоры. Между тем во имя этих метафор пытаются перестроить весь человеческий быт. Не только чистые социалисты, как Родбертус, но и социалисты кафедры, как Шеффле, утверждают, что в исследование экономических отношений надобно отправляться не от отдельного лица, а от общества, как цельного организма, в котором лицо играет только служебную роль, являясь страдательною клеткою, вплетенною в общественную ткань. На этом основании весь существующей порядок объявляется построенным на ложных началах. Вместо него, в воображении воздвигается здание будущего, в котором человек перестает быть самостоятельным источником жизни и деятельности, а становится лишь одним из бесчисленных мелких колес громадной машины. Нечего говорить о том, что подобные измышления составляют плод чистейшей фантазии. Противореча действительности, они равно противоречат и здравой теории. Ими могут увлекаться только люди, не умеющие ясно различать понятия. К государству, а не к обществу приложимо понятие о целом, владычествующем над частями; в исследовании общества надобно исходить от лица. Смешение этих двух сфер было причиной самых крупных ошибок в истории философии права. Но отличаясь, по существу своему, от государства, как союз, основанный на свободном взаимодействии лиц, общество тем не менее находится с последним в самой тесной связи. Оба состоят из одних и тех же лиц, а потому между ними устанавливается постоянная взаимная зависимость. Мы видели, что в юридическом отношении гражданское общество подчиняется государству, сохраняя, однако, свою неотъемлемо принадлежащую ему самостоятельность. Общество, как совокупность всех частных отношений, экономических, умственных и нравственных, не только образует свою самостоятельную область, но и само воздействует на государство. Физическое лицо, которое является в нем основным началом, составляет в реальном мире единственный источник всякого сознания и всякой деятельности, а потому государство все свои силы и средства черпает из общества. Органами и орудиями государства могут быть только физические лица, а они берутся из общества. Без сомнения, государство может выбирать наиболее способных, и в этом состоит одна из существенных его задач. Оно может даже приготовлять людей для различных политических поприщ; но все-таки материал получается от общества. Создавать людей по своей воле государство не в силах, и чем более развивается общественная жизнь, чем более начало свободы водворяется в общественных отношениях, тем более государство принуждено опираться на общественные элементы и употреблять те орудия, которые общество ему дает. В такой же зависимости состоит государство и относительно материальных средств. В средние века князь имел свои отдельные имущества, которые служили главным источником для удовлетворения правительственных потребностей. Но с развитием государственной жизни казенные имущества отходят на задний план. Главным источником государственных доходов становятся подати, а они получаются из частного достояния. Податное бремя, волею или неволею, должно соразмеряться с средствами плательщиков. Богатство государства всецело зависит от богатства народа, а народное богатство создается не государством, а трудом и сбережением частных лиц. Не юридическое, а физическое лицо является источником экономической деятельности. Поэтому экономическая сфера, по существу своему, составляет область общественных отношений. Государству принадлежит здесь только содействие. Тоже самое имеет место и в сфере духовных интересов. Государство связано теми умственными, нравственными и религиозными убеждениями, которые разлиты в обществе. Оно не может идти им наперекор, не подрывая собственных духовных основ, на которых зиждется вся его сила. Все умственное развитие народа есть существенно дело общества; государство, еще более нежели в материальной сфер, ограничивается здесь косвенным содействием. Что касается до религии, то это-дело совести, которая не подлежит принуждению со стороны государственной власти. Если, преступая свои пределы, государство вторгается в эту область, то и в этом случае оно тогда только может рассчитывать на некоторый успех, когда оно опирается на убеждения значительной части общества. Без этого оно остается бессильным. Сознание этой зависимости государства от общества составляет отличительную черту новейшей политической науки. Прежние мыслители, за немногими исключениями, слишком склонны были исходить от чисто теоретических начал на которых они строили государство, воображая, что эти создания чистой логики могут целиком прилагаться ко всякому обществу. В особенности в этом заблуждении повинна была либеральная школа. Но горькие опыты жизни разрушили эти мечтания. Они показали, что государственный быт тогда только имеет прочные основы, когда он покоится на господствующих в обществе убеждениях и потребностях. Теоретически, идея государства одна, но приложение ее в жизни может быть разное. Государство состоит, как мы видели, из разнообразных элементов; полное их развитие и гармоническое их соглашение составляют не более как отдаленную цель политического развития. В действительности же, преобладание того или другого элемента, а с тем вместе строение и деятельность государства, зависят от местных и временных условий, то есть, от состояния общества. Каждый народ, в каждую эпоху своего развития, имеет свой политический быт, соответствующий присущим ему на этой ступени потребностям. Там, где этого соответствия нет, политическое здание висит в воздухе. Это сознание более и более проникает современные умы; оно составляет прочное достояние науки. Однако и это совершенно правильное воззрение может страдать односторонностью. Взятое в своей исключительности, оно ведет к отрицанию идеальной стороны государственной жизни. Между тем эта идеальная сторона составляет самое существо государства. Как единое целое, господствующее над частями, как юридическое лицо, имеющее власть над членами, государство является осуществлением известной идеи. Государственное единство, которое связывает не только существующие одновременно лица, но и следующие друг за другом поколения в постоянный союз, не есть нечто физическое, подлежащее внешним чувствам; это – чисто умственное представление, которое однако имеет силу в действительности, ибо люди руководятся им в своих действиях. Государство есть не физическое а метафизическое лицо; но это метафизическое лицо живет и действует в реальном мире. Оно является одним из важнейших факторов в истории и в жизни. Причина этого явления заключается в том, что человек по самой своей природе, есть метафизическое существо, которое руководствуется не только тем, что дают ему внешние чувства, не одними физическими влечениями и нуждами, но и сознанием высших начал, присущими ему потребностями свободы, правды, порядка. Эти духовные потребности заставляют его подчиняться государственной власти и видеть в государстве осуществление высшей, господствующей над ним идеи. Это сознание может быть более или менее ясно, но оно всегда присуще народу. Оно выражается в том, что государственная власть считается установлением Бога. Оно же проявляется в идее отечества, которому человек жертвует своим достоянием и самою своею жизнью. Ничего подобного в животном мире не замечается. У животных нет ни права, ни нравственности, ни отечества, ни Бога, ибо у них нет сознания сверхчувственных начал. Один человек, как разумное существо, из физической области возвышается в область метафизическую. Это разлитое в обществе сознание может принимать различные формы, смотря по свойствам и степени развития общества, и это различие влияет на само строение государства. Идея государства, то есть умозрительная его природа – одна; но так как в нее входят различные элементы, то сочетание их может быть разное. Местные и временные условия и потребности дают перевес тому или другому, чем определяется и само строение государства, которое таким образом становится в указанную выше зависимость от взглядов и направления общества. Но и со своей стороны, государство воздействует на общество. Идея государства, осуществляясь в действительном мире, становится реальным лицом, которое властвует над физическими лицами. Оно разрозненные стремления общества связывает в единое целое и направляет к общей цели. Этим видоизменяется, как состояние, так и сознание общества, которое действием государственной власти возводится на высшую ступень развития. Лучшим тому примером служит переход европейских государств от средневекового порядка к новому. Действием государственной власти средневековой порядок, основанный на частном праве, постепенно разрушался; политическое тело приобретало силу и единство; идея государства все больше и больше осуществлялась в действительной жизни. Точно также у нас, в преобразованиях Петра Великого, выразилось могучее действие государства на весь общественный быт. Но эти примеры доказывают вместе с тем, что всякое преобразование сверху должно сообразоваться с действительным состоянием общества. Оно тогда только может быть успешно, когда общество достаточно к нему подготовлено. Иначе самая безграничная власть остается бессильною. Таким образом, мы имеем здесь взаимную зависимость двух противоположных общественных сфер, из которых в одной господствует единство, а в другой – различия. С одной стороны, центральная сила действует на подчиненные ей единичной силы, с другой стороны, единичные силы воздействуют на центральную. Это противоположение центральной силы частным составляет явление общее физическому и духовному миру. Но только в области духа оно образует две противоположные сферы деятельности. В физическом мире целое и части связаны непреложным законом, который делает из них совокупную систему, роковым образом подчиняющую единичные силы центральной. Такова, например, солнечная система. В духовном мире, напротив, есть начало, которое делает единичные силы самостоятельным источником жизни и деятельности. Это начало есть свобода, или самоопределение разумного существа. Оно ведет к тому, что единичное лицо, подчиняясь целому во имя разумно сознанных начал, сохраняет, однако, свою самостоятельную сферу деятельности и вступает в свободные частные отношения к другим таковым же лицам. Отсюда противоположение двух сфер; отсюда и таки свойства общественного союза, которые делают всякие аналоги с физическим организмом совершенно неуместными и даже превратными. Эта независимость общества от государства есть факт, не подлежащий ни малейшему сомнению. Если социалисты и социологи, смешивая совершенно различные понятия, хотят в экономической области превратить общественные силы в чистые органы государства, то никто еще не пытался сделать то же самое в области духовной. Никому не приходило в голову утверждать, что наука, искусство, религия суть функций государственной власти и должны вырабатываться повелениями сверху. А пока этого нет, пока все высшее духовные интересы являются плодом самостоятельной деятельности единичных сил, до тех пор общество, представляющее совокупность этих частных сил, остается независимым от государства, как принудительно организованного целого. Если же человек в области духовной является самобытным и самоопределяющимся источником жизни деятельности, то таковым он необходимо должен быть и в области экономической, которая представляет отношение духовных сил к окружающей природе. Для покорения природы люди могут соединять свои силы и образовать этим путем всевозможные союзы, но живым источником деятельности и отношений является все-таки свободное лицо, а никак не центральная власть, которая здесь, как и везде, может только оказывать содействие и частью давать направление, а не заменять собою частный почин. Независимость общества во всех сферах человеческой деятельности составляет непреложный закон духовного мира, вытекающий из свободы человека. Задача науки состоит в исследовании существа, свойств и взаимодействия этих двух противоположных областей общественной жизни. Исследование общества в его составных элементах и влияния его на государство составляет предмет Науки об Обществе, или Социологи в тесном смысле; наоборот, исследование воздействия государства на общество составляет предмет Политики. Последнее предполагает первое, ибо действие государства на общество не может быть объяснено без определения существа и свойств последнего. А так как политика вместе с государственным правом составляет часть государственной науки, то и наука об обществе должна войти сюда же. Общее Государственное Право ей предшествует, ибо без этого нельзя определить различные типы человеческих союзов и установить отличия общества от государства. Политика, как сказано, должна за нею следовать, ибо деятельность государства существенно зависит от состояния общества. Таков именно порядок нашего изложения. ГЛАВА II. ЭЛЕМЕНТЫ ОБЩЕСТВА Исследование общества должно начаться с разложения его на составные элементы. Если общество, как мы видели, слагается из отношений отдельных единиц, то первоначальным элементом общества является физическое лицо с его стремлениями и интересами. Но эти интересы весьма разнообразны; каждый из них образует отдельную область, в которой единичное лицо вступает в отношения с другим. Из этого возникают более или менее постоянные группы, имеющие каждая свой характер и свое значение в общей жизни. Эти сферы, вытекающие из разнообразных свойств и потребностей человека, составляют более крупные элементы общества, которые и подлежат исследованию. В каждую из них смотря по ее характеру, лицо вступает известною стороной своего естества, и все они, представляя совокупность человеческих отношений, являются как бы расчленением общества на естественные свои органы и отправления. Отсюда подобие организма, которое, однако, отнюдь не должно быть понимаемо в смысле владычества целого над частями. Здесь, как мы видели, расчленение установляется свободным взаимодействием отдельных единиц, которые, в силу обоюдности, сами собою группируются, так как требуется взаимными их отношениями. Юридического, следовательно, принудительного, тут ничего нет. Формальный юридический закон освящает только то, что дается жизнью, то есть, естественным движением единичных сил. Об этом будет речь ниже. Из этих элементов, первым по времени и наиболее общим по значению является тот, который вытекает из природы человека, как физического существа. Он составляет естественную основу всей общественной жизни. Как физическое существо, человек живет в материальном мире и находится под его влиянием. Окружающая его природа налагает на него свою печать и дает направление его деятельности. Это влияние не остается чем-то роковым и неизменным: как духовное существо, человек возвышается над природою и сам, в свою очередь, налагает на нее свою печать и приспособляет ее к своим целям. Но совершенно отрешиться от естественных условий он не может; на вершине своего духовного могущества он все-таки ими связан. И тут есть взаимодействие двух независимых факторов, которое подлежит научному исследованию. Природа оказывает свое влияние не только на общество, но и на государство. Последнее также имеет свою материальную основу: созидаясь в известной местности, оно обнимает юридически определенную территорию. В Общем Государственном Праве излагаются те юридические начала, которые вытекают из этого владычества. Здесь мы должны исследовать то фактическое влияние, которое свойства территории оказывают на государственный быт. Как физические существа, люди находятся также в физиологических отношениях друг к другу. На естесственном происхождении основана преемственность поколений. Отсюда проистекают различные физиологические, или кровные союзы: семья, род, племя. Семья составляет как бы основную ячейку всего общественного быта; в ней с физиологическими отношениями соединяется и нравственная связь. И так как отсюда человек черпает все свои первоначальные понятия, воззрения и чувства, то свойства семейной среды отражаются на всех тех поприщах, где лицо является деятелем. Еще более нравственный элемент преобладает в роде. Здесь кровная связь слабеет, становясь более отдаленною; но род остается носителем нравственных преданий, передающихся от поколения к поколению. В этом заключается существенное его значение в обществе и государстве. Поэтому он является по преимуществу представителем охранительных и аристократических начал в политической жизни. Наконец, племя духовною своею сущностью образует народность и через это становится основой самого государства. В Общем Государственном Праве мы рассматривали народность как юридическое начало, определяющее в известной мере политическую жизнь. Там оказалось, что эта юридическая ее сторона далеко не имеет общего значения. Но тем важнее сторона фактическая, та сумма свойств, стремлений и взглядов, которая, истекая из данной народности, налагает свою печать на весь общественный и государственный быт. Это отношение находит свое место в науке об обществе. Таковы элементы общества, которые можно назвать естественными: природа и люди в данных природою отношениях. С ними тесно связан и экономический быт. Материальная деятельность общества обращена на покорение природы и подчинение ее целям человека. И тут основным деятелем является физическое лицо. Оно налагает свою руку на природу, поставляя ее в служебное к себе отношение; от него исходит всякий труд. Поэтому и в этой области вся общественная деятельность определяется взаимным отношением единичных существ. Это отношение ведет к соединению сил. Человек в одиночестве может сделать весьма немногое; только соединением и раздроблением труда он достигает значительных результатов. На низших ступенях это соединение сил достигается насильственным подчинением слабейших сильнейшим; с развитием присущего человеку начала свободы эти принудительные отношения заменяются свободным соглашением лиц. Но и в этом соглашении есть лица владычествующие и лица подчиненные. Это вытекает из самих свойств труда, обращенного на покорение природы. В нем человек является с двояким своим естеством: как существо физическое и как существо разумное. Сообразно с этим, и труд разделяется на физический и умственный. Первый состоит в произведении материальных действий, второй – в направлении этих действий к целям человека. Последний есть, собственно, главный фактор в покорении природы; он делает материальный труд плодотворным. Поэтому он является элементом владычествующим, тогда как первый остается подчиненным. Но при свободных соглашениях это владычество установляется не принудительно, а добровольно. Владычествующий элемент, то есть направляющая воля, становится центром, около которого группируются разрозненные силы; от него каждая из них получает свое место и назначение в совокупной деятельности. И тут все совершается свободным взаимно действием единичных сил. Промышленные предприятия возникают и держатся по частной инициативе и в силу частных отношений. Но умственный труд не ограничивается направлением материальных действий. Он изобретает многообразные орудия и средства для пользования силами природы. В этом заключается главный источник человеческого могущества; этою умственною деятельностью природа покоряется целям человека. И эта деятельность не ограничивается настоящим днем; она простирается на будущее. Произведения труда, служащие для нового производства, составляют прочное достояние производителей. Они сберегаются, обновляются и передаются следующим поколениям, которые, в свою очередь, умножают их и передают своим преемникам. Совокупность этих произведений составляет капитал, который, наряду с направляющею волею, является могущественнейшим фактором примышленного производства. Это – прогрессирующий элемент экономического развития, ибо на нем основана экономическая преемственность поколений и возрастающее их богатство. И тут все происходит свободным действием частных сил. Личный труд, умственный и материальный, и личное сбережение составят источники капитала. Поэтому он, по праву, принадлежит тем, кто его произвел и сберег, то есть частным лицам, которые и обращают его на новое производство. А так как люди, в силу естественных отношений, продолжаются в своем потомстве, то и капитал, путем частного наследования, переходит от поколения к поколению. Общество, как целое тут не причем; мы видели, что само понятие об обществе, как целом, есть не более как фикция. Общество не представляет собою лица и не имеет воли. Государство же имеет свою, принадлежащую ему, область деятельности; оно не работает и не изобретает, а охраняет правовой порядок и управляет совокупными интересами. Поэтому присвоение ему частных капиталов может быть только актом насилия. Не оно их произвело, а потому они ему не принадлежат. Таковы факторы производства: природа, усвоенная человеком, труд, умственный и материальный и, наконец, капитал. Как участники производства, они получают каждый свою долю в произведениях. Это составляет задачу распределения. Где самое производство является результатом частного взаимодействия сил, там и распределение совершается свободным соглашением. Юридический закон дает только общие формы, не определяя содержания договоров; последнее установляется волею лиц. Но эта воля, в свою очередь, определяется фактическими отношениями, часто не поддающимися человеческому произволу. Всякое частное предприятие состоит в зависимости от общих экономических условий, которые не ограничиваются даже отдельными обществами, а простираются на весь земной шар. Источник их заключается в том, что, в силу разделения труда, человек работает не для себя, а для других. От других он приобретает материал для своей работы и своими произведениями он удовлетворяет чужие потребности. Эти материалы производятся и эти потребности удовлетворяются нередко на отдельных частях земного шара. Отсюда оборот, который составляет явление, выходящее далеко за пределы данного общества и простирающееся на все человечество. И все это совершается взаимодействием частных сил, под влиянием факторов ускользающих от всякого юридического определения, следовательно, и от действия власти. Наконец, и последнее явление экономического быта, цель всего процесса, потребление, имеет источником чисто личное начало. Человек сам определяет свои потребности и способы их удовлетворения. Он сам решает, что из приобретенного им должно быть обращено на текущие нужды, что сбережено для будущего и что обращено на другие цели. Только тогда, когда у него оказывается существенный недостаток жизненных средств, он принужден обратиться к чужой помощи. Тут уже прекращается действие экономических сил; они восполняются силами нравственными. Но и последние, по существу своему, коренятся в области личной свободы. Нравственность состоит в свободной деятельности на пользу других. В отличие от юридического начала, нравственное требование не имеет принудительного характера: оно обращается к совести и исполняется добровольно. Поэтому и восполнение недостатков экономического быта в области потребления есть прежде всего дело свободного нравственного взаимодействия между единичными лицами. Это – поприще частной благотворительности. Последняя, однако, может осуществляться и в более или менее постоянных учреждениях, особенно в тех мелких союзах, в которые группируются лица. Государство же вступается только тогда, когда зло принимает широкие размеры и требуются общие меры и распоряжения. Вся эта широкая область экономических отношений обстоятельно разработана наукою политической экономии. Но последняя исследует их в отвлечении, отдельно от других сторон общественной жизни. В этом состоит частью ее сила, но частью и ее недостаток. Всякое явление природы и человеческой жизни должно быть прежде всего исследовано по возможности отдельно от других, с устранением всех посторонних влияний. Только этим раскрывается собственная его природа и управляющие им законы. Все точные науки следуют этой методе. Это и было сделано так называемою классическою политическою экономией относительно экономического быта. Все явления промышленной жизни были исследованы с величайшею тщательностью и управляющие ими законы выведены со строгою точностью. Основные начала этой науки, представляющей один из великих памятников человеческого ума, остаются неопровержимы. Немногое приходится исправить и дополнить. Но чем в большем совершенстве разрабатывалась наука, тем более чувствовалось, что экономические отношения не составляют области отрешенной от других общественных явлений; они многосложными нитями переплетаются с другими факторами общественной жизни, которые везде оказывают на них влияние и видоизменяют их результаты. Сознание этого недостатка именно и вызвало новейшее направление политической экономии, направление, которое можно назвать социологическим. Оно имеет ввиду связать экономические явления с другими началами общественной жизни, нравственными, юридическими и политическими. Нельзя, однако, сказать, чтобы это направление доселе принесло желанные плоды. Исследование других факторов общественной жизни требуют самостоятельной работы. Каждая область имеет свои явления и свои законы, которые должны быть точно обследованы и отделены от других прежде, нежели определятся их взаимные отношения. Затем, для установления совокупной связи, необходимо возведение явлений к общим началам, то есть философское понимание. Но именно во всем этом у современных экономистов ощущается крайний недостаток. Чем более, вследствие разрастающегося материала, специализируются занятия, тем слабее оказываются сведения специалистов по другим отраслям и тем ниже в особенности философское понимание, стремящееся обнять общественную жизнь в ее совокупности. При таких условиях, внесение в экономическую область посторонних начал ведет только к полнейшей путанице понятий и к извращению всех отношений. Налету схваченные и превратно понятые юридические и нравственные требования выдаются за неоспоримые истины; область деятельности государства, без малейшего исследования его природы и его призвания, расширяется безмерно; наконец, и государство и общество сливаются в одно чудовищное представление, которое, под именем общественного организма, стремится подавить всякую свободу и низвести лицо на степень органической ячейки, лишенной всякого самоопределения и служащей только страдательным элементом общественной ткани. Все эти уродливые измышления, конечно, не имеют ни малейшего отношения к действительности; это не более как воздушные замки, которые, без всякого научного основания и без малейшей философской подготовки, строятся фантазирующими экономистами и выдаются ими за идеал будущего(11)
Исправить эти недостатки можно только введением экономической области в разряд других явлений общественной жизни, тщательно обследованных и согласованных между собою. Это и должна сделать наука об обществе, связанная с государственным правом и с политикой. Только сравнив между собою различные человеческие союзы и тщательно изучив природу каждого и их взаимные отношения в истории и в жизни, можно определить, что такое общество и что такое государство, как далеко простирается сфера деятельности отдельного лица и где начинается деятельность общественной власти. Без такого исследования все попытки объединить общественные явления должны оставаться тщетными; они ведут только к путанице понятий.
Недостаточность одностороннего исследования экономических отношений оказывается в том, что, в конце концов, они должны быть восполнены началами юридическими и нравственными. Но юридические и нравственные начала составляют принадлежность духовной жизни человека; они состоят в связи со всеми другими явлениями духовного мира. Отсюда необходимость исследования этой области, составляющей самый существенный элемент общества, элемент который, можно сказать, имеет первенство и над элементом естественным и над экономическим, ибо в нем выражается природа человека в отличие от животных. Между тем этот элемент в своей совокупности, как основной фактор общественной жизни, менее всего подвергался исследованию. По отдельным частям, особенно в историческом отношении, есть ценные работы. Но ввести духовные интересы в область общественных наук, дать им точно определенное место и выяснить их отношение к общественной жизни никто еще не пытался. Поэтому первые шаги в этом направлении естественно должны страдать важными недостатками.
Это исследование должно обнимать все основные начала и сферы человеческого духа: религию, науку, искусство, нравы, наконец, воспитание, как способ передачи духовного достояния одного поколения следующему. Каково бы ни было различие мнений относительно значения этих начал как выражения истины, нет сомнения, что в действительности они составляют могущественные факторы человеческой жизни и, как таковые, подлежат научному изучению. Нет сомнения также, что во всех этих сферах основным элементом являются сознание и деятельность единичного лица, ибо от него исходит всякая мысль и всякое чувство.
Взглянем прежде всего на религию. Мы видели, что церковь есть союз отличный от государства. Своею гражданскою стороной она подчиняется последнему и облекается частными или публичными правами. В качестве гражданской корпорации, которая не служит органом государства, а имеет свою самостоятельную цель и значение, она входит в состав гражданского общества. Но как нравственно-религозный союз, она простирается далеко за пределы данного общества и ускользает от всяких принудительных определений. Церковь есть союз верующих, следовательно, основным ее началом является убеждение лица, его чувство, разум и совесть. Общность этого убеждения связывает не только существующие лица, которые его разделяют, но и следующие друг за другом поколения; вследствие этого, церковь образует постоянный союз, существующие тысячелетия. Но как бы он ни был высок и прочен, судьею принадлежности человека к союзу всегда является личная совесть. Только верующий принадлежит к церкви, а вера есть дело личного убеждения. Человек может подчинять свои личные взгляды тому, что он признает высшей истиной, но это признание есть плод собственного его самоопределения. В этой области всякое насилие является извращением существа религии и нарушением священнейших прав человека. Поэтому религия, по самой своей сущности, есть явление не государственное, а общественное.
Если государство не вправе определять принадлежность лица к тому или другому религиозному союзу, то еще менее оно властно над силою религиозных убеждений, над тем влиянием, которое они оказывают на человеческие действия. Человек формально может принадлежать к известной церкви, может даже исполнять все ее обряды, будучи в душе совершенно неверующим. Примеры обществ, в которых при официальном господстве известной религии, распространено полное безверие, известны всем. Достаточно указать на Францию XVIII века. Между тем для государства важна не формальная сторона религии, которая для него безразлична, а то влияние, которое она оказывает на общество, ее связь с другими началами, направляющими человеческие действия. Но именно в этом оно оказывается совершенно бессильным. Имея корень в личной совести, религия ускользает от действия власти.
Еще более это бессилие обнаруживается в тех отраслях духовной жизни, которые не связывают людей в постоянные союзы во имя раз установленных догматов, а требуют личной инициативы. Таковы наука и искусство. Здесь уже лицо исключительно и всецело является источником всякой деятельности. Государство может ее сдерживать, но не властно ее определять. Личная мысль и личный талант суть производящие силы, от которых исходит всякое умственное и художественное творчество. Ими же определяется то влияние, которое они оказывают на окружающую среду. Государство может даровать какие угодно льготы и награды, оно не властно предписать, чтобы известные произведения нравились и чтобы известные мысли принимались с сочувствием. Все это опять составляет область частных общественных влияний и отношений.
То же имеет место и относительно нравов. Здесь общество является иногда деспотическим в отношении к лицу. В известной среде установляются известные обычаи и взгляды, которым все должны подчиняться, если хотят находиться в общении с другими. Но эти обычаи и взгляды опять же установляются свободным взаимнодействием единичных сил, от которых зависит большая или меньшая терпимость, оказываемая другим. Деспотизм большинства не есть акт внешнего насилия, а дело свободного убеждения. Пока он простирается только на внешние формы, что и есть обыкновенное явление, он остается безвредным; если же он посягает на самые мысли и совесть человека, то последнему всегда остается возможность удалиться из среды, где его взгляды и убеждения не находят сочувствия. Все это опять дело свободного взаимодействия лиц.
Наконец, и в деле воспитания важнейшая доля принадлежит частным силам. Мы видели, что воспитание разделяется на общественное и частное. В первом государству принадлежат организация и направление. Это составляет одну из существенных задач государственного управления, хотя и поныне есть высокообразованные страны, где вся деятельность государства в этой области ограничивается пособиями. В последнем случае, очевидно, вся эта сфера принадлежит к общественной деятельности. Однако и там, где народное образование находится в руках государства, частное воспитание, направляемое семейством, остается главною основой всего нравственного и умственного развития общества. Из семейной среды и окружающих общественных влияний главным образом черпается дух, которым проникнуты новые поколения. Могучим фактором является тут и литература. Наконец, сами педагогические силы, действующие в общественных заведениях, исходят из общества. Педагогика есть дело личного таланта и личного призвания. Она разрабатывается наукою и практикою жизни, не по предписаниям власти, а в силу умственной и нравственной деятельности, обращенной на развитие молодых поколений.
Таким образом, мы имеем здесь целую громадную область духовных интересов, в которой определяющим началом является свободное взаимодействие единичных особей. Как разумное, а потому самоопределяющееся существо, человек составляет единичный центр духовной деятельности; он из себя создает весь свой умственный и нравственный мире. Даже то, что он заимствует от других, усваивается им в силу того же самоопределения. Общение установляется здесь свободным обменом мыслей и чувств. А если таковым является человек по самой своей природе, в области духовной, то таковым же, как уже было замечено выше, он является и в области экономической, которая представляет приложение духовной деятельности к покорению природы. Воображать, что в одной сфере лицо остается свободным деятелем, а в другой оно является не более как орудием владычествующего над ним целого, ячейкой общественной ткани, есть чистый абсурд. На этом абсурде построен весь социализм. Пока экономическая область рассматривается в своем отвлечении, такое предположение может еще представить некоторый призрак правдоподобия для незрелых или путанных умов; но как скоро мы эту область связываем с другими и через это возвышаемся к пониманию истинной природы человека, так весь этот призрак улетучивается, как дым.
Свободным существом человек является, наконец, и в историческом процессе, который, соединяя в себе все предыдущее элементы, дает им особенную и том изменяющуюся окраску. Общество развивается и в этом развитии проходит различные ступени, налагающие свою печать не только на общественный быт, но и на государственные отношения. Эти ступени связываются общими законами, вытекающими из самой роды духа, а потому независимыми от человеческого произвола. Единичное лицо является здесь не более как звеном в общей цепи, орудием общих действующих в истории сил. Однако и в этой роли, становясь деятелем на поприще истории, человек остается самоопределяющимся существом. Действие общих, властвующих над ним законов не уничтожает его свободы, а оставляет ей должный простор. Человек и в материальной своей деятельности связан естественными законами: покорять себе природу он может не иначе, как следуя ее законам. Тем не менее он налагает на нее руку, как свободное существо, и подчиняет ее своим целям. В своей материальной деятельности он может даже уклоняться от законов природы, но в таком случае деятельность его не будет иметь успеха. Никто не мешает ему построить машину, не согласную с законами механики; но она не пойдет. То же самое, еще в большей степени, имеет место в области духа. И здесь нет места для чистого произвола, противоречащего природе вещей. И тут есть общие законы, владычествующие над частными действиями и управляющие общим ходом процесса. Но здесь, в отличие от материального мира, эти законы не суть для человека нечто внешнее и чуждое: это – законы собственного его естества, которым он следует и в свободном своем самоопределении. Дух есть общая стихия, связывающая разумные существа и проявляющаяся в свободном их взаимодействии. Становясь орудием духа, человек не подчиняется внешнему для него принуждению, а стремится к собственным своим целям и исполняет внутреннее свое назначение. Поэтому и на поприще истории, исполняя общий закон он остается свободным деятелем. История создается людьми; закон исполняется путем свободы.
То же самое относится и к государству. И оно является, с одной стороны, свободным деятелем на историческом поприще, с другой стороны, орудием исторических сил. Исполнение исторического призвания народа составляет, как мы видели, одну из высших задач государства; оно осуществляет ее сознательно, мыслью и волею правящих лиц. Но при этом оно должно сообразоваться как с внутренним состоянием общества, так и с другими политическими силами, действующими на том же поприще. В результате происходит общий исторический процесс, в котором сами государства являются подчиненными деятелями. Законы, управляющие этим процессом, можно рассматривать, с религиозной точки зрения, как волю Провидения управляющего судьбами народов, а с философской – как явление Духа, связывающего человечество в одно целое и направляющего его к конечной цели его существования. Во всяком случае, тут есть высшее начало, которое действует не путем внешнего принуждения, а внутреннею силой, направляющею деятельность, как отдельных лиц, так и государства. Исследование этих законов, насколько они выражаются в движении и формах общественной жизни, составляет также предмет науки об обществе.
Таковы основные элементы общества; они дают содержание взаимодействия единичных сил. Но это взаимодействие определяется и юридическим началом. Проявляясь во внешнем мире, свобода одного лица приходит в столкновение с другими. Отсюда необходимость взаимного их ограничения, определения того, что принадлежит одному и что принадлежит другому. Это взаимное ограничение внешней свободы есть право, без которого не обходится никакое общество; иначе неизбежны бесчисленные столкновения. Надобно, чтобы каждый знал, что он может и чего не может делать. Это достигается установлением принудительных норм, которые дают обществу известное юридическое строение. Этот порядок остается, однако, чисто формальным: установляются только внешние границы свободы; самое же содержание предоставляется воле человека. Тем не менее, эта формальная сторона имеет такую важность, что она требует особого рассмотрения. От нее зависит та степень свободы, которою пользуется лицо, следовательно, и общество, как совокупность лиц.
ГЛАВА III. ЮРИДИЧЕСКОЕ СТРОЕНИЕ ОБЩЕСТВА
Взаимодействие свободных единиц, из которого образуется общество, влечет за собою, как мы видели, взаимное ограничение свободы, которое и есть право. Поэтому, во всяком обществе господствует известный юридический порядок. Первоначально он установляется самим обществом, силою обычая и фактических отношений, которые признаются всеми и получают принудительную силу решением общественных властей. На высших ступенях учреждение юридического порядка становится делом государства, которое, возвышаясь над обществом, как целое, владычествующее над частями, дает ему закон. Но установляя обшие нормы права, государство, как сказано, ограничивается чисто формальною стороной, общею для всех; самое же содержание этих общих норм, то есть, определение юридической сферы того или другого лица, тех прав, которые оно имеет, и тех требований, которые оно может предъявлять другим, предоставляется взаимодействию самих этих лиц.
Право, определяющее отношения отдельных лиц между собою, есть право частное, или гражданское. В Общем Государственном Права, были изложены существенные отличия его от права публичного, определяющего отношения единиц к господствующему над ними целому. Мы видели, что подчиняясь общим нормам, лицо само определяет свою сферу деятельности и ее границы: оно налагает руку на природу и усваивает себе вещи; оно вступает в соглашения с другими и образует вместе с ними частные союзы. Везде личная воля является определяющим началом права; государство установляет только те формы, в которых эта воля должна проявляться, и те ycлoвия, которые она должна соблюдать, чтобы не нарушить чужой воли и чужого права. Отношения единичного лица к окружающему миру определяют и основные формы частного права. В них выражается вытекающее из природы вещей различие общественных элементов. Прежде всего, сюда принадлежит область физиологических союзов, на которых основано продолжение человеческого рода и преемственность поколению. Единичное лицо по собственному изволению вступает в брак и основывает семейство. Дети, подчиняясь родительской власти, пока их разум не созрел, по достижении совершеннолетия становятся распорядителями своей судьбы. Затем человек стремится к покорению природы. Он усваивает себе вещи и обращает их на свою пользу. Отсюда начало собственности, состоящее в праве человека распоряжаться приобретенным по своему усмотрению. Ограничения этого права в пользу других, проистекающая из переплетения частных сфер, образуют область права на чужую вещь. Но взаимные отношения лиц не ограничиваются разграничением прав; они ведут к обмену вещей и услуг. Это отношение определяется соглашением свободных воль, то есть договором. Договор составляет основную юридическую норму для всякого взаимодействия единичных воль, как в области материальной, так и в области духовной, поскольку в последней выражается отношение воль. Наконец, действуя совместно, люди могут образовать частные союзы во имя какой-либо частной цели или интереса. Эти союзы могут быть более или менее постоянны. Смотря по свойству интереса, они могут составлять простые товарищества, где каждое лицо остается отдельным от других и общая связь установляется только общим соглашением, или же они могут образовать постоянные юридические лица, или частные корпорации, облеченные правами независимо от перемены членов. Об этом было говорено выше в Общем Государственном Праве.
Таковы основные формы гражданского права. Из них собственность и договор суть вечные и необходимые формы, в которых выражается свобода лица в отношении к внешней природе и к другим таковым же лицам. Где есть свободные люди, там существуют собственность и договор. Затем, семейное и корпоративное право представляют различные формы частных союзов, в которые люди вступают в видах установления постоянных частных отношений к другим: первое – в силу присущих всему человеческому роду физиологических определений, второе – во имя какой-либо частной цели или интереса. Интересом, вообще, называется постоянная цель, которая преследуется лицом, будь она материальная или духовная. Сфера личной деятельности есть поэтому сфера личных интересов. Но частный интерес может быть общий нескольким или даже многим лицам. Если для достижения его они соединяют свои силы постоянною связью, то из этого образуются частные союзы, которые, расширяясь, могут получить общественный и даже государственный характер. Частные союзы представляют область постоянных частных интересов. Они составляют переход от общества к государству.
Таковы основные элементы гражданского права; ими определяется строение общества. Подчиняясь юридическим нормам, общество получает значение юридического союза; оно, как сказано, становится гражданским обществом.
Это строение может быть разным, смотря по тому, которые из элементов права получают преобладание. В этом отношении мы замечаем различные исторические формации, обозначающие следующие друг за другом эпохи человеческого развития. Лоренцу Штейну принадлежит честь указания этих различных общественных порядков, их исторического значения и отношения к государству(12). Он различает три общественных строя, последовательно сменяющих друг друга в историческом процессе: порядок родовой, порядок сословный и порядок общегражданский (staatsburgerlich). Первый принадлежит преимущественно древнему миpy, второй – средним векам, тpeтий – новому времени. Родовой порядок основан на преобладании кровных союзов. Им определяется не только гражданский, но и государственный строй. Господство его относится к тому времени, когда различные общественные союзы еще не выделились и не получили самостоятельного развития. Человечество еще не освободилось от первоначальных естественных определений; связанная ими личная свобода не получила еще свойственного ей развития. Такой порядок характеризует первые ступени общественной жизни. Он господствует нераздельно в первобытные времена, но сохраняется и при водворении государственных отношений. На нем были основаны классические государства, которые служат главными типическими представителями этой формации. Представляя расчленение общества на основании физиологических определений, закрепленных юридическим началом, родовой порядок дает обществу крепкую внутреннюю связь и органическое единство. Классические государства в их борьбе с внешними врагами, при широком развитии внутренней свободы, представляют тому живой пример. Но сохранение этих свойств возможно лишь при однородности элементов и малом объеме государств. Родовой порядок, как политический строй, может прочно держаться только в племенных общинах. Обширные завоевания низводят его в гражданскую область или ограничивают сферою мелких общин, где он может долго сохраняться как остаток прежнего быта, не являясь уже определяющим началом всего общественного строя. Поэтому в восточных теократиях он заменяется иными нормами. В самих племенных общинах отношение к посторонним элементам становится причиной его разложения. Это отношение может быть двоякое: принудительное и свободное. Первое ведет к порабощению покоряемых иноплеменников. Все древние государства были основаны на рабстве. И это было подчинение всецелое, не оставлявшее человеку ни малейшего права. Раб вовсе не принадлежал к числу граждан; он рассматривался как вещь, наравне с рабочим скотом. Но именно потому, что рабство состояло как бы вне политического порядка, оно не препятствовало широкому развитию свободы. Будучи обеспечен в частной жизни, рабовладелец мог всецело отдавать себя государственной деятельности и отстаивать свои права. Таково было положение граждан в классических государствах. Совершенно иное действие имеют свободные отношения, возникающие в родовом порядке. Люди, принадлежащие к другому племени, а потому не входящие в состав правящих родов, пользуются меньшими правами, но все-таки остаются свободными гражданами. Они, естественно, стремятся к расширению прав. Отсюда постоянная внутренняя борьба, которая ведется тем с большим упорством, чем крепче те и другие разнородные элементы. Типическим примером этого процесса служит история Рима. В результате, сторонние элементы мало-помалу вторгаются в родовой порядок и разлагают основанный на этом начале общественный строй. Происходит уравнение в области политической. Но в гражданской сфере, при существовании и даже расширении рабства, противоположность элементов, с одной стороны богатых и знатных, с другой стороны неимущих и темных, становится еще резче, что неизбежно отзывается и на государстве. Через это родовой порядок постепенно переходит в порядок сословный. Последний основан на преобладании частных союзов, образующихся во имя того или другого интереса. Поэтому он представляет по преимуществу господство частных интересов. Но при безразличии гражданского союза и политического, эти интересы получают значение государственное, а со своей стороны, государственные интересы становятся частными. Основанные на этом начале частные союзы являются органами государственных потребностей. Это и дает им преобладающее значение. Такое безразличие союзов служит опять признаком низшего развития. Господство частных интересов составляет вторую ступень после господства физиологических определений. Поэтому мы встречаем сословный порядок уже в ранние эпохи, при первоначальном образовании обширных завоевательных государств. На нем зиждется устройство каст. Здесь все три высшие союза – гражданский, церковный и политический – сливаются в одно целое, и каждый из них воплощается в каком-либо отдельном сословии – жреческом, военном и гражданском; общая же связь охраняется неизменным религиозным законом. Тот же порядок установляется и при чисто светском развитии общества, когда родовое начало разлагается и уступает место новому общественному строю. Сословный порядок составляет, как сказано, характеристическую черту средней ступени человеческого развития, той, которая обозначается по преимуществу названием средних веков; но он зарождается уже в древности и простирается далеко в новое время. На нем держится разлагающееся государство древнего мира, которое принудительными повинностями сословий восполняет недостаток собственных средств; он сохраняется и при возрождающемся государстве нового времени, пока последнее не успело еще достаточно окрепнуть и развить собственный свой организм. Средняя же ступень этого процесса характеризуется разложением государства и заменою его частыми, дробными союзами. Это – период полного расцвета сословного порядка, который, однако, может иметь большую или меньшую крепость, смотря по более или менее прочной организации дробных союзов. На это было указано в Общем Государственном Праве, где обозначено и существенное в этом отношении различие между востоком Европы и западом(13)
Представляя, по существу своему, господство частных интересов, которые организуются в отдельные союзы, сословный порядок, в отличие от родового, установляет в обществе не единство, а рознь. Вторая ступень развития, как и следует по логическому порядку, отличается раздроблением сил. Таков именно характер всего средневекового быта. Рознь, в свою очередь, ведет к борьбе, а борьба – к победе сильнейших над слабейшими. Там, где частные силы не сдерживаются высшею властью, сильные неизбежно покоряют слабых. Отсюда образование многочисленных ступеней зависимости, определяемых частными отношениями. Но подчиненные не становятся здесь полными рабами; они остаются членами общества, пользуясь большими или меньшими правами, смотря по степени силы или слабости. Эти различные формы частной зависимости можно обозначить общим названием крепостного права. Оно составляет характеристическую принадлежность сословного порядка.
Но такое частное закрепощение несовместно ни с истинным значением государства, ни с требованиями человеческой свободы. Государство есть высший союз, который призван сдерживать частные силы и не дозволяет одним покорять себе другие. Гражданин подчиняется единственно общественной власти, а не частному лицу. Всякое частное порабощение противоречит государственным началам. В этом состоит и высшее требование личной свободы, которое совпадает с задачами государства. Поэтому, рано или поздно, с развитием государства наступает отмена крепостного права. С этим вместе падает и сословный порядок, который может еще сохраняться, в большей или меньшей степени, как остаток прежнего быта, но перестает уже быть определяющим началом всего общественного строя. Сословный порядок заменяется общегражданским.
В общегражданском строе значение лица определяется уже не принадлежностью его к тем или другим частным союзам, физиологическим или группирующимся около известного интереса. Оно пользуется полнотою права само по себе, как разумно-свободное существо; а так как в этом качестве все люди равны, то определяющие начала общегражданского порядка суть свобода и равенство. Поэтому, преобладающими элементами гражданского права являются здесь собственность и договор, то есть, те вечные юридические формы, в которых выражается личная свобода в отношении к внешней природе и к другим людям. Однако это не исключает существования мелких союзов, в которые соединяются лица. Семейное начало, коренящееся в самой природе человека, продолжает быть физиологическою основой всего общественного быта. Родовыми отношениями определяется наследственная передача имущества. С другой стороны, добровольное соединение сил ведет к образованию частных союзов, и чем шире и крепче это соединение, тем прочнее сами союзы. Но не принадлежностью к этим союзам определяются права лиц, а наоборот, права союзов определяются волею лиц, которые, пользуясь полноправностью, свободно переходят из одного в другой. Не исключается и неравенство политическое. Гражданская область определяется взаимодействием отдельных единиц, которые, будучи свободными, являются все равными между собою; в политической области, напротив, человек становится членом высшего целого и получает настолько прав, насколько он способен исполнять цели этого целого. Поэтому чистый индивидуализм, выражающийся в началах свободы и равенства, по самой природе вещей, должен господствовать в гражданской области, тогда как распределение прав и обязанностей, сообразное с требованиями высшей идеи, составляет принадлежность политического союза.
Разделение этих двух областей является существенным признаком общегражданского порядка. Как уже было указано в Общем Государственном Праве, оно составляет результат всего предшествующего исторического процесса. На низшей ступени, и государство и гражданское общество находятся под влиянием физиологических союзов; на средней ступени, государство поглощается гражданским обществом или состоит под его влиянием; на третьей и высшей ступени оно выделяется и образует свой собственный строй, который, в свою очередь, воздействует на гражданское общество, полагая предел господству частных сил и порабощению одних другими.
Именно этим выделением политической области установляются в гражданском порядке начала свободы и равенства. Мы видели, что родовой порядок, упрочивая внутреннее единство общества, ведет к полному подчинению внешних для него элементов: он основан на рабстве. Сословный порядок, напротив, ведет к внутреннему разобщению и к борьбе частных сил, результатом которой является подчинение слабейших сильнейшим: он держится крепостным правом. Наконец, в общегражданском порядке всякое принудительное подчинение упраздняется; человек остается подчиненным владычествующему над ним целому, но в отношении к другим он является свободным лицом, по собственной воле вступающим во взаимные соглашения и принимающим на себя известные обязанности. Юридическая свобода здесь равная для всех; все подчиняются одному и тому же закону. А так как личная свобода составляет коренное определение человека, как разумного существа, то порядок, основанный на свободном взаимодействии разумных существ, есть именно тот, который соответствует идее гражданского общества, как области частных отношений между людьми. Он представляет третью и высшую ступень в развитии общественной жизни. На первой ступени господствует единство, но единство физиологическое, данное природою, а потому не соответствующее духовному естеству человека и осужденное на распадение. На второй ступени происходит именно это распадение: различные интересы образуют каждый свой собственный организм, определяющий права лиц и препятствующий свободному их передвижению. Свобода человека заменяется сословною свободой или сословною зависимостью. Наконец, на третьей ступени, с выделением политического союза, как целого, владычествующего над частями, восстановляется утраченное единство; но это единство уже не физиологическое, а духовное. Оно не поглощает лица, а последствует над ним, оставляя ему в гражданской области собственную сферу деятельности, преграждая только насильственные захваты и приходя на помощь там, где этого требует общий интерес. Такое отношение единства к различиям составляет отличительную черту высшей ступени развития, которая состоит именно в сведении разнообразия к высшему единству при сохранении должной самостоятельности частей. Такой порядок вполне отвечает идее обоих союзов, гражданского и государственного, а потому его следует признать окончательною формой общежития и прочным достоянием человечества.
Из этого ясно, что ни о каком новом общественном строе, имеющем установиться в будущем, не может быть речи. Фантазировать можно, сколько угодно; можно воображать, что человечество, в своем дальнейшем развитии, изобретет нечто доселе невиданное. В науке нет места для таких праздных измышлений. Элементы человеческого общежития все налицо. Они проявляются и развиваются в историческом процессе, который представляет и возможные их сочетания. Для того чтобы явилось какое-либо новое сочетание, надобно, чтобы для этого существовали реальные основания в природе человека и в его истории. Но никаких реальных оснований для фантастических возможностей нельзя указать. Когда исторический процесс привел к осуществлению требований, лежащих в природе человека, когда сам закон этого процесса указывает на достижение высшей ступени, соответствующей идее союза, то ничего другого ожидать нельзя.
Менее всего можно допустить возможность осуществления социалистического строя, в котором свободное взаимодействие лиц заменится направлением сверху. Такой порядок равно противоречит и свободе лица, которое становится чистым орудием власти, и природе общества, которое зиждется на индивидуальном начале, и наконец природе государства, которое есть юридическое лицо, призванное управлять совокупными интересами, но отнюдь не заменять личную деятельность в каких бы то ни было общественных сферах. Подобное устройство, поглощающее лицо в государстве, представляет возвращение к слитности обоих союзов, то есть, к первобытным ступеням развития, но уже не в силу естественных определений, предоставляющих и лицу естественно свойственный ему простор, а путем принудительного подавления личного начала и всецелого подчинения его общественной власти. Такого рода порядок может существовать только в голове утопистов.
Следует ли, однако, из этого, что общегражданский строй, установившийся ныне во всех образованных государствах, составляет высший идеал человеческого общежития? Те злобные нападки, которым он подвергается со стороны людей, за которыми следуют целые массы, не указывают ли на то, что в нем есть существенные недостатки, требующие врачевания? Рассмотрение представляемых возражений покажет нам, насколько в них содержится истины.
Главный упрек, который делается существующему гражданскому строю, заключается в том, что он установляет свободу и равенство только в юридической области, фактически же он ведет к полному неравенству, а вследствие того, к зависимости слабых от сильных. Свободное взаимодействие лиц неизбежно влечет за собою борьбу, а за нею и победу сильнейших. Человек объявляется свободным и равным другим; но средств осуществить свою свободу он не имеет и волей или неволей принужден покоряться другим. Он вступает в отношения, которые признаются добровольными, но которые в действительности вынуждены. Лишенный средств пропитания, он в заключаемом им мнимосвободном договоре принужден принимать те условия, которые налагает на него богатый. Отсюда страшное неравенство состояний, составляющее вопиющее противоречие с провозглашаемым юридическим равенством. Отсюда фактическое крепостное право, которое хуже юридического, ибо господин не связан здесь никакими взаимными обязанностями и не имеет никакого личного интереса в благосостоянии подвластных. При таких условиях, юридические начала свободы и равенства теряют для массы всякий смысл. Действительное значение они могут получить только при установлении равных для всех условий взаимодействия. В этом, по мнению критиков, и состоит задача государства, которое призвано ограждать слабых от притеснения сильными.
Таково существенное возражение, которое делается общегражданскому строю. В основании его лежит коренная путаница понятий. Свобода и равенство, установляемые юридическим законом, суть, по существу своему, начала юридические, а не фактические. Они дают лицу только право, то есть, юридическую возможность действовать; пользование же этим правом предоставляется самому лицу, которое осуществляет его по мере сил и способностей, в зависимости от окружающих условий. Закон дает свободному человеку право двигаться, куда ему угодно и как ему угодно; но если человек параличом прикован к постели, он этим правом не воспользуется. Точно также закон дает ему право покупать все, что хочет, но в действительности он может купить только то, на что у него достает денег. Давая ему право двигаться, закон не обязывается его лечить; давая ему право приобретать вещи покупкою, он не обязывается давать ему средства для этой покупки. И это присвоенное человеку право всегда есть добро, хотя бы он в том или другом случае не мог им пользоваться; оно ограждает его от внешнего насилия и признает его личную волю верховным источником его деятельности, а это и есть то, что вытекает из разумной природы человека.
Столь же мало юридический закон призван осуществлять фактическое равенство. Юридическое равенство есть равное для всех право, а отнюдь не равные для всех условия пользования правом. Напротив, так как силы и способности людей, а равно и условия, в которых они действуют, не равны, то равная для всех свобода неизбежно ведет к неравенству состояний, а с тем вместе к бесконечной цепи частных зависимостей, вытекающих из взаимодействия единичных сил. И это тоже не есть зло, а добро, ибо в этом проявляется то бесконечное разнообразие сил и положений, которое составляет общий закон природы и человека. Неправда, что юридический закон, во имя высшей справедливости, обязан производить всеобщее уравнение. Равенство состояний столь же мало вытекает из требований справедливости, как и равенство телесной силы, здоровья, ума, красоты. Справедливость состоит в том, что каждому воздается свое, а свое для лица есть то, что вытекает из его свободы, по общему закону. Ни на что другое оно не имеет права. Принудительное уравнение неравных людей не есть дело справедливости, а насилие. Справедливость вовсе не требует уничтожения всякой частной зависимости. Равенство прав не уничтожает естественного или общественного превосходства, а с тем вместе и вытекающего отсюда фактического подчинения одних другим. Напротив, именно этою зависимостью устанавливается живая связь между людьми. Требуется только, чтоб это совершалось добровольно, а не принудительно.
Но юридическим началом справедливости не исчерпываются отношения людей. Нет сомнения, что неравенство, в крайних своих проявлениях, порождает бедствия и нищету. В этих случаях оно становится злом. Но это неизбежное зло, в свою очередь, делается источником добра, ибо вызывает нравственные силы людей и установляет между ними живую духовную связь в делах взаимной помощи. Нравственное начало, то, что ныне обозначается варварским названием альтруизма, выполняет здесь начало юридическое; но первое, еще более, нежели последнее, есть явление свободы, ибо оно исходит из внутренней свободы человека, не подлежащей принуждению. Нравственный поступок есть тот, который совершается по внутреннему велению совести. Таким образом, неравенство, даже в своих крайностях, ведет к свободному взаимодействию нравственных сил и к проявлению высшего естества человека. Государство же вступается только тогда, когда бедствие получает широкие размеры и требует совокупной деятельности. Об этом будет подробнее речь ниже.
Итак, гражданский порядок установляет только форму, в которой проявляется свободное взаимодействие сил, но он не заменяет самой деятельности этих сил. Поэтому, он сам по себе не в состоянии осуществить идеал человеческого общежития. Вся его задача заключается в том, чтобы всем человеческим силам дать простор и препятствовать насилию. В этом отношении можно сказать, что общегражданский порядок составляет идеал общественного строя. Ибо нет сомнения, что высшее развитие человечества достигается не путем принуждения, а путем свободы. Общегражданский порядок создает именно такую форму, в которой свободное движение сил может проявляться во всей полноте. От этой свободной деятельности зависят дальнейшие шаги на этой почве, достижение той внутренней гармонии, которая составляет высший идеал человеческого общества. Государство же, как верховный союз, представляющий общественное единство, является высшим сберегателем и регулятором этого движения. Оно не заменяет собою личных сил, но содействует им там, где необходима совокупная деятельность, и указывает им общую цель. В этом состоит его призвание.
Признанием свободного взаимодействия частных сил во всех сферах человеческой деятельности установляется существенное различие обоих союзов: гражданского и политического. Из этого вытекают взаимные их отношения в действительной жизни.
ГЛАВА IV. ОТНОШЕНИЕ ОБЩЕСТВА К ГОСУДАРСТВУ
В Общем Государственном Праве мы определили юридические отношения гражданского общества и государства. Здесь речь идет об отношениях фактических, о том влиянии, которое общество оказывает на политический быт, и о том воздействии, которому оно, в свою очередь, подвергается со стороны последнего. Эти взаимные влияния естественно изменяются, смотря по строению общества и по более или менее тесной связи его с государством. Однако тут есть некоторые общие законы, которые вытекают из самой природы обоих союзов и которыми определяются их отношения.
Во-первых, тесная связь обоих союзов ведет к тому, что начала, господствующие в одном, силою вещей отражаются и на другом. Между тем общество несравненно устойчивее государства. Частный быт, охватывая человека всецело, определяет все его привычки, нравы, понятия, образ действия. Поколебать все это гораздо труднее, нежели изменить политический порядок, который образуя вершину общественного здания, может быть перестроен без потрясения его оснований. Эта устойчивость гражданского строя составляет общее историческое явление. Мы видели, что родовой порядок, разрушенный в политической сфере, упорно сохраняется в гражданской области и оттуда воздействует на государство. То же явление представляет и сословный порядок. Он с разными видоизменениями идет от Римской Империи, через средние века до новейшего времени. В этот промежуток, политический строй проходил через самые противоположные формы, от полнейшего деспотизма до совершенного разложения государства. Точно также общегражданский порядок, созданный Французскою революцией, сохраняется непоколебимым среди всех политических переворотов, через которые проходила Франция, от Наполеоновского деспотизма до нынешнего республиканского правления. Эта устойчивость гражданского быта имеет последствием прочное его влияние на государство. Можно выразить это отношение в виде общего закона, сказавши, что каждый гражданский порядок стремится создать соответствующий ему порядок политический. Этот закон был впервые формулирован в его Учении об Обществе(14) Штейн указал, во-вторых, и на то, что это влияние общества выражается главным образом в стремлении господствующих классов получить преобладающее значение в государстве. Взаимодействие единичных сил неизбежно ведет, как мы видели, к неравенству состояний. Последствием этого неравенства является разделение общества на классы, высшие и низшие. Первые, пользуясь преобладающим положением в обществе, естественно стремятся занять такое же положение в государстве, и это стремление, вообще говоря, отвечает существенным потребностям последнего, ибо государство, как сказано, черпает все свои силы и средства из общества, а высшие классы суть самые зажиточные и образованные: они, поэтому, являются главными деятелями на политическом поприще: они наиболее способны служить государственным целям и давать направление государственной жизни. Однако это естественное стремление получает различный характер, смотря по свойствам и положению самих владычествующих классов. Существенную важность имеет тут юридическая форма, которой определяются гражданские отношения классов. Юридический строй либо закрепляет естественные разделения, либо делает их текучими. В этом отношении, различные указанные выше порядки ведут к разным последствиям. В родовом порядке, при нераздельности гражданской области и политической, естественное преобладание получает родовая аристократия. Вторжение демократических элементов представляет процесс постепенного разложения родового строя. Такова именно история древних классических государств. То же самое явление представляет и порядок сословный. Здесь место родовой аристократии, основанной на естественных отношениях, занимает аристократия сословная, основанная на занятии, которое дает первенствующее положение в обществе классам, посвящающим себя общественному делу. В крайнем своем развитии, этот порядок ведет к разложению самого государства, которое распадается на группы связанных между собою частных сил. Восстановление государственного единства приводит и здесь к поднятию подчиненных элементов, то есть, к процессу уравнения сословий, результатом которого является общегражданский строй. Последний, будучи основан на началах свободы и равенства, не допускает юридического господства высших классов, а оставляет им только естественное влияние, вытекающее из взаимодействия свободных сил. Здесь разделения являются текучими и эти начала переносятся на государственный быт. Политический порядок, соответствующий общегражданскому, есть порядок, основанный на политической свободе. Таков неизбежный исторический закон; там, где этого соответствия нет, в обществе ощущается разлад, который имеет последствием расслабление политического организма. А так как в гражданском порядке установляется свобода равная для всех, то и в порядке политическом является стремление установить политические права одинаковые для всех граждан. Отсюда неудержимое развитие демократии во всех европейских государствах, основанных на общегражданском порядке. Однако это развитие встречает противодействие в самых требованиях государства. В изложении Общего Государственного Права мы видели, что свобода составляет существенный элемент самого государства; поэтому развитие ее в области гражданской влечет за собою развитие ее в области политической. Но мы видели также, что в политическом праве начало свободы ограничивается началом способности. Облеченный политическим правом гражданин не есть только свободное лицо: он исполняет известные функции государственного организма, а для этого требуется способность. Между тем демократия есть отрицание начала способности. Не только она всем дает одинаковые права, но вручая верховную власть большинству, то есть народной массе, она тем самым отдает ее в руки наименее образованной, следовательно, наименее способной части общества. Отсюда, рано или поздно, необходимость реакции государственных начал против неправильного преобладания тех или других общественных элементов. Ручательством за неизбежное наступление этой реакции служит то, что государство, в-третьих, не только подчиняется влиянию общества, но и восполняет недостатки последнего. Государство и общество представляют две противоположные формы общежития: в одной господствует единство, в другой – разнообразие и множество. Оба элемента равно необходимы; каждый из них имеет свою область, в которой свойственное ему начало является преобладающим. Но одно начало не в состоянии заменить другое; только взаимным их восполнением достигается гармония общественной жизни. Поэтому там, где общественные силы оказываются недостаточными или действуют в одностороннем направлении, они должны восполняться независимою от них деятельностью государства. В политической области в особенности требуется единство целей и направления; поэтому и влияние общества в этой сфере зависит от его способности действовать в этом смысле. Эта способность очевидно тем меньше, чем меньше единства в самом обществе, или чем меньше общественные силы способны действовать согласно. Здесь именно нужна восполняющая деятельность государства. Отсюда общий закон, определяющий взаимодействие обоих союзов, что чем меньше единства в обществе, тем больше должно быть единство в государстве, то есть, тем независимее и сосредоточеннее должна быть государственная власть. Этот закон был сформулирован Ипполитом Пасси в слишком мало замеченном его сочинении об образах правления(15)
Изучение различных форм гражданского общества в историческом их развитии и подтверждает верность этого закона. Мы видели, что родовой порядок представляет естественное расчленение общества при первобытном слиянии всех сфер. Здесь крепко еще начальное единство союза, а потому влияние общественных сил на политический порядок является здесь наибольшим. Первоначально все государство находится в руках знатных родов. Такова была исходная точка древних республик. Этот порядок разлагается вторжением посторонних элементов. Чем более они получают силы, тем более утрачивается внутреннее единство общества и тем менее оно становится способным само себя уравновесить. Господство демократии ведет к постоянным внутренним раздорам и окончательно к восстановлению утраченного единства в виде абсолютной монархии, независимой от общественных элементов. Таков был конец древнего мира.
В еще более резкой форме является внутренняя рознь при сословном порядке. Мы видели, что он основан на господстве частных интересов, образующих каждый свой отдельный союз. Водворение этого порядка в политической области ведет к полному разложению государства. Это мы и видим в средние века. Но отсюда именно возникает потребность восполнения. Государство возрождается, но уже как форма независимая от дробных общественных сил. Чем более оно упрочивается и развивает свой собственный организм, тем более оно получает форму абсолютной монархии. Влияние сословного порядка ограничивается подчиненными сферами. Государственное единство и общественная рознь составляют соответствующие и восполняющие друг друга явления.
Наконец, в общегражданском порядке восстановляется, как мы видели, утраченное единство общества. С тем вместе восстановляется и влияние его на политический быт. Представительное правление, в различных его формах, составляет естественную принадлежность этой формы гражданского строя. Но здесь внутренняя связь далеко не такая тесная, как на первой ступени. Начала гражданской свободы и равенства устраняют напор внешних элементов, разлагающий родовой порядок, но они оставляют полный простор внутренней борьбе. В юридической области нет уже розни; различные интересы не группируются в раздельные сословия, облеченные каждое своими правами. Но в области фактических отношений противоположность интересов остается, и чем она резче, тем сильнее кипит борьба и тем более ощущается необходимость власти независимой от общественных сил.
Этот закон прилагается не только к переходам из одного общественного порядка в другой, но и к различным ступеням развития каждого порядка. В греческих республиках переход от аристократии к демократии совершился через посредство тирании. В Риме, где родовая аристократия отличалась необыкновенною политическою мудростью и всегда своевременно делала нужные уступки, при внутренних смутах установлялась диктатура. В новейшее время, бонапартизм явился плодом борьбы французской демократии с правящими классами. И так будет всегда, как скоро внутренние раздоры препятствуют необходимому в государстве единению элементов, которое одно обеспечивает влияние общественных сил на политический быт.
Нынешняя социал-демократия, с ее широко распространенною организацией, с ее ненавистью к высшим классам, с ее стремлением к разрушению всего существующего общественного строя, неизбежно ведет к диктатуре. Нося в себе идеал, подавляющий всякую гражданскую свободу, она не менее грозит и свободе политической. Представительное правление может держаться только пока эта партия слаба и не в состоянии прочно влиять на государственное управление. Но силы ее очевидно растут, а это неизбежно должно привести к глубочайшим потрясениям. Если ей и удастся где-либо получить минутный перевес, то она может держаться лишь с помощью самого страшного террора. Со своей стороны. защита общества от грозящего ему разрушения потребует неограниченной диктатуры. Во всяком случае, при внутренней борьбе классов, одушевленных взаимною ненавистью, только независимая от общества власть может охранять общественный порядок и блюсти необходимое в государстве единство.
Такая власть служит, в-четвертых, главным фактором при воздействии государства на общественный строй. Государство не только восполняет недостатки последнего, но оно само преобразует этот строй сообразно с своими требованиями. А для этого оно должно быть вооружено властью независимою от общественных сил и носящею в себе высшую идею государства. Чем меньше строение общества согласуется с этою идеей, тем сильнее потребность независимой от него власти.
Мы видели, что идея государства состоит в установлении высшего единства общественной жизни и в соглашении всех входящих в состав его элементов. Это две задачи разные. Первая ведет к закреплению частных зависимостей и к упрочению владычествующих элементов, вторая ведет к ограждению низших от притеснения высшими. Та или другая цель выступает с особенною яркостью, смотря по состоянию общества. Можно сказать, что первая является насущною потребностью государства на низших ступенях развития, там, где приходится создавать общественное единство. Возникающее государство естественно опирается на сильнейшие элементы, подчиняя им остальные и тем стараясь скрепить общественную связь. То же явление повторяется и там, где государство склоняется к упадку и чувствует себя бессильным охранять разрушающийся порядок. Во всяком случае, оно служит признаком слабости государственного организма. Напротив, когда этот организм окреп, с особенною силой выступает вторая задача. Государство, по своей идее, есть представитель всех интересов и всех элементов общества. Оно не должно терпеть, чтоб одни приносились в жертву другим. Как носитель высшей идеи, оно является защитником слабых. Чем независимее государственная власть от общественных элементов, тем это призвание проявляется с большею силой. Отсюда повторяющееся в истории явление, что монархическая власть вступает в союз с низшими классами против аристократии.
Этою задачей определяется и роль государства в развитии следующих друг за другом общественных порядков. Во имя государственных требований один гражданский строй переводится в другой.
В родовом порядке, как мы видели, чуждые элементы не находят себе места; они являются как бы внешним придатком. Но если они остаются свободными, то они входят в состав государства, а потому должны пользоваться ограждением и приобщиться к политическим правам. Этого требует справедливость, высшим органом которого является государство; этого требует и сама польза государства, которое в исключенных элементах находит источник силы и опору. Чем крепче эти элементы, тем настойчивее становятся их требования. Отсюда постепенный процесс разложения родового порядка вступлением в него чуждых стихий. С расширением государства этот процесс принимает все большие размеры. В Риме Цезарь насадил в Сенат покоренных галлов; Каракалла распространил права римского гражданства на все подчиненные народы.
Но с разложением родового порядка утрачивается и основанное на нем общественное единство. Установляется власть независимая от общественных сил, которая, в свою очередь, воздействует на общество и старается исчезнувшую в нем связь заменить другою. Под влиянием государственных требований, раздробленные интересы группируются в отдельные союзы. Родовой порядок постепенно сменяется сословным.
И тут повторяется тот же процесс. Пока государство слабо, оно опирается на владычествующие элементы и подчиняет им остальные. Как же скоро оно окрепло и развило свой собственный организм, так происходит обратный процесс раскрепления и уравнения. Опять же во имя высших государственных требований, сословный порядок переводится в общегражданский. И в этом движении главным деятелем является власть независимая от общественных сил. Даже там, где правительство, забыв свое призвание, продолжает опираться на отживший свое время порядок и новый строй водворяется напором приниженных элементов, утверждение его требует все-таки деспотической власти. Живой тому пример представила Французская революция. Старая монархия пала вместе с сословным порядком, на который она опиралась. На сцену выступило третье сословие, которое не только количеством, но и образованием и богатством стояло несравненно выше остальных, а между тем пользовалось гораздо меньшими правами. Во имя государственных идей, выработанных философиею XVIII века, оно предъявило свои требования и опрокинуло сопротивляющиеся остатки прежнего гражданского строя. Но из этого разрушения вышел только хаос. Для утверждения нового порядка потребовался деспотизм Наполеона.
С водворением общегражданского строя идея государства, также как и идея общества, достигают высшего своего развития. Образуются два союза, каждый в полноте своих определений, управляемые теми началами, которые вытекают из самой их природы, и находящиеся в постоянном взаимодействии. Все входящие в состав общества элементы, подчиняясь равному для всех закону, ограждающему их свободу, получают полный простор для своей деятельности и занимают то место, которое принадлежит им по естественным их свойствам. Свободным взаимодействием различных интересов установляется их связь, а государство охраняет требуемое единство.
Однако этим не исчерпывается задача государства. С уничтожением юридического разобщения интересов не уничтожается фактическая их противоположность, а с тем вместе и возможность внутренней борьбы, которая отражается и на государстве. Мы видели, что представительное устройство есть та форма политического быта, которая соответствует общегражданскому порядку. В ней различные общественные элементы находят свое место и оказывают свойственное им влияние на государственное управление. Но если между различными элементами возгорается фактическая борьба, то она отразится и на политической области. Смотря по складу представительных учреждений, перевес в них могут получить или те или другие элементы. При установлении более или менее высокого ценза преобладают высшие, зажиточные классы; напротив, при всеобщем равенстве прав господствует масса. В первом случае, законодательство может сделаться орудием высших классов против низших, во втором случае государство может превратиться в орудие ограбления имущих классов неимущими. Ни то ни другое не должно быть терпимо, но последнее еще меньше первого. Цель государства состоит в осуществлении идеальных начал, сознание которых требует высшего развития, а оно принадлежит зажиточным классам, которые всегда и везде являются носителями высшего образования. В противоположность количеству, они представляют качество. Не отрекаясь от себя, государство не может отдать качество на жертву количеству. Одна из важнейших задач политики состоит в том, чтобы привлечь к политической деятельности лучшие, то есть образованнейшие силы страны. А эта цель не достигается, когда эти силы становятся в полную зависимость от необразованной массы. Такой порядок может еще держаться, пока господствующая демократия, сама находясь под фактическим влиянием образованных классов, сохраняет достаточно благоразумия, чтобы довольствоваться юридическим равенством, и не пользуется своею силой для проведения своих односторонних интересов. Но как скоро эти нравственные сдержки исчезли, как скоро, под влиянием социалистической пропаганды, государственная власть становится орудием ограбления, так подобный порядок обречен на падение. Социал-демократия есть гибель демократии.
По самой своей идее, государство призвано соблюдать равновесие между различными общественными элементами и приводить их к высшему соглашению. А для этого оно должно устроить свой собственный организм так, чтобы в нем количество уравновешивалось качеством. Эта цель не достигается господствующими в общегражданском порядке началами свободы и равенства; перенесенные на политическую область, они дают полный перевес большинству, то есть, чистому количеству. Мы видели, что в политическом порядке к этим началам присоединяется требование способности. Только давши последнему естественно принадлежащее ему место в политической жизни, государство достигает устройства сообразного с его идеей и может привести к соглашению противоборствующие общественные элементы.
Но для того, чтобы исполнить эту задачу, для того чтобы установить надлежащее равновесие сил, государство должно заключать в себе элемент независимый от общества. Этот элемент, представляющий чистое единство государства, дается монархическим началом, которое таким образом имеет свое законное призвание не только в историческом прошлом, но и в идеальном будущем. На первых ступенях политического развития оно создает государственное единство и устраивает политический организм, независимый от частных интересов родов или сословий; на высших ступенях, когда единство упрочилось и организм получил полное развитие, высшее его призвание заключается в том, чтобы в живом общении с общественными элементами держать между ними весы и привести их к гармоническому соглашению, составляющему конечную цель человеческого совершенствования. Это высшее назначение монархического начала было также указано Штейном*(16)
Таковы исторически развивающиеся отношения общества к государству. Из этого очерка ясно, что для строго научного их определения необходимо изучить порознь каждый из общественных элементов, исследовать внутреннюю его природу, его взаимодействие с другими и те исторические формы, через которые он проходит в своем развитии. В этом и состоит задача социологии. Нечего говорить о том, что ничего подобного нет в социалистической литературе, которая строит только фантастические здания, лишенные всякой реальной почвы. Можно сказать, что современный социализм весь построен на невежестве. Недостаток знаний заменяется необузданностью воображения, которое прикрывается извращенными нравственными понятиями. Не в нем можно обрести идеал, к которому стремится человечество.
КНИГА ВТОРАЯ. ПРИРОДА И ЛЮДИ
ГЛАВА I. СТРАНА
Влияние природы на человека – давно признанная истина. Человек состоит из души и тела, и эти две стороны его естества находятся в самой тесной связи. Разумно свободное существо рождается и живет в теле и только через тело может действовать на внешний мир и на других людей; телесный же организм состоит в полной зависимости от окружающей среды. Природа оказывает непосредственное влияние и на саму душу. Человек развивается под влиянием окружающих впечатлений. Они вызывают в нем ту или другую деятельность, то или другое настроение. Иные впечатления, а вследствие того иное развитие получаются в области северных туманов, под жарким небом тропиков и в умеренной полосе. Наконец, для удовлетворения физических своих потребностей человек нуждается в окружающей природе. Препятствия, которые он в ней находит, вызывают большие или меньшие усилия с его стороны, а это имеет огромное влияние на всю его жизнь, ибо работа составляет главный источник человеческого существования.
Однако влияние природы на человека не есть нечто непреложное, совершающееся по неизменным законам. Человек – существо не только физическое, но и духовное, а духом он возвышается и властвует над телом. В этом состоит существенное и коренное его отличие от всех животных, которым он уподобляется по физическому своему строению. Духовная жизнь имеет свои законы и свое развитие, которое состоит в зависимости от физической природы, однако далеко не вполне. Внутри себя человек свободен, и в силу свободного самосознания он способен отрешаться от физических влечений, воздействовать на них и направлять их к той или другой цели. Как свободное существо, он может воздействовать и на окружающий мир. Следовательно, чем более в человеке развиваются сознание и свобода, тем менее он состоит под влиянием физических сил. Это влияние наибольшее в первобытном состоянии, когда все существо человека представляет еще безразличную цельность, когда дух, можно сказать, весь погружен в физическую стихию. Но с большим и большим развитием человек не только освобождается от власти материального мира, но он покоряет себе внешнюю природу. Он обрабатывает землю, уничтожает расстояния, удовлетворяет своим потребностям произведениями дальних стран. Отсюда явления, которые с полною очевидностью доказывают независимость человека от внешней обстановки. Живя в одной и той же стране, народ изменяет свое состояние и проходит через различные ступени развития; в конце он весьма мало походит на то, чем он был в начале. Византийские греки вовсе не были похожи на греков времен Персидских войн, а нынешние и того менее. С другой стороны, народ, который развивался на одной почве, переходя на другую, сохраняет все черты, приобретенные в прежнем жилище. Достаточно указать на англосаксонское племя, которое заселило Северную Америку, Австралию и тропические страны, везде сохраняя основные черты своего характера.
Из этого ясно, что влияние природы на человека далеко не безусловное. Тем не менее оно весьма существенно. Где есть взаимодействие двух сил, там неизбежно оказывается и взаимное влияние их друг на друга, и если одна из них окончательно является преобладающею, то все же она сохраняет следы полученных ею воздействий. Черты первоначального развития, вполне зависимого от внешних условий, удерживаются и в позднейшие эпохи народной жизни; влияние природы ослабевает, но никогда не исчезает совершенно, а выражается во множестве разнообразных явлений.
Укажем на главные действующие факторы. Сюда принадлежат строение почвы, климат и произведения.

  1. Строение почвы
    Земля состоит из двух главных элементов: суши и моря. Оба имеют громадное влияние на человека: один, как постоянное его жилище, другой, как средство сообщения. Начнем с первого.
    Суша представляет бесконечное разнообразие строения. Здесь перемешиваются горы, долины, равнины, реки. Это имеет влияние прежде всего на расселение народов. Горы разделяют народы и оказывают препятствие их распространению. Напротив, равнины представляют самое удобное условие для расселения одного племени. Поэтому малые племена, естественно, селятся на небольших пространствах, в долинах или прибрежных полосах, окруженных горами. Большие племена, напротив, стремятся занять обширные равнины. Если на равнине малое племя встречается с большим, то первое легко поглощается последним, тогда как среди гор оно может сохранить свою независимость.
    Обыкновенно народы любят селиться около рек, которые представляют им удобство сообщений. Иногда целое государство группируется около течения одной реки, которая оказывает влияние на весь его быт. Таков был Древний Египет. Но случается, что два племени, с двух противоположных сторон, стремятся к реке, которая вследствие этого становится их границею. Широкие реки представляют не только удобство сообщений, но и препятствие. Отсюда двойственный их характер. Это различное отношение рек к примыкающим к ним народам выразилось особенно ярко в новейшее время в притязаниях Франции и Германии на Рейн. Для Франции он представляется естественною границей; для Германии это – внутренняя река, около которой селится германское племя.
    Определяя расселение племен, строение почвы тем самым определяет и величину государства. Равнины благоприятствуют созданию больших государств; напротив, в горах и долинах естественно образуются малые. А величина государства имеет значительное влияние на само его устройство. Чем обширнее страна, тем естественно меньше связь между различными ее частями, тем дальше от каждого совокупные интересы, а потому тем сосредоточеннее должна быть власть. В малых государствах люди почти все знают друг друга и находятся в постоянных сношениях; здесь общие интересы близки каждому. Это не отвлеченно общие интересы, а вместе и местные, всем знакомые, которые со всех сторон охватывают жизнь. Поэтому малые государства благоприятствуют развитию политической свободы. Есть образы правления, которые невозможны даже в больших государствах; такова непосредственная демократия. Другие возможны в больших государствах только при более или менее высокой степени развития. Таковы республика и конституционная монархия.
    Однако величина государства далеко не всегда определяется строением почвы. Сюда входят другие условия, которые значительно видоизменяют влияние этого начала, как-то: племенное единство, отношения к соседям, наконец, степень развития народа и начала, господствующие в общественной жизни. Поэтому мы видим, что одна и та же страна является то разделенною на мелкие области, то соединенною в одно государство. Примеры представляют Италия, Франция, Россия. Иногда господствующие в данное время начала общественной жизни ведут к совершенно неестественному разделению страны на отдельные союзы. Так, Россия и Франция, созданные природою для больших государств, в средние века распадались на мелкие владения вследствие господства феодализма и удельной системы. Но природа обеих стран значительно содействовала падению средневековых начал и установлению в них государственного единства.
    Строение почвы имеет значительное влияние и на внутреннюю связь между различными частями государства. Равнины и реки способствуют этой связи; горы, напротив, оказывают ей препятствие. Так, горный хребет, разделяющий южную Германию от северной, значительно содействовал распадению немецкого племени на две части, носящие каждая свой особый характер. Еще яснее это оказывается в Австрийской Империи, которая перерезывается многочисленными горными хребтами. Каждая часть естественно стремится к самостоятельности, а потому сдержать их вместе нелегко. Здесь образуется множество центров местной жизни, которые сохраняют свои особенности, а это имеет громадное влияние не только на государственное устройство, но и на историческую жизнь и на все развитие народа.
    Существенно при этом отношение горных частей к равнинам и долинам и зависимость первых от последних. Горы, естественно, зависят от долин, а последние – от текущих по ним рек. Поэтому горные части обыкновенно тяготеют к долине той реки, в которую впадают горные притоки. Так, в Австрийской Империи центральное звено государства составляет долина Дуная, к которой тяготеют долины Дунайских притоков. Однако главная река, орошающая Богемию, Молдава, впадает в Эльбу; но последняя прорывается сквозь высокий горный хребет, отделяющий Богемию от Севера, тогда как к долине Дуная эта страна гораздо более открыта. Во Франции, южная, гористая часть не имеет никакой самостоятельности, но естественно зависит от обширной северной равнины, которая поэтому и составляет главное зерно государства.
    Наконец, строение почвы имеет существенное влияние и на сам характер жителей. У обитателей горных стран, вследствие их обособления и образа жизни, развивается дух независимости, любовь к своей родине, энергия в преодолевании препятствий; но рядом с этим является отсутствие высших интересов и упорная привязанность к старинным обычаям, которые мало приходят в столкновение с чуждой жизнью. Горцы способны мужественно отстаивать свою свободу, чему примеры мы видим в швейцарцах и черкесах; но если природа и история поставили их в зависимость от более обширного государства, они сохраняют непоколебимую привязанность к власти, завещанной преданием, лишь бы она оставляла неприкосновенною их местную жизнь. Примером могут служить тирольцы, шотландцы и баски. Жители равнин, напротив, не имея защиты в окружающей природе, не отделенные от соседей резкими границами, легче подчиняются общей власти и чуждым влияниям. На широких степях, при кочевой жизни, постоянное передвижение поддерживает в них энергию; с оседлостью развиваются, напротив, мягкие свойства. Однако и тут, на широком раздолье, сохраняется удаль, которая исчезает там, где человек стеснен со всех сторон. Если равнина так обширна, что чуждые влияния мало касаются народа, то и в нем, так же как среди горцев, упорно держится дух старины. Равнина представляет однообразие условий, которое ведет к установлению общих, неизменных нравов; ближайшие столкновения происходят между людьми, живущими под одними формами быта, а потому новые элементы заносятся нелегко. Нужно выдвинуться на окраины, чтобы вступить в живые сношения с соседями и внести в стоячую жизнь новые начала. Таков был удел России.
    Изменчивость и подвижность духа развиваются там, где естественные условия разнообразны. Различие впечатлений и образа жизни, из которого проистекают различие нравов и многообразие столкновений, ведет к постоянным нарушениям установленного порядка; рождается потребность перемен, а это, в свою очередь, ведет к сознательной разработке общих начал, возвышающихся над частными формами. Кроме того, страна, представляющая в себе разнообразие гор и равнин, содержит множество местных центров, из которых каждый стремится к сохранению своей самостоятельности, а это естественно развивает в жителях чувство права и свободы. История принимает иной оборот, когда она исходит из одной точки или из многих. Стоит вспомнить значение в Западной Европе феодализма и ту опору, которую он находил в почве, усеянной горами и скалами. На однообразной равнине такие центры не могут образоваться; они легко поддаются объединяющей власти.
    Но еще большее влияние на подвижность духа имеют постоянные сношения с другими народами. Сухопутные сообщения проходят через реки, равнины и горные проходы. Они определяются строением почвы, от которого зависит само расселение и движение народов. В этом отношении поучительный контраст представляют Европа и Азия. В середине азиатского материка воздвигается плоская возвышенность, трудно доступная человеческим сношениям. Она разделяет прибрежных жителей и обрекает их на одиночество, особенно в восточной половине, ибо западная находится в ближайших сношениях с Европою. Эта плоская возвышенность Средней Азии издавна служила центром, откуда происходило движение народов. Кочующие орды сходили на прибрежные низменности и покоряли их. Средняя Европа, напротив, представляет сношения весьма удобные. Из Азии народы двигались через Кавказские проходы, по южной России и, наконец, по Дунаю, откуда они могли свободно распространяться всюду. Европейский материк представляет открытое поприще для народных движений, для борьбы, для смешения племен. Последствием этого строения являются высшее развитие и сложная общественная жизнь. Влияние этих условий видоизменяется, впрочем, свойствами страны: представляет ли она пустынные равнины, способствующие передвижению, как южнорусские степи, или места, удобные для поселения, как Западная Европа. Существенное значение имеет и большая или меньшая близость к всемирным путям. Страна, удаленная от поприща народов, сохраняет свою независимость и свои особенности; она менее поддается общему движению. Напротив, та, которая лежит на общем пути и открыта соседям, естественно, представляет большее смешение племен, сохраняет менее характеристических особенностей и скорее идет к высшему развитию. Как примеры первого, можно указать на Испанию и Скандинавию, примеры второго представляют Германия и Франция.
    Но еще большее, может быть, влияние на международные сношения имеет другой элемент – море. Значение его для человеческой жизни двоякое. С одной стороны, оно отделяет народ от других и служит ему средством защиты. С другой стороны, оно представляет удобный путь для сношений с самыми дальними странами. Но пользование этим путем требует энергии и предприимчивости, вследствие чего эти качества вызываются в людях близостью моря.
    Более всего это влияние отражается на жителях островов. Легкость защиты дает им возможность обратить главное свое внимание на внутреннее устройство и установить его на прочных основах. Этому способствует и то, что острова редко имеют большое протяжение. Близость и однородность элементов, при отделении от других, представляют самые благоприятные условия для того, чтобы общество могло сплотиться и удержать свои особенности. Но сама эта замкнутость придает жителям островов некоторую узкость взглядов и дух исключительности. В соединении с привязанностью к преданиям и со стремлением к владычеству, это ведет к господству аристократии. Таковы были в древности Крит, а в новое время Венеция и Англия. Стремление к владычеству вытекает из развивающихся у островитян предприимчивости и энергии. Они являются колонизаторами и покоряют другие прибрежные страны. Вышеозначенные государства представляют тому примеры. Иногда широкое владычество установляется даже при весьма незначительном населении, что мы и видим в Венеции. Но нужно, чтобы этому благоприятствовали другие условия. Торговое и политическое: значение островов находится в зависимости от их географического положения относительно торговых путей, от удобства гаваней, от соседства соперников.
    То же влияние моря отражается и на жителях полуостровов, хотя в меньшей степени, ибо последние, примыкая к материку, подвержены действию господствующих на нем элементов. Полуострова менее защищены от внешних нападений. В этом отношении весьма важную роль играют границы полуострова относительно материка: остается ли он открытым или отделяется от материка трудно проходимою цепью гор или узким перешейком. Примеры того и другого мы можем видеть в Древней Греции. Аттика была совершенно открыта со стороны материка, и это имело огромное влияние на ее судьбы и на внутреннее ее устройство. Через это она подвергалась нападениям персов, спартанцев и наконец пала в борьбе с Филиппом Македонским. Удобство сношений, морских и сухопутных, вызывало беспрерывные столкновения с другими народами, а вследствие того – подвижность духа, которая вела к установлению демократии. Морея, напротив, отделенная от материка узким перешейком, после нашествия дорийцев вовсе не подвергалась чужеземным вторжениям. Вследствие этого, Спарта так долго оставалась замкнутою в себе и сохраняла свой древний быт. Другой пример различного влияния географического положения на судьбы полуострова мы можем видеть в Италии и Испании. Обе отделяются от материка горными цепями. Но Пиренеи гораздо менее удобны для перехода, нежели Альпы; притом Испания лежит на самом краю европейского материка, тогда как Италия примыкает к середине. Вследствие этого, первая гораздо менее подвергалась чужеземным влияниям и явилась как бы оторванною от общей европейской жизни. Последняя, напротив, была постоянным поприщем для борьбы соседей.
    Весьма важное значение имеет сама форма полуострова и отношение земли к берегам. Изрезанная береговая линия, имеющая длинное протяжение, глубокие бухты, удобные гавани, вызывает народ к мореходству и уменьшает условия для внутреннего единства страны, тогда как более сплошная масса материка, с меньшею и менее удобною линией берегов, дает стране более континентальный характер. Последний преобладает, например, в Испании, где народ, несмотря на приморское положение, не отличается особенною наклонностью к мореплаванию. Напротив, глубоко изрезанные формы греческого полуострова вызывали то разнообразие общественной жизни, которое мы видим в Древней Греции. Удлиненная Италия представляет менее естественных условий для внутреннего единства, нежели сплоченная Испания, а потому политическое единство установилось в ней с несравненно большим трудом.
    В таком же положении, как население полуостровов, находятся вообще прибрежные жители. Как скоро прибрежная страна имеет возможность отделиться от окружающего материка, а вместе с тем представляет удобства для морских сношений, так она естественно стремится к самостоятельности. Такими границами служат в особенности цепи гор, чему пример представляют древняя Финикия, Португалия, Норвегия. Но то же действие могут иметь и другие условия. Голландия, например, защищена от нападений своим низменным положением и возможностью затопить страну. Вместе с тем, борьба с природою вызывала в жителях трудолюбие и энергию. Все это вместе дало этой маленькой стране возможность отражать нападения гораздо сильнейших врагов и играть всемирно-историческую роль.
    Из всего этого ясно, какое важное значение имеют берега моря в исторических судьбах государств. Большее или меньшее протяжение берегов дает иногда совершенно противоположный характер странам во многом между собою сходным. Это мы можем видеть из сравнения России с Северною Америкой. Обе страны представляют обширные, богатые равнины. Но в Америке прибрежные жители распространились на равнину; в России, напротив, жители равнины, после долгих усилий, завоевали себе наконец небольшие прибрежные пространства. Оттого в американцах является вся предприимчивость жителей берегов, в русских вся податливость жителей равнин. В Америке установились мелкие республики, связанные федеративною связью, в России обширное государство, управляемое самодержавною властью.
    Таким образом, строение почвы и характер суши и моря определяют отношения, как различных государств друг к другу, так и отдельных частей государства между собой. Физические условия соединяют или разделяют людей, вызывают в них ту или другую деятельность, а это налагает известную печать на характер и развитие народа, а вследствие того и на само государственное устройство. Мы видели, что внутренняя связь общества составляет условие свободы и что, напротив, разъединение влечет за собой сосредоточение власти. Такое же влияние оказывает и потребность защиты от внешних нападений. Необходимость держать всегда большое постоянное войско ведет к сосредоточению власти. И то и другое находится в тесной зависимости от географического положения страны и от строения почвы. Но, конечно, это только одно из условий, дающих известное направление общественному развитию. К этому присоединяются другие, несравненно важнейшие.
  2. Климат
    Влияние климата на общественный и государственный быт давно обратило на себя внимание публицистов. Аристотель, Боден, Монтескье развивали свои мысли по этому поводу. Нельзя, однако, сказать, чтобы наука в этом отношении пришла к каким-либо точным выводам. Едва ли даже таковые могут быть добыты, ибо климат составляет только одно из многообразных условий, влияющих на общественный быт; следовательно, всегда может быть множество обстоятельств, видоизменяющих его действие.
    Климат бесспорно имеет влияние на физический организм, а через это и на духовную сторону человека. В этом отношении, существенно различие холодных и жарких стран. Жаркий климат развивает в человеке впечатлительность и силу физических влечений, а вследствие того, и силу страстей. Оба эти свойства действуют в одном направлении: они обращают внимание человека на внешний мир. Впечатлительность, делая ум открытым для внешних явлений, тем самым способствует и более быстрому развитию умственных способностей; но это развитие имеет предел. Жаркий климат не содействует сосредоточенности и созданию внутреннего мира. Человек принадлежит здесь более физической природе, нежели своему духовному естеству. Если он и погружается в себя, как индейские факиры, то это погружение есть уничтожение собственной личности в безграничной охватывающей ее стихии. А так как внутреннее развитие личности составляет первое условие свободы, то человек в жарких климатах вообще мало способен к свободе. Холодный климат, напротив, когда он не достигает тех крайностей, которые уничтожают всякую возможность ему противодействовать, уменьшая в человеке впечатлительность и страстность, вызывает в нем сосредоточенность: он обращается внутрь себя. Через это духовные силы, проистекающие из личной природы человека, получают полное развитие. Поэтому жители Севера или, скорее, умеренно холодных стран более способны к свободе. К тому же результату приводит и сила страстей. Чем сильнее страсти, тем необходимее внешняя сдержка, а потому тем сильнее должна быть власть. Сила страстей имеет огромное влияние и на семейный быт, который, в свою очередь, воздействует на государство. На Юге физический организм требует большего полового удовлетворения, нежели на Севере. Оттого здесь естественно установляется многоженство, тогда как на Севере искони существовало единобрачие. Этому способствует и то, что на Юге женщина ранее развивается и ранее увядает. Она лишается своей внешней прелести в ту пору, когда высшее развитие разума еще не делает ее способною нравственно действовать на мужчину. На Севере, напротив, женщина самою природою предназначена быть для мужа товарищем, всей жизни.
    Климат действует не только на физические силы и влечение человека, но также и на потребности и на работу. На Севере рождаются потребности, которых нет на Юге. Человек принужден ограждать себя от внешних невзгод; он должен устроить себе домашний очаг и проводить большую часть жизни внутри дома. А в домашнем мире он сам является устроителем и хозяином; он действует свободно. На Юге этих потребностей нет; человек может большую часть жизни проводить на дворе, под открытым небом или под ничтожным покровом, наслаждаясь тем, что ему дается извне. Относительно удовлетворения своих потребностей, он состоит в большей зависимости от внешнего мира, нежели от своей свободы. Зато на Юге требуется и строгое подчинение человека окружающей его природе. Для избежания вредного действия жаркого климата он должен подвергаться разнообразным и неизменным правилам жизни. Отсюда те мелочные предписания, которыми изобилуют восточные религии.
    Это различие потребностей имеет влияние и на работу. На Юге не нужно много трудиться, ибо природа дает все в изобилии. Здесь человека может заставить работать не стремление к личному удовлетворению, а единственно внешняя сила. Оттого на Юге так легко установляется рабство. Иногда оно представляется даже необходимостью. Свободный европеец не выносит работы на южных плантациях, под палящим солнцем; на это требуются негры, а их нужно силою привезти и заставить работать. На Севере, напротив, все вызывает человеческий труд: на каждом шагу нужно бороться с препятствиями; человек не может достигнуть ничего, иначе как посредством неутомимой работы, а это развивает в нем энергию и постоянство. Но и тут может быть крайность. Сила труда вызывается только тогда, когда препятствия не слишком громадны, и есть надежда на успех. Даже при довольно умеренном холоде, условия могут быть таковы, что они действуют неблагоприятно на постоянство работы. В России, например, земледелец почти половину года принужден оставаться в относительном бездействии, а это, естественно, развивает лень. Когда препятствия слишком велики, когда природа подавляет человека, тогда действие северного климата становится одинаковым с действием южного. Оно парализует личную самодеятельность и приучает человека безропотно подчиняться внешним влияниям, стойко перенося все невзгоды и довольствуясь самыми скудными средствами существования. Отсюда рождается склонность подчиняться внешней власти. Свобода развивается только там, где человек, в борьбе с внешнею природой, может ее преодолеть и покорить ее своим целям. Очевидно, что на различных ступенях развития эти влияния действуют с различною силой. Чем выше поднимается человек, тем более он делается способным подчинить себе природу, и тем более сам он становится способным пользоваться свободою.
    Климат имеет влияние и на общежитие. В жарком климате люди мало сходятся, потому что зной удерживает их дома и препятствует передвижению. Такое же действие имеет и холод. Напротив, общественность развивается в умеренных климатах, где сношения легче. А легкость и удобство сношений установляют в обществе внутреннюю связь, составляющую условие высшего развития.
    Из всего этого ясно, какое огромное влияние имеет климат и на свойства народов и на условия жизни, а вследствие того, и на государственный быт. Крайности жары и холода вредно действуют на человека. Слишком сильный холод притупляет его способности, парализует его энергию, разобщает его с другими и делает невозможным правильное развитие жизни. Под северными льдами нет государств. Крайность жары, напротив, при благоприятных условиях, первоначально дает человеку некоторое развитие, но окончательно оно также притупляет умственные способности, делает человека неподвижным и заставляет его безропотно покоряться всевластным влияниям физических сил. Отсюда подчинение деспотической власти и господство теократии. Свобода скорее всего развивается в климатах умеренных, где человеческая энергия вызывается борьбою с окружающею природою. Здесь развитие происходит, хотя медленно, но прочнее. Однако и тут перевес холода или тепла налагает свою печать на общественную жизнь. Первый задерживает развитие, а второе препятствует внутренней сосредоточенности. Древняя история вся протекла у прибрежья Средиземного моря; новая история, с ее широким развитием внутренней жизни и личной свободы, переместила свой центр в более северные страны.
    Но, как уже сказано выше, влияние климата, также как и других естественных условий, не имеет абсолютного значения. Человек первоначально развивается под этими влияниями, которые и в позднейшую эпоху оставляют на нем свои следы; но достигши известной степени развития, он уже господствует над природою. Конечно, есть условия, которые он не в силах преодолеть; под полярными льдами никакой общественный быт немыслим. Но везде, где естественные силы могут быть покорены, человек обращает их на свою пользу и устраняет те препятствия, которые полагаются его деятельности. Пришедши к самосознанию, он уже не подчиняется действию климата. Северный житель, переcелившись на Юг, остается северным. С тем вместе, отрешаясь от внешних влияний, человек воздействует на самого себя. Этим изменяются сами его свойства. Новые потребности и высшее развитие вызывают такие стороны характера, которые прежде были заглушены. Человек не осужден вечно и неизменно оставаться на известной ступени, на которую обрекают его окружающие силы природы. Господствуя над ними, он преобразует и самого себя.
  3. Произведения
    Произведения почвы имеют не меньшее влияние на общественный быт, нежели ее строение и климат. Ими определяются богатство и бедность страны, а от этого зависят, как материальные средства государства, так и благосостояние народа. Но и тут избыток имеет такое же вредное действие, как и недостаток. Излишнее богатство естественных произведений избавляет человека от труда, а потому не вызывает в нем личной энергии, составляющей источник всякого развития. Примером могут служить тропические страны. С другой стороны, даже бедная страна, при выгодном положении, может посредством торговли достигнуть высокого развития. Такова была Древняя Финикия.
    Произведения почвы определяют и само направление промышленности. Северные леса, изобилующие пушными зверями, естественно вызывают занятие охотой, степи – скотоводство, плодородные равнины – земледелие, железные руды и копи каменного угля доставляют средства для фабрик. А направление промышленности, в свою очередь, имеет влияние на образ жизни и характер народа, а с тем вместе и на весь его общественный быт. В странах, где главные промыслы суть охота и скотоводство, общество стоит на низкой ступени развития; жители степей естественно предаются кочеванию. Земледельческий народ имеет совершенно иной характер, нежели промышленный и торговый; само государство строится иначе у первого, нежели у последнего. Мы возвратимся к этому ниже, когда будем говорить о влиянии экономического быта на общественное устройство.
    Иногда известным произведением определяется сама судьба страны. Золотые россыпи Калифорнии, привлекая туда сбродное население, вызвали те общественные явления, которые обыкновенно сопровождают владычество неустроенной массы. Одним из важнейших факторов в истории Южных Штатов Северной Америки было распространенное в них возделывание хлопка. Европейский рабочий был к этому непригоден; потребовались негры, а с неграми водворилось рабство, которое положило резкое различие между Северными Штатами и Южными и окончательно повело к междоусобной войне и к покорению Юга. Даже и теперь, после освобождения негров, присутствие их в Южных Штатах полагает почти неодолимое препятствие всякому правильному порядку. Политическое господство белых может держаться только организованною системой насилия и подлогов.
    Произведения страны имеют значение и как материал для сооружений. В краю, изобилующем камнем, легче сделать удобные дороги, нежели там, где его нет. А пути сообщения важны, как связь страны, что, как мы видели, имеет существенное влияние не только на общественный, но и на государственный быт. Камень дает материал и для крепостей. С развитием техники этот материал заменяется кирпичом и земляными работами, государство, располагающее значительными средствами, всегда может добыть то, что ему нужно. Но при низкой степени общественного развития обилие материала, дающего средства для защиты, играет важную роль. Те бесчисленные крепости, которыми была усеяна Западная Европа в средние века, не могли возникнуть у нас; деревянные остроги далеко не способны были их заменить. Под защитою этих крепостей развились на Западе феодализм и городовой быт, которые имели такое громадное влияние на всю историю Запада. В России, напротив, отсутствие камня было одним из условий, объясняющих недостаток в ней местных центров.
    Как материал для построек, камень имеет еще иное значение. Деревянные жилища и памятники исчезают скоро; каменные вечны. А этим определяется то наследие, которое новые поколения получают от своих предшественников, а вместе – отношения их друг к другу. На Западе, народная старина всюду говорит позднейшим поколениям; у нас она исчезает почти без следа. Там, где некогда существовали значительные города, княжеские столы, ныне виднеются одни деревушки. Поэтому, как скоро мы, русские, выходим из бессознательного погружения в окружающую среду, мы легко отрешаемся от всяких преданий. Вековых памятников домашнего быта у нас почти не существует.
    Различие произведений имеет влияние и на взаимное отношение различных частей государства. Горные части относительно своего продовольствия зависят от равнин, фабричные полосы – от земледельческих. Наоборот, последние находят в первых сбыт своих произведений и, в свою очередь, покупают у них то, чего им недостает. Эта взаимная зависимость частей составляет внутреннюю их связь; каждая необходима для восполнения другой, и совокупность их образует единое государство. Так, в России земледельческая полоса нуждается в промышленной для всех жизненных удобств, а последняя нуждается в земледельческой для своего пропитания. Но, с другой стороны, различие произведений порождает различие интересов, а вследствие того – столкновения и даже вражду. Так, например, северные, фабричные штаты Северной Америки стоят за покровительственный тариф; напротив, интересы южных, земледельческих штатов требуют свободной торговли. Эта противоположность интересов немало содействовала разрыву. Победа Севера повела к усилению покровительственной системы.
    Такую же роль играют и колонии: с одной стороны, они служат местом сбыта для произведений метрополии; с другой стороны, собственные их произведения удовлетворяют потребностям последней, а взаимный обмен, развивая торговлю, служит новым источником народного богатства. Колониальная политика в значительной степени определяется различием произведений.
    Наконец, это различие является весьма важным фактором и в международных сношениях. Потребность чужих произведений устанавливает более или менее тесную связь и зависимость государств друг от друга, а это имеет громадное влияние на весь внутренний быт и на само государственное устройство. Замкнутое, себе довлеющее государство не только не есть идеал общественного быта, а, напротив, осуждено стоять на низкой ступени развития; оно остается в стороне от исторической жизни. Взаимные потребности сближают людей и установляют между ними живое общение, которое ведет к материальному и духовному совершенствованию. Живой пример такого замкнутого государства представляет Китай. Но и здесь потребность чужих произведений открыла в него путь чужестранным элементам. Торговля опиумом сделала его доступным для иноземцев. Среди образованных народов эта взаимная зависимость, выражающаяся в торговых оборотах, достигает весьма высокой степени развития. Чем живее обороты, тем теснее взаимная связь и тем выше общее развитие, как материальное, так и духовное. Конечно, государство не может ставить себя в зависимость от других относительно предметов необходимых для его защиты, например пороха или оружия. Но стараться дорого производить у себя то, что можно купить дешево у других, служит признаком весьма недальновидной политики.
    В этом взаимном обмене существенную роль играют не одни произведения природы, но еще более произведения человека. Природа страны дает только материал для деятельности; пользование этим материалом всецело зависит от человека. Сообразуясь с условиями, среди которых он живет, он обращает их на удовлетворение своих потребностей. Он покоряет природу своим целям и воздвигает над нею свой собственный мир, в котором он является определяющим началом. Поэтому, в устройстве общественного быта гораздо важнейшую роль, нежели природа, играют свойства живущих в ней людей.
    ГЛАВА II. НАРОДОНАСЕЛЕНИЕ
    Народонаселением называется народ, заселяющий страну. Мы видели(17) что слово народ принимается в двояком смысле: юридическом и этнографическом. В первом отношении оно опять имеет двоякое значение: как единое, организованное целое, народ образует государство; как собрание лиц, он представляет совокупность граждан. Мы видели также(18) что юридическое значение не совпадает с этнографическим: государство может состоять из разных народностей, и одна и та же народность может входить в состав разных государств. Тем не менее, народ в этнографическом смысле, как собрание лиц, связанных общим происхождением и общею духовною жизнью, является одним из важнейших факторов, как общественного, так и государственного быта. Существо и свойства этого фактора, в связи с занимаемым им пространством земли, подлежат здесь нашему рассмотрению.
    Относительно народонаселения, существенное значение имеют: 1) его количество; 2) его качество.
    Количество народонаселения составляет первое основание государственной силы: оно дает и денежные средства и войско. Однако это правило далеко не безусловное. Количество может заменяться качеством. История представляет не один пример больших государств, которые разбивались о сопротивление малых. Достаточно указать на борьбу греков с персами, Нидерландов с Испанией, швейцарцев с Австрией и Бургундией. В древности, величайшую всемирно-историческую роль играли малые народы: афиняне, спартанцы, римляне. Подобные явления представляют нам и средневековые города – Венеция, Флоренция. Следует, однако, заметить, что в то время исторические условия благоприятствовали выдающейся роли малых государств. И классическая древность и средние века представляют эпохи преобладания дробных общественных союзов, первая племенных, вторые городовых и феодальных. Греки приходили в столкновение с громадными силами персов, но последние далеко не стояли на одинаковой с ними степени развития и не имели ни того внутреннего, племенного единства, ни в особенности той личной энергии, которыми отличались первые. Римляне из одной точки завоевали целый мир; но они делали это постепенно, мало-помалу расширяя свои пределы и приобщая к себе покоренные народы. Новое время, напротив, благоприятствует развитию больших государств. Уравнивая условия жизни и подчиняя исторические народы совокупному процессу развития, оно дает перевес большему количеству над меньшим. При столкновениях побеждает тот, кто в состоянии выставить больше войска и обладает большими денежными средствами. Сами условия образованной жизни, доставляя всевозможные удобства победителю, как будто делают народ менее способным сопротивляться внешней силе. Это ясно выразилось в Наполеоновских войнах. Величайший полководец нового времени встретил упорное сопротивление только в Испании и в России, которые бесспорно стояли ниже других по образованию. С тех пор условия, благоприятствующие действию масс, еще увеличились. В настоящее время, весь расчет войны состоит в том, чтобы в возможно короткий срок бросить на соседа наибольшее количество войска. Немудрено, что в видах защиты мелкие государства стремятся соединиться в более крупные единицы. Первенствующую историческую роль играют ныне большие государства. Но если количество народонаселения составляет главную основу государственной силы, то оно далеко не так выгодно действует на внутреннее благоустройство. Чем больше народонаселение, чем шире пространство, им занимаемое, тем разнообразнее условия, в которые оно поставлено и тем труднее связать его воедино. Древние государства, в которых политический союз не отделялся еще от гражданского, и которые поэтому представляли организацию, обнимающую все стороны жизни, могли устроиться только в малых размерах, при внутренне сплоченном населении. Для, самобытного политического существования требовалось только, чтобы народ имел достаточно собственных средств пропитания и не нуждался в чужой помощи. Преобладающая форма древних республик, непосредственная демократия, немыслима даже иначе, как при весьма небольшом количестве граждан, которые все могли собраться на площадь. Кроме собственно граждан, население состояло из метойков и рабов; но именно умножение этих сторонних элементов грозило опасностью внутреннему строю. Оно повело к падению древних республик.
    В новых государствах, большое народонаселение не представляет тех невыгод, как в древности. Здесь не требуется полное общение нравов и жизни. Участие в политических правах не влечет за собою непосредственного участия каждого гражданина в законодательном собрании. С отделением гражданской области от политической, частная жизнь предоставляется свободе, а в государственном устройстве установляется начало представительства. При этих двух условиях возможно соединение в больших государствах единства и свободы. Однако и здесь количество народонаселения представляет препятствие внутреннему единству. Труднее устроить государство со ста миллионами жителей, нежели с тридцатью. Первое, имея менее внутренней связи, требует более сосредоточенной власти.
    Важно и отношение народонаселения к занимаемому им пространству. Чем теснее народонаселение, тем, разумеется, живее взаимные сношения, тем крепче внутренняя связь элементов, а вследствие того, тем выше развитие. Редкое население неизбежно стоит на низкой ступени. Обладая меньшею внутреннею связью, оно менее способно к совокупному действию, а потому требует более сосредоточенной власти. Это отношение имеет существенную важность не только в вопросах политических, но и в административных, например, в политике переселений. Когда, например, при громадных пространствах и редком населении России, считают нужным всякими искусственными мерами большую или меньшую его часть выселить в Сибирь, то это значит обрекать Россию на застой.
    Новейшие изобретения уменьшают, однако, это зло. Железные дороги и телеграф, если не уничтожают, то значительно сокращают расстояния; отдаленные края становятся друг другу близкими. Через это в обществе устанавливается та живая внутренняя связь, которая без того невозможна, а с тем вместе водворяются условия высшего развития. Но и при этих условиях, редкое население остается существенным препятствием успехам общественной жизни. Железные дороги не могут проникать всюду; они составляют только главные артерии, связывающие страну; местная же жизнь коснеет в первобытных отношениях, уничтожающих всякую возможность живого общения, а с тем вместе и постоянной связи людей. Это мы и видим у себя.
    С другой стороны, тесное народонаселение имеет свои весьма крупные невыгоды. Средства пропитания, которые доставляет страна, могут быть недостаточны, и тогда образуется пролетариат, со всеми сопровождающими его бедствиями. В таких случаях единственным исходом остается переселение. К этому и прибегло английское правительство относительно Ирландии после голода 1847 года.
    Существенная задача состоит в том, чтобы средства пропитания возрастали не только соразмерно с количеством народонаселения, но еще в высшей степени, ибо только при этом возможно движение вперед. Пока народонаселение редко и необработанных пространств много, эта соразмерность установляется легко. Вновь прибывающие руки обращаются на обработку непочатых земель; новые силы природы, покоренные человеком, удовлетворяют возрастающим потребностям. Но когда все земли уже заняты, вопрос ставится иначе. Тогда недостаток девственных сил природы приходится заменять капиталом. Преуспевание общества возможно лишь тогда, когда рост капитала превышает рост народонаселения.
    Об этом мы будем говорить подробнее при рассмотрении законов и условий экономического быта.
    Во всяком случае, существенным фактором является тут движение народонаселения. Оно может увеличиваться с большею или меньшею скоростью, или оставаться на одном уровне, или даже уменьшаться. Это зависит от отношения рождений к смертности. Избыток рождений составляет нормальное правило, но оно видоизменяется многими условиями.
    Количество смертей может зависеть от чисто внешних обстоятельств, от войн, голода, эпидемии и т. п. В обыкновенном порядке оно определяется главным образом санитарными условиями, в которых живет народонаселение, и вытекающим из этих условий средним продолжением жизни. В этом отношении успехи науки достигают весьма крупных результатов. Статистика доказывает значительное уменьшение смертности и увеличение средней жизни в странах, где вводятся санитарные меры, указанные новейшею техникой. Чем скученнее население, тем эти меры необходимее; но введение их зависит от средств. Чем богаче местность, тем более она в состоянии установить у себя нужные условия.
    Иначе действует образованный быт на увеличение рождаемости. Естественное стремление родителей состоит в том, чтобы дети оставались, по крайней мере, на одном с ними общественном уровне, а это в значительной степени зависит от материальных условий жизни. В каждой общественной среде слагаются известные привычки, которые требуют материальных средств. Не только вследствие родительской любви, но и в силу присущего человеку стремления к совершенствованию, каждое поколение желает поставить следующее за ним в лучшие условия, нежели те, в которых оно само находилось в начале своего поприща. И чем выше нравственный уровень поколения, тем более родители чувствуют свои обязанности относительно производимых на свет детей. Между тем, возможность поставить детей в такие же или лучшие условия жизни, в каких находятся родители, главным образом зависит от многочисленности семьи. Имение дробится между наследниками, и каждому достается только соразмерная часть. Отсюда в образованных классах стремление ограничить размножение семейств. Оно проявляется именно там, где для поддержания семьи требуется известный достаток. Напротив, те классы, которые своим пропитанием обязаны работе своих рук, не имеют этих побуждений. Каждый появляющийся на свет ребенок обрекается на физическую работу, следовательно, ставится в этом отношении в одинакое положение с родителями. Единственное побуждение к ограничению семьи состоит в трудности ее содержать при недостаточных средствах. Но у людей, ничего не имеющих, кроме своих рук, редко развивается забота о будущем. Отсюда вообще замечаемое явление, что пролетариат умножается быстрее, нежели образованные классы. Предусмотрительность и забота о детях развиваются с умножением достатка. Можно сказать поэтому, что ограничение числа рождений служит признаком увеличивающегося благосостояния народа.
    Разительный пример в этом отношении представляет Франция, где народонаселение за последние годы остается на одной точке и скорее даже склонно к уменьшению, что бесспорно имеет и свою оборотную сторону. Французы с значительным опасением глядят на будущее. Они видят, что по прошествии известного числа лет их соседи и соперники в мировой борьбе возьмут над ними верх численным превосходством. Так как государственная сила в значительной степени зависит от количества народонаселения, то рост его, без сомнения, ставит государство в выгодное положение. Но если высшая задача государства состоит не в умножении его сил, а прежде всего в установлении внутреннего благоустройства, то в этом отношении уменьшающийся прирост народонаселения скорее служит условием материального довольства. Мы видели, что развитие материального благосостояния зависит оттого, что капитал растет быстрее народонаселения. При быстром увеличении капитала, задержка в росте населения делает это отношение еще более выгодным. Поэтому нельзя в ней видеть признак общества, остановившегося в своем развитии. Если задержка происходит от увеличивающейся предусмотрительности, то она скорее служит признаком преобладания духовных потребностей над безграничным стремлением к физическому размножению, господствующим в животном царстве. Производя на свет детей, человек должен знать, что он берет на себя ответственность за их благосостояние и не вправе пускать их по миру на произвол судьбы.
    Во всяком случае, относительно этого важного фактора общественного развития государство совершенно бессильно. Все государственные меры, которые когда-либо принимались или могут приниматься на этот счет, не достигают цели; все тут зависит от нравов. И чем более государство берет на себя попечение о благосостоянии всех и каждого, чем более оно снимает ответственность с семейств, тем более оно потворствует беспечности и тем менее оно исполняет свою задачу. Социалистическое государство, которое в воображении его поклонников является распределителем всех земных благ, должно последовательно принять на себя регулирование движения народонаселения. Но тут может обнаружиться только полная его несостоятельность. Снятие с человека ответственности за его потомство может породить лишь полную разнузданность физических страстей. Не государство с его юридической организацией, а единственно общество с его нравственными требованиями способно оказать тут какое-нибудь влияние.
    Но еще более важным фактором общественной жизни, нежели количество народонаселения, является его качество. Оно определяется двумя главными началами: 1) этнографическими свойствами народа, 2) степенью его развития. К последнему мы вернемся, когда будем говорить об историческом развитии вообще; здесь остановимся на первом.
    Народ, во-первых, принадлежит к известной расе, во-вторых, входит в состав известного племени или сам составляет отдельное племя, в-третьих, образует единичную духовную личность.
    Человеческий род разделяется на расы, или породы, отличные друг от друга по физиологическому сложению и по способностям. Наука не выработала еще точной, всеми признанной классификации этих групп. Главные из них, отличающиеся одна от другой резкими чертами, суть: 1) кавказская, или белая; 2) монгольская, или желтая; 3) африканская, или черная; 4) американская, или красная. Остальные представляют смешения или переходы.
    Весьма существенным, не только в теоретическом отношении, но и для государственного быта, представляется вопрос об общем происхождении всех этих рас. Из единства происхождения вытекает единство человеческого естества, а вследствие того, одинакость человеческого достоинства и человеческих прав. Древние не признавали этого единства. Аристотель, который в этом случае может считаться представителем воззрений античного мира, разделял человеческие породы на высшие и низшие. Высшими признавались греки, обладающие разумом; к низшим относились варвары, имеющие только пассивные свойства, а потому обреченные на повиновение. Отсюда законность рабства. Но уже киники, а еще более стоики, возвышаясь к общим началам, развили понятия о единстве человеческой природы и о вытекающих отсюда человеческих правах; эти понятия перешли к римским юристам. Христианство утвердило это воззрение на религиозной основе. Уже евреи признавали единство происхождения человеческого рода от общего праотца; но они разделяли народы на избранных и отверженных Богом: это было деление богословское, полагавшее глубокое различие между людьми. Христианство отвергло все эти грани и признало всех людей братьями. Это был громадный шаг на пути человеческого развития; во имя этого начала можно было ратовать против всякого порабощения человека человеку.
    Однако этим не устранился вопрос о единстве происхождения человеческого рода. Из области религиозной он был перенесен на научную почву. В Северной Америке защитники рабства негров старались доказать, что человеческие породы не могли произойти от одного корня, что необходимо предположить разные акты творения или различие местного происхождения. По их мнению, только этим можно объяснить коренное различие способностей, а следовательно, и достоинства у разных пород. В силу такого воззрения, негры, как существа низшего разряда, обречены были на служение белым.
    Однако и наука, со своей стороны, приводит весьма существенные доказательства в пользу единства происхождения человеческого рода. В физиологическом отношении главный довод состоит в возможности смешения пород. Животные разных видов весьма редко смешиваются между собою, и эти смешения большею частью оказываются бесплодными. Напротив, животные одного вида размножаются беспрепятственно, и это именно имеет место относительно человека с точки зрения дарвинизма, который сами виды рассматривает как ветви, расшедшиеся из одного корня, это доказательство имеет сугубую силу. Однако оно не может считаться вполне убедительным. Опытная наука имеет слишком мало данных для окончательного решения этого вопроса; она принуждена довольствоваться более или менее вероятными гипотезами. Гораздо важнее доказательство, почерпнутое из рассмотрения духовного естества человека. Высшие области человеческого духа, религия, наука, искусство, государство, существуют у всех рас. Этим полагается глубочайшая пропасть между животным царством и человеком; между ними лежит все неизмеримое расстояние между природой и духом. Этим полагается и единство человеческого естества. Оно наглядным образом выражается в том, что все люди способны понимать друг друга. Каждый народ говорит на своем языке, но этот язык может быть усвоен другими и сделаться орудием общения. Наука никогда, может быть, не в состоянии будет утвердить на совершенно достоверных фактических данных физиологическую связь людей; но она дает этому началу самое убедительное подкрепление в единстве духовного естества, из которого вытекает признание за всеми людьми человеческого достоинства, а потому и человеческих прав. Если человек не более как животное, то нет ни малейшей причины, почему бы с ним не позволено было поступать как с вьючным скотом. От этого ограждает его только высшая духовная его природа, составляющая источник всякого права. Мы видим здесь практическое значение метафизических начал для человеческой жизни. Если нет метафизики, если общие сущности ничто иное как собирательные имена или совокупления признаков, не имеющие никакого объективного значения, то нет и общей духовной сущности, нет и человеческого естества, следовательно, нет и человеческого достоинства и человеческих прав. Все это присваивается человеку единственно потому, что он существо метафизическое. Таким он является в истории, и таким он признается во всех законодательствах мира. Опытная наука может только удостоверить этот факт; объяснение его лежит вне ее сферы.
    Не все, однако, человеческие породы обладают одинаковыми способностями. На основании имеющихся у нас данных, мы не можем даже утверждать, что все способны к высшему развитию, и еще менее, что все могут подняться на один уровень. Американская порода в общей массе не показала даже какой-либо восприимчивости к просвещению. Она исчезает перед европейцами, но не поддается их влиянию. Конечно, это можно приписать, с одной стороны, исключительности англосаксонского племени, с другой стороны – той упорной независимости духа, которою отличаются американские туземцы. При иной цивилизации, ближе подходящей к их уровню, они могли бы выказать дремлющие в них силы. Господство ацтеков в древней Мексике показало, что американская раса не лишена способности к высшему государственному развитию. Как бы то ни было, в Соединенных Штатах туземные племена не поднялись выше состояния дикарей. Чуждаясь европейцев, они живут особняком, только внешним образом подчиняясь иностранному правительству. А так как белая раса расширяется все более и более, то туземцы перед нею постепенно исчезают.
    Точно также и африканское племя до сих пор не показало способности к высшему развитию. Среди негров не встречается даже такая цивилизация, какая некогда господствовала у ацтеков. Негритянские государства, возникшие в Африке, представляют только самый необузданный теократический деспотизм. Даже подчинившись европейскому влиянию, они не в силах установить у себя прочный гражданский порядок. Те государства, которые основаны неграми, освободившимися от европейского ига, не дают высокого понятия о их способностях. Но африканская порода обладает значительною податливостью, а потому она легче всякой другой ставится в служебное положение. Отсюда общее явление порабощения негров. В этом вопросе сталкиваются начала человеческого достоинства с различною способностью племен. В настоящее время первое получило решительный перевес. Под влиянием высших нравственных требований, которые признаются всеми образованными народами, невольничество всюду отменяется. Это составляет лучший плод европейской цивилизации, делающий величайшую честь современным народам. Но вопрос об отношении рас этим не решается, а, напротив, возникает с новою силой. Должны ли освобожденные негры быть уравнены в правах с остальным населением или нет? В первом случае оказывается значительная часть населения, стоящая далеко ниже остальных, имеющая свой особый характер и, может быть, даже вовсе не способная к такой политической деятельности, какая требуется в образованных странах. Это не может не отразиться на учреждениях и на всей политической жизни. Во втором случае нарушается коренное начало демократии, основанной на равенстве всех граждан. Освобожденное население, лишенное той гарантии, которую дает политическое право, фактически отдается в руки владычествующей расе, которая, при неодолимом бытовом отчуждении пород, может всячески злоупотреблять своим превосходством. Как известно, в Северной Америке, после междоусобной войны, победители решили вопрос в первом смысле; но это имело самые печальные последствия для побежденных. На первых порах, освобожденные негры, составляя большинство, захватили в свои руки все внутреннее управление в южных штатах и стали там хозяйничать самым невероятным образом, пока, наконец, белые, сплотившись, снова получили верх. Но господство высшей расы, при равенстве прав, может держаться только организованною системой подлогов и притеснений, извращающих весь общественный быт. Правильный политический порядок тут невозможен.
    Гораздо выше предыдущих пород стоит монгольская раса. Она создала государства, достигшие высокой степени силы, образования и прочности. Нет государства в мире, которое бы долголетием могло сравниться с Китаем. Тем не менее, монгольская раса, в течение тысячелетнего своего существования не обнаруживала способности подняться выше известного уровня. Основанные ею государства все носят теократический характер. Свобода человеческого духа, составляющая главную пружину развития, им неизвестна. Вследствие этого, монгольская раса в течение многих веков оставалась неподвижною. Однако в этом отношении, современная история представляет нам замечательное исключение. Япония в последние годы явила разительный пример азиатской теократии, которая в немного лет усвоила себе европейские понятия, нравы, учреждения, и при этом не только внутренне не ослабла, а, напротив, достигла такой степени силы, что эта маленькая страна могла в короткое время одолеть громадную, многомиллионную Китайскую Империю. Это одно из самых поучительных явлений всемирной истории, за которым нельзя не следить с напряженным любопытством. Народы Азии, косневшие в многовековой дремоте, чуждые христианству, как бы пробуждаются к новой жизни и призываются к самостоятельному участию в судьбах человечества.
    Но какова бы ни была будущность монгольских племен, высшая по способностям раса, бесспорно, кавказская. Она стоит во главе развития человеческого рода. Она, можно сказать, покорила себе землю и явила знаки несомненного превосходства над остальными, Но кавказская раса, в свою очередь, разделяется на несколько отраслей, или семейств, имеющих различные способности, а потому и различную судьбу.
    Если единство происхождения человеческих рас составляет вопрос доселе спорный, то для более тесных групп существует явный признак, указывающий на общность происхождения. Этот признак есть единство языка. Оно может быть более или менее тесно. Различные во многих отношениях языки могут иметь общие корни и сходные черты строения, указывающие на общий источник. Эти различные степени сродства обнаруживают и более или менее тесное родство говорящих на них племен. Вследствие этого, самое слово племя принимается в более или менее обширном значении. Так, например, говорят о племени арийском, составляющем отрасль кавказской расы, о племени славянском, принадлежащем к группе арийских народов, наконец, о племени великорусском, принадлежащем к славянской семье. Могут быть и племена смешанные, даже говорящие на одном языке. Так великорусское племя восприняло в себя многие элементы финские и татарские. Подчиненные племена, не обладающие духовною самобытностью, входят в состав господствующего народа, воспринимают его язык, понятия и нравы, и окончательно сливаются с ним совершенно. В историческом процессе народной жизни единство происхождения составляет первоначальную основу, на которой строится высший духовный мир, представляющий сочетание разнообразных элементов. Можно даже сказать, что чем чище племя, тем более в нем преобладают односторонние начала, свойственные физиологической его природе; смешение, напротив, способствует разнообразному развитию жизни. Новые европейские народы имеют по преимуществу смешанный характер. Из племен, на которые делится кавказская раса, выдающееся положение занимают семиты и арийцы. Из семитической семьи вышли важнейшие религии человеческого рода: еврейство, христианство, ислам. Настроение семитов по преимуществу религиозное; основанные ими государства носят теократический характер. Поэтому и дух семитических народов отличается крепостью и неподвижностью. Самый разительный пример такого постоянства в сохранении своих духовных особенностей, пример, имеющий практическое значение и для государственной жизни, представляют евреи. Рассеянные среди других народов, они неуклонно держатся своих верований, и это образует между ними тесную связь, которая выделяет их из остального населения. Отсюда важный государственный вопрос о включении евреев в состав политического организма. В гражданских правах образованное государство, признающее свободу совести, не может им отказать; иначе оно является притеснителем. Но уравнение в политических правах целого народонаселения, имеющего свои вековые особенности и свои стремления, представляется вопросом более сложным. Решение его зависит, с одной стороны, от количества подчиненного населения, а с другой – от большей или меньшей крепости владычествующего организма.
    Еще выше стоит семейство племен индоевропейских, или арийских. Они составляют, можно сказать, венец человеческого рода. К ним принадлежат индусы, персы, греки и римляне, кельты, германцы и славяне. Между ними высшее место занимают племена европейские. В их среде вращается вся новая история человечества. Но, как было замечено, физиологическая связь, из которой вытекает племенное единство, составляет только положенное природою основание, на котором воздвигается высшее духовное здание. Сознание духовного единства делает из племени народ. Поэтому, на историческом поприще, в области развития духа, не племена, а народы являются главными деятелями. Народ образует единичную духовную личность, которая сознает себя таковою и в проявлении своих духовных особенностей видит высшее свое назначение.
    Это сознание коренится прежде всего в единстве языка. Язык есть первое, инстинктивное произведение народного духа. Он установляет живую, духовную связь между людьми. Они понимают друг друга: у них есть общий склад ума, одинаковые оттенки понятий, которые выражаются в языке и развиваются языком. И чем ближе и дороже человеку родная речь, тем ближе ему и все те, которые говорят тою же речью. Отсюда важность вопроса о языке в государственном управлении.
    С единством языка связана общность литературы. Она производит живой обмен мыслей, в особенности, между образованными классами, составляющими высшую связь рассеянного общества. Великие литературные произведения, писанные на родном языке, суть сокровища, которыми гордится каждый народ и которые, может быть, более всего содействуют его объединению. Италия представляет в этом отношении поучительный пример. Она искони распадалась на отдельные государства; но общность духовной жизни и в особенности литературы поддерживали и укрепляли сознание народного единства, которое наконец воздействовало и на государственный строй. То же самое мы видим и в Германии.
    Общность литературы не порождает, однако, единства верований и взглядов. В этом отношении народность может совмещать в себе самые противоположные направления. Так, Германия глубоко разделена в религиозном отношении: католическое население преобладает на Юге, протестантское на Севере. И эти верования для тех и других составляют предмет глубокой привязанности; об этом свидетельствует крепкая организация католической партии в Германии. Тем не менее, эта духовная рознь не мешает им одинаково чувствовать себя немцами и видеть в себе членов единого народа. Ввиду этого сознания, на наших глазах был пересоздан весь государственный строй. В России, православные и раскольники в религиозной области разделены глубокою пропастью, но это не мешает им одинаково сознавать себя русскими. Столь же мало мешает этому и то различие взглядов и понятий, которое силою вещей устанавливается между образованными классами и массою народа. Образование развивает в человеке понятия совершенно недоступные массе. Поэтому люди, стоящие на одинаком умственном уровне, хотя бы они принадлежали к различным народам, легче понимают друг друга и имеют более общего между собою, нежели с окружающею их массою. Требовать, чтобы образованные классы разделяли верования и взгляды простонародья и даже учились у последнего, значит, не понимать самой сущности образования. Но это умственное разобщение не препятствует высшим и низшим классам сливаться в любви к общему отечеству и видеть в себе членов единой духовной семьи, имеющих свое место и свое назначение в целом. Годины народных испытаний, каков был у нас, например, 1812 год, доказывают это наглядно.
    Но из всех элементов, содействующих образованию народности, наибольшее значение имеет общность исторических судеб. Общие воспоминания, стремления и привязанности, память о совершенных вместе подвигах и прожитых испытаниях теснее связывают людей, нежели что-либо другое. Эта связь простирается даже на давно прошедшие времена. Великие дела предков составляют гордость потомков, которые дорожат этим наследием, как частью собственного духовного естества. Отсюда рождается и общий склад чувств и понятий, который отражается на всех классах общества. Даже чуждые друг другу племена привязываются к совокупному отечеству, за которое они вместе бились, которому они вместе посвящали свой труд. Разительный пример в этом отношении представляет Эльзас. Немецкое племя, не более как два с половиною века присоединенное к Франции, разделив судьбы последней, до такой степени примкнуло к своему новому отечеству, что только силою можно было его оторвать и заставить повиноваться одноплеменному правительству. Можно сказать, что если племя создается природою, то народность создается историей.
    Отсюда тесная связь между народностью и государством, которое на историческом поприще является главною действующею силой. В Общем Государственном Праве мы рассматривали это отношение с юридической стороны. Там мы ставили вопрос: имеет ли каждый народ право образовать отдельное государство? Ответ был отрицательный. Но там же мы заметили, что юридическою стороной не исчерпываются политические отношения. В действительности народность составляет основу всякого прочного государственного быта. Она дает ему ту духовную связь, на которой зиждется юридическая организация. Поэтому, то только государство прочно, которое опирается на известную народность. Если оно состоит из разных народностей, то одна из них должна быть преобладающею. Иначе в государстве нет духовного единства, и все части будут стремиться врозь. А внутренняя рознь, как мы видели, имеет огромное влияние на государственное устройство и управление. В силу высказанного выше закона, чем меньше внутренняя связь частей, тем сосредоточеннее должна быть власть. Поэтому различие народностей в государстве, естественно, ведет к абсолютизму. Как скоро водворяется политическая свобода, так вместе с тем рождаются бесчисленные столкновения, устранение которых требует постоянных искусственных сделок. Государству, при всяком потрясении, грозит распадение. Поучительный пример в этом отношении представляет Австрия. Составленная из различных народностей, она была крепка при господстве неограниченной монархии, которая не только сдерживала противоборствующие стремления, но и давала решительное преобладание немецкому элементу. Вследствие этого, Австрия была главною опорой абсолютизма в Западной Европе. Но когда естественный ход новой истории привел к повсеместному водворению политической свободы в западноевропейских странах, Австрийскую монархию постигли внутренние затруднения, грозившие самому ее существованию. Венгрия отторглась и только с помощью чужестранной силы могла быть приведена к повиновению; и все-таки ей принуждены были дать полнейшую автономию. Другие народности точно также стремятся к самостоятельности. Только держа между ними постоянное равновесие, делая уступки одним, с тем, чтобы получить в них опору против других, австрийское правительство может искусственным образом поддерживать свое шаткое положение. Но прочного порядка такие политические условия не обещают. Что станется с Австрией, если возгорится европейская война, в особенности если после объединения Италии и Германии поднимется вопрос славянский, это покажет будущее. Для беспристрастного наблюдателя дальнейшее существование Австрийской Империи при новых условиях европейской жизни представляется весьма сомнительным.
    При таком смешении народностей весьма важным обстоятельством является количественное и качественное отношение подчиненных народностей к господствующему племени. Мелкие племена, стоящие на низкой ступени развития, как например те, которые заселяют громадные пространства России, не представляют таких препятствий государственному объединению, как народности развитые и носящие в себе предания, каковы польская, чешская, венгерская. Наоборот, задача государства становится тем легче, чем более преобладающая народность имеет перевес над остальными, и количественно и качественно, чем богаче она материальными и духовными силами, чем более она обладает способностью ассимилировать себе другие или распространиться на их счет. Этими разнообразными жизненными отношениями определяются и различные задачи политики.
    Но государство не только должно служить выражением известной народности; оно призвано ее воспитать. Если в образовании народности важнейшим фактором является история, то в этом отношении значительнейшая роль принадлежит государству. Оно связывает населяющие страну племена в единое целое; оно ведет их на защиту отечества; оно создает для них совокупные интересы, из которых рождаются общие понятия и стремления. Народность, прошедшая через государственный строй, представляет совершенно иную духовную личность, нежели рассеянные племена, живущие самостоятельною жизнью. В государстве выражается народное единство, но оно же всего более содействует сознанию этого единства. Тут, как и везде, есть живое взаимодействие между государственным строем и общественными силами.
    В историческом процессе, ведущем к созданию народного духа, слагается совокупность свойств, которые составляют народный характер. В образование его входят, как духовные, так и физиологические элементы. Духовная жизнь развивается на основании естественных определений, которые кладут на него свою неизгладимую печать. Поэтому нередко через всю нить истории тянутся одни и те же народные свойства, вытекающие в значительной степени из племенных особенностей. Меняются воззрения, нравы, государственное устройство, но основные черты народного характера сохраняются постоянно. Замечательный пример в этом отношении представляют французы, которые, несмотря на тысячелетнюю историю, на смешение племен, на глубочайшие перевороты и в умственных воззрениях и в общественном быте, доселе удержали те черты характера, ту подвижность, ту способность к увлечениям, то славолюбие, которые были подмечены еще Цезарем у их предков, галлов. Но к физиологическим чертам исторический процесс прибавляет другие. Завоевание Галлии римлянами изменило самый язык покоренного народа и дало ему государственные наклонности и воззрения, совершенно чуждые кельтическому племени. Преимущественно практические способности англичан не только составляют прирожденное свойство англосаксонского племени, но они развились под влиянием их обособленного, приморского положения и общественного склада, требовавшего постоянных сделок. Феодальная система у западноевропейских народов имела огромное влияние на развитие в них чувства чести, права и свободы. Напротив, татарское владычество, тиранство Иоанна Грозного и последовавшее затем водворение и развитие крепостного права значительно способствовали утверждению в русском народе привычки к беспрекословному повиновению. Таким образом, в образовании народного характера участвуют и физиологические свойства племени, и смешение с другими, и окружающая природа, и исторические события. Из совокупности всех этих элементов вытекает единое духовное целое, составляющее личность народа.
    Понятно, какое громадное влияние оказывают эти различные народные свойства на общественный быт. Сила и слабость духа, личная предприимчивость или терпеливое подчинение, постоянство или подвижность, идеальные или практические стремления, все это определяет и те государственные формы, в которые выливается народная жизнь.
    Народ, обладающий внутреннею силой, способен отстоять и упрочить свою независимость; народы слабые, напротив, легко подчиняются другим. Однако и в этом отношении исторический процесс приносит существенные перемены. Нравственные силы возбуждаются или глохнут под влиянием общественных условий. Народы в их историческом развитии крепнут и падают. Те же самые греки, которые с беспримерным мужеством отстояли себя против громадных персидских полчищ, без труда были покорены римлянами. Напротив, итальянцы, которых внутреннее расслабление в течение веков делало добычею соседей, в новейшее время проявили замечательную силу воли в стремлении к независимости. Иногда дремлющая энергия народа пробуждается вследствие гнетущих обстоятельств, и это служит залогом будущего. Те же самые прусаки, которые после проигранного сражения без сопротивления сдались Наполеону, выказали необыкновенную энергию при освобождении от французского ига, и этот толчок сделался началом нынешнего величия Германии.
    Сила характера может проявляться в разных формах: в личной самодеятельности или в стойкости и терпении при перенесении невзгод. Эти различные свойства имеют совершенно противоположное влияние на общественный быт. Личная предприимчивость составляет корень свободы; напротив, терпение лучший залог для утверждения сильной власти. Собственный почин побуждает человека полагаться на самого себя; он образует вместе с тем постоянные связи между людьми, которые соединяют свои силы в общих предприятиях, не дожидаясь чужого приказания; а внутренняя связь общества составляет, как мы видели, условие свободы. При таких стремлениях и привычках, народ нетерпеливо выносит предписания власти, стесняющие личную самодеятельность. Он способен к дисциплине, без которой невозможно никакое совокупное действие; но эта дисциплина должна исходить от него самого. Напротив, народ терпеливый легко подчиняется власти, действует по приказанию и скорее ожидает себе благ от попечения высшего, нежели от собственной инициативы. Руководимый сверху, он может обладать железною стойкостью характера; при трудных обстоятельствах он может выказать необыкновенные силы духа; но та настойчивость в преследовании целей, то умение соединять свои силы для совокупной деятельности в ежедневной жизни, которые составляют необходимое условие образованного общественного быта, а вместе и лучший залог политической свободы, остаются ему чужды. Поэтому, в одинаковых внешних условиях, народы с противоположным характером установляют у себя совершенно различные государственные формы. При однородном населении, рассеянном на большом пространстве, народ предприимчивый образует мелкие союзы, связанные личною деятельностью и свободною волей граждан; общая же власть будет весьма ограничена в своих правах. Здесь возникает союз мелких республик, какой мы и видим в Северной Америке. Напротив, народ терпеливый подчиняется сильной власти, которая сплачивает его в единое государство, и не встречая нигде препятствий, становится неограниченною. Такова Россия. Таким образом, противоположные свойства характера объясняют различную судьбу народов.
    Такое же значение имеет преобладание практических способностей или теоретических. Первые составляют условие свободы, последние скорее ведут к подчинению. Практика отправляется от опыта, от многообразия явлений. Общий закон сознается только как вывод из частностей. Вследствие этого, общая власть представляется результатом взаимодействия свободных сил. Практические наклонности ведут и к тому, что народ не любит ломки во имя общих начал; движение происходит путем сделок и уступок. Различные интересы, слаживаясь практически, щадят и уважают друг друга. В обществе водворяется крепкая связь, которая не разрушается внутренней борьбою. Практический смысл рождает и политический смысл, который умеряет крайности и удерживает людей в пределах благоразумия. А так как политика составляет область практической деятельности, то сюда постоянно устремляются высшие силы общества; через это приобретается вековой опыт в государственной жизни. Все эти черты мы находим у англичан. В таком обществе будет менее стройности, более исторических наростов, но зато и более свободы, нежели в тех, которые увлекаются идеальными стремлениями. Последние имеют ввиду общие начала, которым должно подчиняться все частное. Они требуют не частного соглашения явлений, а гармонии целого, установляемой сверху, следовательно, исходящей от государственной власти. Отсюда подчинение общества государству и вера во всемогущество последнего. Избыток идеальных стремлений ведет и к тому, что образованные силы находят более удовлетворения в деятельности умозрительной, нежели в практической, а потому политическая жизнь остается им более или менее чуждой. Такое направление долго господствовало у немцев. Отсюда и некоторая замечаемая у них неповоротливость в жизни. Однако, рано или поздно, идеи стремятся перейти в действительность. У народов впечатлительных, каковы, например, французы, это делается даже очень быстро, и тогда в политической области возгорается борьба во имя начал, гораздо более ожесточенная и упорная, нежели та, которая происходит во имя практических требований. Борьба за идеи возводит все явления к общим принципам, которые выставляются во всей своей непримиримой противоположности. А при таком внутреннем разделении, свобода становится если не совершенно невозможною, то во всяком случае крайне шаткою. Если при этом сами идеи лишены прочного основания в теории и в жизни, если они носят утопический характер, то от этого, кроме разрушения и сильнейшей реакции, ничего нельзя ожидать.
    Прочности порядка, на чем бы он ни был основан, на свободе или на власти, в значительной степени содействует постоянство характера, ибо и самая власть тогда только прочна, когда она опирается на духовные силы народа. Напротив, подвижность и впечатлительность характера производят быстрые переходы из одной крайности в другую, а с тем вместе и шаткость всего общественного строя. Живой пример таких колебаний представляет история Франции с конца прошлого столетия. Выгодная сторона этой подвижности состоит в разносторонности жизни, в способности усваивать себе различные начала, а потому и приводить их к высшему соглашению, тогда как постоянство в одном направлении дает народу и государству односторонний характер. Народ, обладающий подвижностью духа, является передовым в общественном развитии; он пролагает новые пути, увлекает и других; он для всех становится примером и поучением. Но все это достигается в ущерб внутреннему миру и общественному благоустройству.
    Опираясь на силы народного духа, государство, естественно, должно считаться со свойствами народного характера. Но как исторический деятель, оно само призвано воспитать этот характер, также как оно воспитывает сознание народного единства. Деятельность его должна клониться к тому, чтоб исправить присущие народу недостатки. Государство не исполняет высшей своей задачи, если оно все могущество власти употребляет на усиление того одностороннего направления, к которому и без того склоняется народ. Когда последнему недостает самодеятельности, государство не должно все брать на себя; напротив, здравая политика состоит в том, чтобы поставить народ в такие условия, которые вызывали бы личную энергию и давали ей должный простор. Если общество привыкло к рабскому повиновению, то задача государства состоит в том, чтобы призвать его к живому участию в общественном деле, без чего водворяется неограниченное господство бюрократической рутины и мертвого формализма, которые подрывают сами основы государственной жизни. К этому обыкновенно и прибегают государства после постигающих их бедствий, которыми обличается внутреннее расслабление. Когда бюрократический порядок оказался несостоятельным, правительства взывают к внутренним силам народа, выражающимся в самодеятельности, и если народный дух крепок, такое воззвание ведет к обновлению всего общественного организма. Поучительный пример такого возрождения представила Пруссия после Наполеоновского разгрома. Не менее поучительны реформы, произведенные в России после Крымской войны. Но дальновидная политика не дожидается годины бедствий, чтоб установить такой государственный и общественный строй, который, применяясь к основным чертам народного характера, дает, вместе с тем, надлежащий простор разностороннему его развитию. Если учреждения должны сообразоваться со свойствами народа, то они, в свою очередь, воспитывают народ. К этому мы возвратимся еще не раз.
    ГЛАВА III. ЕСТЕСТВЕННЫЕ СОЮЗЫ
    Племенная связь, составляющая физиологическую основу государства, коренится в тех естественных союзах, на которых утверждается продолжение человеческого рода и которые составляют первоначальные ячейки всего общественного строя. Эти союзы суть семейство и род.
    Семейство есть союз, вытекающий из самой природы человека, а потому существующий во все времена, при всех общественных условиях. Основание его чисто физиологическое: сожительство полов с целью деторождения. Но над этою физиологическою связью воздвигается целый духовный мир, который делает семью единичным центром всего человеческого существования. Здесь человек воспитывается и умственно и нравственно; здесь рождаются первые его привязанности и получаются те начальные впечатления, которые кладут неизгладимую печать на всю его жизнь. Здесь он и в зрелых летах находит удовлетворение самых чистых своих стремлений и развитие всех сторон своего духовного естества. Семья составляет цель, для которой он работает и приобретает; в ней сосредоточиваются его радости и горе; она дает ему утешение в скорби и покой в старости; наконец, она продолжается для него и за пределами гроба, возбуждая в нем сердечное участие к судьбе его потомства. Можно сказать, что счастливая семейная жизнь – лучшее, что есть на земле. И это лучшее доступно всем, богатым и бедным, знатным и темным, последним, может быть, даже в большей степени, нежели первым, ибо в темной среде менее соблазнов и более внутренней жизни.
    Понятно поэтому, какое громадное влияние имеет семейный союз на весь общественный и государственный быт. От крепости первого зависит и крепость последнего. Двоякое отношение, из которого слагается семейный союз, отношение мужа и жены и отношение родителей и детей, имеют каждое свой характер и свое общественное значение.
    Как физиологическое отношение полов составляет основу, на которой воздвигается целый нравственный мир, так из противоположности их физических свойств рождается противоположность духовного естества. В одном поле преобладает восприимчивость, в другом – самодеятельность, в одном чувство, в другом – воля, в одном сила, в другом – нежность. Конечно, бывают женщины с мужскими качествами и мужчины с женскими свойствами; но это составляет извращение истинной их природы. Отсюда и различное призвание полов. Назначение женщины сосредоточивается главным образом в семье, где преобладает чувство, призвание мужчины – быть деятелем в области государства, где требуется воля. Поэтому, присвоение женщинам политических прав, наравне с мужчинами, есть извращение нормального порядка. Женщина не создана для борьбы и для битв, а они требуются на гражданском поприще, так же как и на войне. Чем более в особенности развивается демократия, тем больше борьба влечет за собою огрубение нравов, идущее вразрез с женскою натурой. Никто не мешает женщинам быть журналистами; однако они на этом поприще мало подвизаются. С другой стороны, исход борьбы требует сделок, соглашений и уступок, а к этому женщины всего менее склонны. Они, вообще, более нетерпимы и более способны к увлечениям, нежели мужчины, качества, которые в политике всего вреднее. Наконец, по всему складу их ума и характера, частные соображения у них преобладают над общими; они руководствуются более чувством, нежели холодным рассудком, более личными отношениями, нежели отвлеченными понятиями, а в политической жизни нужно именно обратное. Только непонимание особенностей природы каждого пола ведет к подведению обоих к одному уровню. Осмеянные еще Аристофаном, современные политические стремления женщин служат признаком хаотического состояния умов.
    Тем не менее, женщина и в политической сфере играет значительную роль. Но эта роль частная, а не публичная. Семейные и общественные влияния, даже не подкрепленные правами, отражаются на государственной области. Нельзя, однако, сказать, что эти влияния всегда благотворны. Известно, какую печальную роль играли парижские салоны в истории Франции. В них разжигались политические страсти; они служили школой нетерпимости. Но против этого зла всякие государственные меры бессильны. Общественные явления управляются не законами, а нравами.
    Еще более широкое поприще открывается женщине в собственно общественной сфере. Здесь есть громадная отрасль, где требуется проявление женского чувства и самоотвержения. Эта отрасль есть благотворительность. Именно женщина своею деятельною любовью призвана врачевать и частные скорби и общественные язвы, и эти проявления несравненно выше и святее, нежели все, что она может совершить в политической области. В этом отношении социальный вопрос есть женский вопрос. Оба могут получить удовлетворительное разрешение, только когда будет понята их взаимная связь. Вообще, в гражданской области женщине открыто всякое поприще, на котором она может приложить свойственный ей труд. Здесь права, истекающие из свободы, для всех одинаковы. Ограничения могут иметь ввиду только защиту слабых от притеснений. Этим руководствуется законодательная регламентация работы женщин и детей на фабриках.
    Но главное призвание женщины все-таки в семье. Ей принадлежит уход за рожденными ею детьми и начальное их воспитание. Она является хозяйкой дома, нравственным центром семейной жизни, хранительницею семейной святыни, представительницей домашнего очага. Поэтому нарушение семейных обязанностей со стороны женщины считается несравненно высшим преступлением, нежели со стороны мужчины, который представляет семью главным образом в ее отношениях к внешнему миру. Он заботится о внешнем хозяйстве, о приобретении средств; он ограждает семью от опасностей и является представителем ее перед обществом. Поэтому, в глазах закона, мужчина есть глава семьи, тогда как женщина остается ее нравственным центром, оживляющим ее духом. Ему принадлежит юридическая власть, а ей нравственное влияние, которое именно в частной жизни несравненно сильнее всякого юридического главенства.
    Однако и в семейной области права подвластных требуют ограждения. Власть главы семейства может быть употреблена во зло, что нередко и бывает. В таком случае юридический закон является на помощь и дает защиту притесненным. Отсюда юридическое определение семейных прав и обязанностей. Оно далеко не исчерпывает содержания семейной жизни. Нравственный элемент является в ней все-таки преобладающим; но там, где он нарушается, право вступает со своими требованиями и останавливает злоупотребление силы.
    Признание семейных прав женщины установляется по мере того, как развивается самое признание человеческой личности. Там, где последняя считается за ничто, женщина является рабыней. Таково ее положение в тех странах, где господствует многоженство. Женщина рассматривается здесь не как подруга, а как средство для удовлетворения потребностей мужчины. Власть мужа становится деспотическою. В сущности, здесь настоящая семья исчезает. Мужчина является не главою гражданского союза, а рабовладельцем. Этот взгляд из частной жизни переносится и на государство. Страны, где господствует многоженство, управляются деспотическою властью, и чем более развито первое, тем неограниченнее последняя. Тут нет понятия о человеческом достоинстве, униженном в женщине, нет понятия о законном повиновении, а потому нет и свободы.
    Таково, вообще, положение женщин на Востоке. Напротив, у европейских народов, носящих в себе сознание свободы, искони признавалось единобрачие. Мы находим его у греков, у римлян, у древних германцев, у славян. Христианство признало его ненарушимым основанием семейного быта и тем утвердило семейный союз на чисто нравственных основах.
    Однако и при единобрачии положение женщины может быть более или менее подчиненное. В допетровской России они заключались в теремах; в Древней Греции они первоначально также не выходили из гинецеев. У римлян они не принимали участия в общественной жизни. Высшая похвала римской матроне состояла в том, что она сидела дома и пряла шерсть: domum mansit, lanam fecit. У новых народов, напротив, они пользуются полною свободой, и это имеет громадное влияние не только на семейный, но и на общественный быт. Участие женщин в общественной жизни вносит в нее мягкость нравов и изящество отношений; оно вносит и некоторый элемент подвижности, способствующий движению вперед. Общества, в которые не допускаются женщины, отличаются вообще суровостью нравов и чуждаются прогресса. Таковы были римляне и русские до Петра. Поэтому первым делом великого преобразователя было допущение женщин в ассамблеи. У греков общественная жизнь получила новый характер, когда в ней появились гетеры. Однако это имеет и свою оборотную сторону. Если женщина в семье, как хранительница домашних привязанностей и семейного очага, является преимущественно элементом консервативным, то в водовороте общественной жизни, при ее впечатлительности, развиваются подвижные стороны ее характера: суетность, тщеславие, увлечение модным направлением. Общественная свобода женщин значительно расслабляет семейные связи. Древние народы, которых внутренний строй сложился преимущественно на нравах, не в силах были это выдержать. Появление женщин на общественном поприще действовало на них разрушительно. Новые народы и в этом отношении, как во многих других, проявляют более внутренней крепости. Возникши из средневекового быта, который весь строился на личном начале, они выносят более личной свободы, нежели древние. Они осилили в себе раздвоение, проистекающее из развития личных стремлений. С другой стороны, христианство, поставляя над человеком высший нравственный закон, указывая ему идеал совершенства, сдерживает эти стремления несравненно сильнейшею уздою, нежели могли делать это языческие религии. Поэтому здесь распущенность нравов не порождает тех безобразных явлений и той полной разнузданности страстей, как, например, в Римской Империи. Тем не менее, и у новых народов расслабление семейных связей ведет к глубокой порче общественного организма, которая отражается и на государственном строе.
    Крепость семейной связи составляет существенную основу государственного порядка. На первоначальных ступенях общества, при господстве кровных союзов, семейная власть даже заменяет собою государственную. Последняя, развиваясь, опирается на эту естественную основу. Мы видели, что древние государства строились по типу патриархальных союзов. Поэтому здесь глава семейства получал значение политическое; он облекался почти неограниченными правами над домочадцами. Такова была у римлян власть мужа. Но это была все-таки власть гражданская, а не деспотическая. Она сдерживалась строгими нравами и религиозным законом, которые облекали высоким уважением римскую матрону. С дальнейшим развитием государственной жизни семейная власть теряет свой политический характер; но как хранительница семейного союза, она всегда удерживает свое существенное значение. В семье, как первоначальной общественной ячейке, воспитываются нравы и понятия общества. Здесь развиваются уважение к власти, привычка к известной дисциплине, свойства, без которых гражданский порядок немыслим. Они необходимы не только для утверждения власти, но, может быть, еще более для свободы. Только умение себя сдерживать и ладить с другими, подчиняясь общему порядку, рождает возможность совокупного действия и установляет ту внутреннюю связь общества, которая, как мы видели, составляет первое условие свободы. Напротив, распущенность нравов разрушает эту связь и вызывает потребность внешней, сдерживающей власти, заменяющей недостаток внутренней дисциплины. В особенности сохранение крепкой семейной связи важно для аристократии, которая вся держится преданиями и наследственностью. Семейная власть давала нравственную силу римским патрициям. Напротив, при распущенности нравов аристократия теряет всякую устойчивость и становится неспособною управлять государством. Пример представляет французское дворянство, а также и польское.
    Но не смотря на то, что крепость семьи имеет весьма существенное значение для государства, последнее в этой области имеет мало влияния. Юридический строй семейства играет в нем ничтожную роль в сравнении с элементом нравственным. Можно учредить какую угодно семейную власть, действительные отношения окончательно установляются нравами, а нравы не поддаются принудительным определениям. Поэтому в семейном союзе несравненно важнейшую роль играет церковь с ее нравственным авторитетом. Особенно сильно ее влияние на женщин, более поддающихся религиозному чувству. На этом основании само государство, для утверждения семейного союза, прибегает к церковному освящению. Брачный союз установляется силою религиозного таинства. Такое учреждение существовало издревле и у языческих народов и у христианских. Общность его свидетельствует о том, что оно коренится глубоко в духовных потребностях человеческой природы.
    Однако с раздроблением религиозных верований и с ослаблением религиозного чувства, тут оказываются затруднения. Религия есть дело совести, а от совести нельзя требовать совершения таинства, в которое человек не верит. С другой стороны, освящая брак, церковь установляет и те условия, при которых она считает брак законным и действительным. У различных церквей эти условия могут быть разные. При смешанных браках из этого опять возникают столкновения, которые не только нарушают права совести и разрушают мир семейного союза, но подвергают сомнению само его существование. Между тем брак есть, несомненно, установление гражданское, ибо семейство есть гражданский союз, которого члены состоят между собою в юридических отношениях и облечены известными правами и обязанностями. Установление же юридических отношений не есть дело церкви, а государства. Отсюда учреждение гражданского брака, независимого от церковного. Принципиальное отрицание законности подобного брака, какое слышится иногда со стороны католического духовенства, не имеет ни малейшего основания. В нем выражается только стремление церкви подчинить себе гражданскую область, на что она не имеет никакого права. Конечно, государство может с церковным освящением связать гражданские последствия; но по существу дела, только гражданский закон установляет юридические отношения, только от него они получают свою силу. Гражданский брак выражает это лежащее в природе вещей различие союзов.
    Но установляя гражданский брак, государство должно соображаться и с церковными правилами. Иначе опять могут произойти столкновения. Совесть смущается, если гражданский закон признает правомерным то, что отвергается религиозным законом. Чем более государство дорожит крепостью семейной связи, тем более оно должно щадить эти сомнения совести, нарушающие внутренний мир семьи, тем осторожнее оно должно быть в своих определениях. В особенности затруднения возникают по отношению к церквам, которые по преданию стремятся к владычеству в гражданской области. Таков католицизм. Вопросы о введении гражданского брака, о степенях родства, о смешанных браках, составляли и доселе составляют предмет бесчисленных пререканий, переговоров и соглашений в католических странах. То, что признано в одном государстве, отвергается в другом. Твердых оснований для соглашения еще не достигнуто.
    Такая же осторожность требуется и в вопросе о расторжении брака. Различные церкви держатся в этом отношении различных правил, и юридический закон принужден с ними сообразоваться. Для государства этот вопрос имеет значение опять же в отношении к крепости семейной связи, которая разрушается при легком расторжении брака. Государство не может смотреть на брак как на договор, который заключается и расторгается по воле сторон. Это – договор, заключаемый на всю жизнь, ввиду блага не только родителей, но и рожденных от них детей. Как скоро явились последние, так родители не вправе уже произвольно располагать собою. Человек, который произвел на свет другого, связан его существованием; он обязан всегда иметь ввиду его благо. А это благо требует сохранения семейной связи. Самая беспорядочная семейная жизнь лучше полного разрушения святыни, разрывающего детские привязанности, перепутывающего все нравственные понятия и установляющего совершенно неестественные отношения к посторонним лицам. Каковы бы ни были взаимные отношения родителей ни отец не вправе лишить детей матери, ни мать не праве лишить их отца. Только крайность может оправдать расторжение брака там, где есть дети. В этих взглядах государству легко сходиться с церковью, которая также строго смотрит на брак. Соглашение тут тем необходимее, что этот вопрос близко затрагивает совесть и его нельзя решать односторонним актом государственной власти. Требуется согласие союза, господствующего над совестью граждан.
    Это приводит нас к отношению родителей и детей, которое составляет вторую существенную сторону семейного союза. Для государства эта сторона даже важнее первой, ибо на ней основана преемственность поколений, которою держится само государство как единое непрерывное целое. С этой точки зрения, семья составляет первообраз государственного союза. В ней необходимость власти и подчинения вытекает из естественного положения сторон: это – отношение, которое установляется самою природой. Даже по достижении совершеннолетия, когда человек становится на собственные ноги, остается нравственный авторитет, основанный на естественном чувстве и на благодарности за все полученные дары, за жизнь, за заботы, за воспитание. А уважение к нравственному авторитету составляет один из важнейших элементов во всякой общественной жизни, носящей в себе нравственные начала.
    Но и здесь государство большею частью оказывается бессильным. Юридический закон дает только внешнюю форму; существенно наполняющее эту форму нравственное содержание. Официально, отцовская власть может признаваться в самых широких размерах, а дети могут быть совершенно избалованные. Все дело в том, как эта власть прилагается. Самая строгость может иметь совершенно обратное действие. Если она не поддерживается нравственным авторитетом, если дети не видят в ней выражения высшего нравственного порядка, которому они по совести обязаны подчиняться, она, вместо привычки к повиновению, порождает только внутреннее негодование, и это отражается на всей последующей жизни. Возмущаясь против семейной власти, не признавая в отце нравственного руководителя, дети точно так же относятся и к общественному быту. Молодое поколение порывает всякую связь с предшествующим; оно считает себя гораздо выше отцов и чувствует в себе призвание изменить весь существующий порядок, установив его на новых началах. Вместо того, чтобы следовать преемственному развитию жизни, оно становится революционным. Подобные явления происходили у нас на глазах.
    С другой стороны, домашняя свобода далеко не всегда рождает привычку к свободе политической. Последняя немыслима без строгого подчинения закону, а где это подчинение не развилось с ранних лет, там, вместо свободы, является распущенность, которая, делает человека совершенно неспособным в политической жизни. Домашняя свобода, не сдержанная нравственным авторитетом, есть свобода влечений, привычка исполнять всякие прихоти, а политическая свобода требует, напротив, постоянного самоограничения, неослабного действия воли, воздерживающей личные стремления и направляющей их к общему благу. Отсюда истекают требования от домашнего воспитания, к которым мы возвратимся ниже.
    При всем своем высоком значении для человека и для общества, семья есть союз преходящий. Со смертью родителей она распадается; дети становятся самостоятельными и сами основывают свои семейства. Но отношения естественного родства через это не исчезают; они образуют связь между людьми, происшедшими от одного корня. Семейство, разрастаясь, переходит в род. Эти две различные формы кровного союза не следует смешивать. Обозначение их одним именем (например la famille) нередко ведет к значительной путанице понятий(19) Родовой союз проходит в своем историческом развитии через различные фазы. Наибольшее значение он имеет на низших ступенях, при господстве кровных отношений. Первобытные мелкие племена живут родами. Каждый род составляет обособленную единицу, которая управляется сама собой и не подчиняется общей власти. Этот быт характеризуется существованием родовой мести. Мы находим его у многих народов. Таково было состояние славян в IX веке: «живяху кождо с своим родом и на своих местех, владеюще кождо родом своим». Такие родовые единицы представляли до недавнего времени и шотландские кланы. Можно найти их и в настоящее время у диких народов. Высшую ступень составляет подчинение родов племенному единству. Так живут многие кочевые племена. Племя разделяется на колена, колена – на роды. Везде властвуют старшие. Когда племя делается оседлым и организуется в государство, это устройство сохраняется. Роды составляют постоянные единицы, из которых слагается государство. Если они селятся отдельно, они образуют общины, более или менее тесно связанные между собой. Правление лежит в руках родовых старшин. Около рода, под властью старшины, группируются клиенты и рабы, принадлежащие к подчиненным племенам. Отсюда развивается аристократия старейшин, которая является преобладающею силой в государстве. Такое устройство мы встречаем у греков, у римлян, у мадьяр. Опираясь на естественные связи и вековые обычаи, оно имеет необыкновенную прочность и представляет значительные преграды развитию центральной власти, а вместе уравнению классов и всяким политическим нововведениям. Однако развитие личности неизбежно ведет к ослаблению этих первобытных отношений. Со своей стороны государственная власть, имея ввиду интересы масс, стремится к разрушению родового порядка и к замене его разделением народа на классы и по месту жительства. Так, в Риме, Сервий Туллий, рядом с собранием по куриям, которое основано было на родовом устройстве, установил собрание по центуриям, с разделением народа на имущественные классы. Впоследствии, с развитием демократии, явились и собрания по трибам, то есть, по месту жительства, где уже совершенно устранялось родовое начало. В Афинах Клисфен, в видах упрочнения демократии, произвел совершенно новое деление народонаселения. Прежде афинский народ, на основании племенного устройства, разделялся на четыре филы; каждая фила, в свою очередь, делилась на три фратрии; каждая фратрия заключала в себе тридцать родов. Это деление имело отчасти и географический характер, ибо первоначально колена и роды селились особо. Клисфен сделал совершенно новое географическое разделение, которое разрушало прежнюю связь, опиравшуюся на кровное родство, и заменяло ее связью по месту жительства. Вместо четырех фил учреждены были десять; каждая из них разделялась на пять навкрарий, а каждая навкрария – на десять дем. Этою реформою родовой аристократии нанесен был смертельный удар. Точно также в Венгрии Стефан Великий подорвал владычество аристократии, заменив родовое деление географическим. Но потеряв прежнее значение в политическом строе, родовое начало сохранилось в области гражданской, а через нее оно удержало свое влияние и на государство. И тут оно явилось поддержкою аристократического элемента. Преемственность богатства и общественного положения повела к противоположению богатых и знатных родов темной массе. С переходом к сословному порядку эта противоположность получает юридическую организацию. Разложение государства, которое в средние века доходит до полного уничтожения политической связи, выдвигает частные общественные силы. Общество распадается на мелкие союзы, которые группируются около частных интересов. Среди этих частных сил получает значение и род, как естественная единица. Вследствие этого установляется родовая собственность, признается родовое старшинство. Сама общественная власть, управляясь началами частного права, становится собственностью правящего рода. Чем ниже стоит общественный быт, чем ближе он к первобытному порядку, чем меньше в нем развиты общие интересы, тем большее значение имеют в нем эти физиологические отношения. Родовыми счетами определяется устройство общественного союза; от них зависит его единство или распадение; ими определяется положение человека в обществе и его отношения к другим. Таков был характер всей русской истории в средние века, до возникновения Московского государства. И в этом порядке признание родового старшинства дает обществу аристократический строй. Правящим классом являются аристократические роды. Таковы были западные феодалы, таково же было и древнерусское боярство с его местническими счетами. Отсюда та борьба, которую вели против них и западные и русские государи. С переходом сословного строя в общегражданский общественное значение рода видоизменяется, но не исчезает. Здесь определяющим началом гражданского быта является свободное лицо с его стремлениями и интересами; но и свободные люди остаются связанными своими естественными отношениями. Семейство продолжает быть основанием всего общественного быта и проистекающая из него кровная связь между следующими друг за другом поколениями и расходящимися ветвями сохраняется как неустранимый факт; из них то и образуется род. Само государство зиждется на этом начале. То постоянное юридическое единство, которое составляет его сущность и которое делает из народа одно непрерывное целое, продолжающееся в течение веков, основано на естественной связи рождающихся друг от друга поколений, то есть, на родовом начале. Одна духовная связь не образует государства: народ может заимствовать от другого свое образование, свою религию, свои учреждения, и все-таки из этого не выходит государства. Надобно, чтобы юридическое единство покоилось на физиологической преемственности поколений. К этой связи могут примыкать и посторонние элементы; государства могут соединяться и разделяться по воле людей; но в основании лежит родовое начало. Государство не может от него отрешиться, не отрицая собственных основ. Отсюда неизбежное присутствие во всяком обществе аристократического элемента. Древность рода, его заслуги, сохраняющееся в ряде поколений материальное обеспечение, которым ограждается его независимость, вселяют к нему уважение и дают ему особое положение в общественной жизни. Это – явление мировое; оно идет через все формы гражданского быта. Но, конечно, для поддержания этого уважения необходимо, чтобы с физиологическою связью соединялась и преемственность духовных благ. Присущий всякому обществу аристократический элемент тогда только может образовать настоящую аристократию, когда он является носителем высшего образования, независимости духа и тех политических преданий, которые делают его способным занимать первенствующее место в государстве. Иначе аристократия обречена на падение. В Политике мы подробнее об этом будем говорить. Но не в одном только аристократическом сословии, а также в городском состоянии и в сельском родовое начало играет существенную роль. Торговые дома, идущие через целый ряд поколений, крестьянская собственность, передающаяся из рода в род, все это составляет прочные центры общественной жизни; это – центральные силы, около которых группируются другие. А из этой естественной группировки образуются те общественные связи, которые дают крепость всему государственному телу. Они составляют нравственную опору всякой разумной власти и всякого законного порядка. Они же составляют необходимое условие свободы. Мы видели, что чем меньше в обществе внутренней связи, тем необходимее установление независимой от него власти. А прочные общественные связи образуются около вырабатывающихся жизнью прочных общественных центров. Независимые и обеспеченные общественные положения составляют поэтому первую и необходимую опору политической свободы. К этому основному закону государственной жизни мы возвратимся еще не раз. Отсюда то явление, что политическая свобода всего ранее и прочнее развивается именно там, где либеральное движение примыкает к родовой аристократии. Сочетая в себе предания и независимость, аристократия, достойная этого имени, одинаково стоит за уважение к закону и за сохранение свободы. Она из своей среды выделяет людей, которые становятся во главе народа и образуют связь между массами и высшим сословием. Таковы были Валерии и Горации в Риме; таковы же виги в Англии. Отсюда устойчивость движения при самом широком развитии свободы. Но не в одной политической области родовое начало играет существенную роль. Оно в еще большей степени проявляется в области гражданских отношений. На нем основаны законы о наследстве, которые имеют неизмеримое значение для всего общественного и государственного быта. Начало наследственности вытекает из самого существа естественных союзов, которые основаны на том, что одни поколения сменяют другие, заступая их место и вступая во все их права. Поэтому семейное состояние, по естественному закону, переходит к детям, а за недостатком детей к родственникам. Когда род образует цельную единицу, он считается собственником совокупного имущества, которое распределяется по известным правилам между семьями и непрерывно переходит от поколения к поколению. Когда же эта связь слабеет вследствие развития личного начала и общественных отношений, семейство становится преобладающим союзом, а род является только его восполнением. Поэтому наследственное право определяется прежде всего семейным началом; только там, где последнее прекращается, выступают права родственников, по степеням родства. Однако и тут понятие о родовых имуществах не исчезает; оно остается в виде тех или других ограничений в передаче имущества. К этим физиологическим отношениям присоединяется и другое начало: право человека распоряжаться своим имуществом после смерти. На этом основано завещание. Это право, существующее везде, где признаются права человеческой личности, не может быть у нее отнято без оскорбления нравственного достоинства человека и духовного его естества. Мнение, будто человек имеет право распоряжаться своим имуществом только при жизни, а не после смерти, когда воля его перестала существовать, основано на полном непонимании духовной природы лица. Человек потому и есть человек, что цели его не ограничиваются, как у животных, настоящим днем или ближайшими потребностями, а идут на будущее, далеко за пределы его земного существования. И воля его тем более требует себе уважения, чем менее она определяется мимолетными влечениями страстей или впечатлениями окружающей среды. Поэтому завещание, выражающее волю человека для того времени, когда ему на земле ничего уже не нужно, всегда считалось актом священным. Не государство установляет это право; определяя законные формы завещания, государство признает только то, что лежит в природе человека, как духовного существа. Положительное право имеет и другую, высшую задачу: определить отношение выражающегося в завещании личного начала к правам, вытекающим из природы естественных союзов. В наследственной передаче имущества, как и во всякой другой, есть две стороны: передающая и получающая. Если умирающий имеет право распорядиться своим имуществом, то, со своей стороны, дети, даже помимо завещания, в силу семейного начала, имеют право на имущество умершего отца, а родственники, в силу родового начала, на имущество родича. На первом основано наследование по завещанию, на втором – наследование по закону. Отношение этих двух, ограничивающих друг друга начал может быть весьма разнообразное. От положительного закона зависит установление тех или других норм. Но определяя отношение прав детей и родственников к воле завещателя, государство не вправе само становиться на место родственников и присваивать себе большую или меньшую часть наследственного имущества. Те, которые видят в наследственном праве только произвольное установление власти, вводимое по соображениям общественной пользы или даже просто по предрассудку, признают за государством право, по своему усмотрению, ограничивать и даже вовсе отменять наследственную передачу имущества. Бентам предлагал ограничить наследование по закону в боковых линиях братьями и сестрами, а право завещания – половиною имущества. Милль, признавая, что из права собственности вытекает право завещания, но отнюдь не наследование по закону, предлагал ограничить последнее передачею детям только части отцовского имущества, достаточного для их содержания, а остальное обращать на общественную пользу. Само право завещания он считал нужным ограничить известными пределами, признаваясь, однако, что на деле исполнить это очень трудно. Социалисты, которые отрицают само право собственности, конечно, идут еще далее. Сен-симонисты на уничтожении наследства строили свой фантастический общественный порядок. Лассаль видел в наследстве только историческую категорию, которая должна исчезнуть с дальнейшим развитием жизни, ведущим, по его мнению, к полному поглощению частного общим. Эта последняя, крайняя точка зрения является не более как плодом односторонней диалектики, которая в прочных созданиях действительности видит лишь мимолетные явления, улетучивающиеся в общем процессе. Пока существуют люди, как физические единицы, пока поколения происходят друг от друга в силу физиологических отношений, одним словом, пока есть свободное лицо и семья, до тех пор личная собственность и наследственное право будут составлять незыблемую основу человеческих обществ. Все мечтания утопистов разбиваются о силу вещей, вытекающую не только из физического существования человека, но еще более из тех нравственных начал, которые лежат в природе человеческой личности и самых святых ее привязанностей. Отрицая наследство, государство отрицает собственные свои основы, ибо оно само зиждется на преемственности поколений и на наследственной передаче материального и духовного достояния одного поколения другому. Эта общая преемственность вся держится на частной, ибо не государство, а физические лица рождают детей. В семействе лежит корень всех наследственных отношений, а потому, отрицая их в частной сфере, государство разрушает собственный фундамент; оно становится зданием, висящим в воздухе. Таковым оно и является в мечтах социалистов. Государство не вправе не только отменить наследство, но и ограничить его в свою пользу, ибо оно не вправе присваивать себе то, что ему не принадлежит. Такое притязание противоречит и юридическим и нравственным требованиям. Как государство не рождает детей, так оно не накопляет и семейного достояния, а потому не имеет на него никакого права. В качестве представителя правосудия, оно обязано оберегать это достояние от стороннего расхищения, а не участвовать в расхищении. Присвоение наследственного имущества государством есть ничем не оправданная конфискация, то есть, чистое и голое грабительство. Только когда нет наследников, государство может обратить в общественную пользу выморочное имущество, как никому не принадлежащую вещь; но и тут большее притязание могут иметь на него те мелкие корпоративные союзы, к которым принадлежит человек. Как же скоро есть родственники, хотя бы самые отдаленные, так наследие умершего принадлежит им, и никому другому. Этим началом, которое признается всеми законодательствами в мире, утверждается основное юридическое правило, что наследство есть учреждение частного права, а не публичного, и притом связанное с естественным происхождением людей. Отрицать это можно только при полной путанице понятий; видеть же в наследстве только историческую категорию значит совершенно не понимать самых коренных оснований человеческого общежития. Поэтому нельзя признать правильными и налоги на наследство, в особенности прогрессивные. В Общем Государственном Праве было изложено истинное существо государственных налогов. Оно состоит в праве государства требовать от граждан соразмерного с их доходами участия в общих расходах. Небольшой налог на наследство может рассматриваться как вознаграждение государства за юридическое охранение имущества при его переходе, что, как мы видели, может быть допущено. Но как скоро налог на наследство достигает тех пределов, где он становится тяжел для небольших состояний, так он теряет характер справедливости. В крупных размерах, особенно в прогрессивной форме, это ничто иное как замаскированная конфискация. Предлагающие эту меру, например Бентам, прямо признают, что этим имеется ввиду уравнение состояний. Но уравнение состояний путем грабежа есть нечто такое, что совершенно противоречит существу и требованиям государства, как представителя правды на земле. Регулируя путем закона наследственный переход имущества, государство может, однако, иметь ввиду и общественную пользу; но оно делает это не присвоением себе чужого достояния, а установлением тех норм, которыми определяется раздел имущества между наследниками. Это имеет громадное значение для всего общественного быта. Переход нераздельного имения к старшему в роде ведет к сосредоточению богатства в немногих руках и к утверждению аристократического строя; напротив, равный раздел между детьми способствует дроблению имуществ, а с тем вместе ведет к развитию демократии. Ничто так не содействовало упрочению во Франции гражданских результатов первой революции, как установленный Гражданским Кодексом равный раздел наследства. Важное значение имеет при этом больший или меньший простор, который предоставляется воле завещателя. В Англии, существовавшее веками право первородства ныне отменено, ибо, при полной свободе завещаний, оно сделалось излишним. Всякий завещатель установляет для своего имения субституцию, определяющую переход его на несколько поколений, а когда она прекращается, новое поколение возобновляет ее на тех же основаниях. Так согласуется воля завещателя с правами нарождающихся поколений. На европейском континенте, к свободе завещания взывают защитники аристократического строя, и в этом требовании бесспорно заключается значительная доля истины. Это явствует из того, что при определении норм наследственного права государство должно принять в соображение не только права наследников, но и права передающего наследство. Со стороны первых, чистое начало справедливости заключается в равном разделе имущества; но со стороны отца семейства, рядом с этим, является естественное желание устроить и упрочить свое семейное гнездо, по крайней мере, на несколько поколений. Сохранение в роде домашнего очага имеет глубокие корни в человеческой природе. Оно связано с самыми священными чувствами человека, с семейными преданиями, с воспоминаниями детства, с уважением к могилам отцов, с привязанностью к родному гнезду, одним словом, с тем, что всего дороже человеку и что составляет нравственную жизнь семьи. Отец семейства, вполне сознающий свои нравственные обязанности, основывает и устраивает свой дом не для своего только мимолетного удовольствия и даже не для удобств ближайшего наследника, а в надежде, что на многие поколения здесь установится нравственный центр семейной жизни и сохранится живая память о нем и о всех ему близких. Высокое значение семьи и семейных преданий для всего общественного и государственного быта, те глубокие нравственные связи, которые установляются ими между людьми, должны побуждать законодательство поддерживать подобного рода учреждения. Только преувеличенный демократический индивидуализм или потребности борьбы с устаревшим порядком могут отвергать их безусловно. Невыгодная их сторона состоит в том, что в них один из наследников получает большее или меньшее преимущество перед другими. Это жертва, которая приносится непрерывности семейной связи и сохранению из рода в род семейных преданий. Задача и тут состоит не в том, чтобы устранить одно начало во имя другого, а в том, чтобы сочетать их, примиряя сохранение семейного достояния с правами наследников. Но это сочетание не может быть произведено положительным законом, который не в состоянии уловить бесконечное разнообразие жизненных обстоятельств. Решающий голос в этом деле может иметь только любовь отца семейства, который, устраивая свой дом, заботится и о судьбе своих потомков. Законодатель же не должен запирать двери этим естественным и глубоким человеческим стремлениям, которые связаны с тем, что есть лучшего в жизни, и уносят цели человека далеко за пределы его мимолетного земного существования(20)
    Окончательно все тут зависит от нравов, ибо воля завещателя определяется господствующими нравами. В Риме, эта воля была безгранична; отцу семейства предоставлялось право распоряжаться своим наследием по усмотрению. Uti legassit, ita jus esto. Но в течение веков этим правом пользовались для блага семьи. Только при разложении старинных нравов потребовались законодательные ограничения. В Северной Америке, та же свобода завещаний, которая в Англии ведет к установлению субституций, способствует, напротив, равному разделу имуществ. Сам закон бессилен против господствующих нравов. Замечательный пример в этом отношении представляет закон о маиоратах, изданный Петром Великим для русского дворянства. После немногих лет он был отменен, потому что коренным образом противоречил воззрениям и обычаям высшего сословия. В частной сфере, менее нежели где-либо, государство является всесильным. Если оноидет наперекор господствующим понятиям, оно натыкается на непреодолимые затруднения и окончательно подрывает собственные основы. В новом государстве в особенности, коренное различие этих двух областей, политической и гражданской, должно быть основным началом всякой здравой политики. Тут есть широкое поле для свободного взаимодействия, но неуместно насильственное вторжение одной сферы в другую.
    Наследственное право, установляющее переход имущества от одного поколения к другому, связано со всем экономическим бытом. Оно приводит нас к рассмотрению последнего.
    КНИГА ТРЕТЬЯ. ЭКОНОМИЧЕСКИЙ БЫТ
    ГЛАВА I. НАЧАЛО ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
    Деятельность человека в экономической области состоит в покорении природы и обращении ее сил и произведений на удовлетворение человеческих потребностей. Для этого необходимо: 1) усвоение сил и произведений природы, с целью обращения их на пользу человека; 2) такое преобразование этих сил и произведений, которое делало бы их полезными для людей. Первое составляет необходимое условие всякой экономической деятельности, второе составляет содержание этой деятельности.
    Все, что служит целям человека, составляет для него известный интерес. Подчинение себе предметов материального мира есть интерес материальный. Поэтому руководящее начало экономической деятельности есть материальный интерес. Усвоенные и преобразованные им вещи человек может затем обратить на всякие цели, как материальные, так и духовные; он может употреблять их на себя и на других, пользоваться ими хорошо или дурно. Но первое дело состоит в том, чтобы усвоить себе вещи и преобразовать их так, чтобы они могли быть полезными человеку. В этом именно состоит экономическая деятельность. И в этом нет ничего предосудительного, ибо человек есть физическое существо, призванное действовать в материальном мире и пользоваться ими для своих потребностей; иначе он не мог бы существовать. Покорение природы составляет требование самого духовного его естества. Дух возвышается над материальным миром именно тем, что он ставит его в служебное к себе отношение. Это составляет призвание человечества на земле. Предосудительною эта деятельность становится лишь тогда, когда из-за нее забываются высшие, духовные интересы, когда из служебной она делается первенствующею. Но исправление этого недостатка не есть дело экономической деятельности, которая, покоряя природу, исполняет свое назначение. Это составляет задачу высших духовных сил, религии, науки, искусства, нравственности. Преобладание в обществе материальных интересов оказывается тогда, когда эти высшие силы глохнут; но поднять их опять же не дело экономической деятельности, которая имеет значение служебное. Она ограничивается доставлением средств, предоставляя духовным силам руководить человека в употреблении этих средств. Покорение природы составляет только одну сторону человеческой жизни, ту, которая обращена на материальный мир. Другая, высшая сторона остается вне принадлежащей ей области.
    Исследование именно этой стороны человеческой деятельности составляет предмет экономической науки. Наблюдая явления и сводя их к общим началам, она старается определить те законы, которыми управляется эта деятельность. Но для достижения этой цели необходимо выделить посторонние элементы, которые в действительной жизни видоизменяют чисто экономические начала и отношения, также как физик, исследующий законы падения тел, устраняет все посторонние условия. По закону тяготения, все тела падают с одинаковой скоростью, но сопротивление воздуха делает то, что в действительности эта скорость весьма различна. По закону тяготения, тела падают вертикально к центру земли, но посторонние условия, например движение ветра, относят тела в сторону на более или менее значительное расстояние. Те же приемы употребляют и экономисты в исследовании экономических отношений. Они определяют те законы, которыми управляется свободное действие экономических сил; они исследуют и те преграды, которые поставляются этому действию принудительными человеческими установлениями; но им нет дела до внутренних побуждений человека, до того употребления, которое он делает из приобретенных им средств. Выводя законы, которыми установляются цены произведений, и условия, которые делают производство выгодным или невыгодным, они оставляют совершенно в стороне вопрос о том, работает ли добродетельный человек или порочный, имеет ли он ввиду личную корысть или нравственные цели. Все это они предоставляют моралистам. Отец классической политической экономии Адам Смит, исследовав законы народного богатства, рядом с этим выработал и теорию нравственных чувств. Он понимал, что это две разные области, которые следует строго различать.
    Между тем новейшие представители экономической науки, особенно в Германии, снова стремятся к смешению этих областей. Они в исследование экономических отношений вводят нравственные начала, в виде требований, существенно изменяющих характер и свойства первых. Такую постановку вопроса нельзя не признать принципиально ложной и противоречащей истинно научной методе. Нравственная политическая экономия столь же мало имеет смысла, как и политическая экономия религиозная или эстетическая. В действительности, человек, как цельное существо действует под влиянием разнообразных побуждений, но каждый разряд побуждений, с принадлежащею ему областью деятельности, должен быть исследован особо. В природе точно также действуют разнообразные силы, но каждая из них изучается отдельно от других. Физика не смешивается ни с химией, ни с минералогией, ни с ботаникой. Реальная связь различных областей человеческой деятельности, без сомнения, требует научного изучения их отношений; они должны быть связаны в науке, так же как они связаны в жизни. Но связать не значит смешать. Менее всего можно допустить, внесение в экономическую науку неопределенных нравственных требований и совершенно поверхностных взглядов на право и государство, не опирающихся ни на какие научные данные. Определить, связь различных начал в человеческом общежитии можно лишь на основании точного исследования не одной только экономической науки, но также и права, нравственности, религии, государства. Каждой области должно быть указано подобающее ей место и значение в совокупном объеме человеческих отношений; только тогда можно установить и взаимную их связь. Именно это и составляет задачу науки об обществе, которая является, таким образом, как бы фокусом, в котором сходятся различные отрасли знания, касающиеся человека. Но без предварительного исследования отдельных областей она будет висеть в воздухе или представит только хаотическую смесь разнородных начал без всякой внутренней связи. Синтез имеет научное значение лишь тогда, когда он опирается на научный анализ.
    Интерес, который служит руководящим началом экономической деятельности, есть интерес действующего лица. Таковым может быть, как физическое лицо, так и юридическое. Государство имеет свои материальные интересы, ибо оно нуждается в материальных средствах для своей деятельности. Такие же интересы имеют и те мелкие союзы, в которые группируются люди. Но так как вся работа в покорении природы производится физическими лицами, то основным началом экономической деятельности является личный интерес. И тут опять нет ничего противоречащего нравственным требованиям. Пока личный интерес держится в своих пределах, не нарушая чужого права и не посягая на интересы общественные, он имеет полное и законное право на существование. Защитники социалистических мечтаний стараются выставить существующий экономический порядок, основанный на личном интересе, как явление эгоизма, которое следует отрицать во имя нравственных начал. Но все это не более как пустая риторика. В экономической сфере дело идет не о внутреннем настроении человека, не о нравственной проповеди, а об отношениях к материальному миру. Если человек есть лицо, то у него есть и личные интересы, и если это лицо призвано действовать в материальном мире, то у него необходимо есть и материальный личный интерес, руководящий его материальною деятельностью. Это мировой факт, вытекающий из самой природы вещей, против которого бессильны всякие декламации. Отрицая личное начало, превращая лицо в страдательное колесо громадной общественной машины, утописты не только хотят сделать людей вовсе не такими, какими они созданы Богом, но они подрывают самые основания права и нравственности, которые вытекают из природы человека, как единичного свободного существа. Без внешней свободы нет права, без внутренней свободы нет нравственности. А свобода и есть то личное начало, которым человек руководится в своих отношениях к материальному миру. Человек сам полагает себе цели, сам выбирает для них средства, сам удовлетворяет своим потребностям, и в этой деятельности он должен быть огражден от всякого посягательства, как со стороны других лиц, так и со стороны общества. И право и нравственность одинаково требуют, чтобы ему присвоивались плоды его труда и обеспечивалось то, что им приобретено, а в этом и состоит тот личный интерес, который он преследует в своей экономической деятельности. Это – требование не эгоизма, а справедливости, воздающей каждому свое.
    Однако интерес единичного лица, проявляясь в материальном мире, не остается разобщенным с таковыми же интересами других лиц. Общество, как мы видели, представляет взаимодействие единичных особей; из этого взаимодействия вытекают отношения, в силу которых интересы людей переплетаются между собою. Прежде всего, при усвоении внешней природы, необходимо разграничить то, что принадлежит одному и что принадлежит другому. Это составляет задачу права. Затем, из взаимодействия единичных особей вытекают два начала, которыми определяется вся экономическая деятельность людей, именно: разделение труда и соединение сил. Сама жизнь учит человека, что прилагая собственный труд к удовлетворению всех своих потребностей, он достигает весьма немногого. Напротив, ограничивая свою деятельность известною отраслью и снабжая своими произведениями других, взамен чего он получает от них то, чего ему недостает, он может добиться несравненно больших результатов. С другой стороны, крупные работы, необходимые для покорения природы, не под силу отдельному человеку; нужно соединение многих. Отсюда новый источник взаимодействия: являются совокупные интересы многих лиц. Таким образом, собственный личный интерес побуждает человека соединяться с другими и ограничивать свою деятельность известною отраслью при живом обмене произведений. Отсюда возникает переплетение интересов и взаимная зависимость единичных деятелей, из которой образуется экономическое общество. Это и есть та сторона общественной жизни, которая обращена на покорение внешней природы. Но эта взаимная зависимость, проистекающая из разделения труда и соединения сил, не делает из экономического общества нечто цельное и единое, владычествующее над частями. Мы уже видели, что все уподобления общества физическому организму основаны на фантастических аналогиях и пустых метафорах. Экономическое общество остается живым взаимодействием свободных единиц, которые собственным личным интересом побуждаются к разделению труда и соединению сил. Свободное лицо избирает себе известную отрасль деятельности и вступает в соглашения с другими не потому, что этого требует от него фантастическое общество, а потому, что оно находит это для себя выгодным. Ничего другого явления нам не представляют и ничего другого не указывает нам здравый рассудок. В этой области представление целого, владычествующего над частями, ничто иное как праздная фантазия. Это представление заимствовано из сферы политической. Государство действительно есть целое, владычествующее над частями; но оно имеет свои задачи и свое призвание. Оно строится над частною сферою, а не поглощает последней в себе. Государство не распределяет занятий между гражданами и не соединяет людей в частные предприятия: его цель состоит в охранении права и в управлении совокупными интересами народа, что именно и требует господства целого над частями.
    Это живое взаимодействие лиц управляется известными законами, в значительной степени независимыми от человеческого произвола. Где есть взаимодействие, там есть и общий закон, определяющий отношение действующих сил. Человек, как свободное лицо, может совершать те или другие действия, но последствия этих действий и вытекающие из них отношения часто от него не зависят. Они определяются силою вещей, свойствами тех элементов, с которыми он имеет дело. Это относится в особенности к деятельности, обращенной на материальный мир. Человек может покорить себе природу, только сообразуясь с ее законами, иначе его деятельность останется бесплодною. Он волен построить какую угодно машину, но если она построена не согласно с неизменными законами механики, она не пойдет. То же относится и к экономической области. Человек волен начать какое угодно предприятие, но часто не от него зависит, будет ли оно выгодно или нет. Результат в значительной степени определяется общими условиями, в которых личная воля играет наименьшую роль. Это относится не только к отдельным лицам, но и к самому государству. Всемогущее правительство может выпустить сколько угодно бумажных денег; не от него зависит поддержание их курса. Чрезмерные выпуски ведут к неизбежному падению их цены. Тут есть сила вещей, против которой бессильна всякая власть.
    Исследование этих общих условий промышленной деятельности составляет задачу экономической науки.Отсюда выводятся экономические законы, отличные от законов юридических. Последние установляются волею человека, первые вытекают из силы вещей; одни определяют формальную сторону человеческой деятельности, другие ее содержание, в значительной степени зависящее от тех фактических условий, в которые она поставлена.
    Однако и юридический закон имеет существенное влияние на экономическую деятельность. Ограничивая свободу путем принуждения, он отчасти определяет само содержание и направление деятельности. В крайнем случае, он может даже совершенно уничтожить свободу человека, подчиняя его всецело воле другого. Для раба побуждением к работе служит уже не личный его интерес, а интерес хозяина, действующего путем принуждения. Именно это явление представляется нам на первоначальных ступенях человеческого развития.
    Мы видели, что гражданский порядок, в своем историческом движении, проходит три последовательные ступени: порядок родовой, сословный и общегражданский. В каждом из них установляются своеобразные отношения юридического закона к экономическому быту. Первый основан на рабстве, второй на крепостном праве, в третьем господствует свобода. Из этих основных начал вытекают различные, как юридические, так и экономические последствия.
    При существовании рабства закон вовсе не вмешивается в отношения господина и раба. Последний рассматривается как простое орудие, которое всецело состоит в воле хозяина. Только когда нужно вынудить повиновение и частная власть оказывается недостаточною, прибегают к помощи общественной власти. Но если в отношении к рабу воля господина всесильна, то в отношении к государству она подвергается существенным ограничениям. В родовом порядке, при смешении гражданской области и политической, гражданин является не частным человеком, а прежде всего служителем государства. Поэтому и экономические его отношения регулируются с точки зрения публичного права. Роды составляют постоянные единицы, из которых слагается государство. Они наделяются землею и строго определяется порядок перехода имуществ. Охраняя свободу граждан, как служителей государства, закон вмешивается и в гражданские обязательства. Отсюда законы о росте, имевшие целью препятствовать вступлению свободного гражданина в кабалу к другому. Государство в этом отношении шло так далеко, что оно по своему усмотрению сокращало долги.
    Такой порядок вещей имел свое историческое и экономическое оправдание. Родовой порядок был колыбелью, в которой зародилась и воспиталась человеческая свобода. В основанных на нем классических государствах человек впервые освободился от тяготевших над ним теократических пут и создал свой собственный мир свободных общественных отношений. Государство являлось для него не извне наложенным ярмом, а живым организмом, которого он состоял членом. В родовых отношениях он находил крепкую опору, которая дозволяла ему стоять на своих ногах; они давали обществу и внутреннюю связь, составляющую условие свободы. Но для того чтобы над этою первоначальною патриархальною основой можно было воздвигнуть высший духовный мир, нужно было материальное обеспечение. Оно давалось покорением других племен, которые обращались в рабство. Гражданин мог всецело отдавать себя государству, только будучи рабовладельцем. Рабство одних было первоначальным условием свободы других.
    Это требовалось и самими экономическими условиями быта. На низших ступенях развития капитала почти нет, земли вдоволь, а труд ограничивается тем, что необходимо для скудного пропитания. В этом состоянии человек имеет ничтожные потребности; он не смотрит дальше настоящего дня и предан на жертву всем случайным невзгодам. Чтобы получить излишек, чтобы устроить прочный хозяйственный быт, нужно употребить принуждение. Рабство служило некоторого рода воспитательным учреждением, необходимым для того, чтобы приучить дикаря к труду, накопить материальные средства и тем достигнуть высшего благосостояния.
    Но если на первых порах экономического развития такой порядок вещей представляется естественным и необходимым, то он разрушается действием тех самых экономических сил, которые вызваны им к жизни. Накопление богатства с помощью насилия и рабства ведет к сосредоточению его в немногих руках, а с тем вместе к противоположению богатых и бедных. Мелкие поземельные собственники исчезают, не будучи в состоянии выдержать соперничество крупных рабовладельцев; они превращаются в пролетариев. Политика завоеваний, при непрестанных столкновениях с чужестранцами, усиливает это движение. Протиположение классов становится наконец господствующим началом всей общественной жизни. Это явление повторяется во всех древних республиках. Даже Спарта, при всей строгости законов, определявших размеры богатства и передвижение имений, не могла его избегнуть. В Афинах оно получает еще более резкую форму; в Риме, при мировом расширении его владычества, оно достигает ужасающих размеров.
    Между тем это противоположение классов неизбежно ведет к разрушению родового порядка, основанного на совершенно иных началах. Оно, в конце концов, подрывает само экономическое развитие, ибо рабский труд, при отсутствии всякого личного интереса, побуждающего к работе, далеко не дает того, что дает труд свободный. И чем больше количество рабов, тем менее их работа производительна. Крупные рабовладельческие имения, сосредоточенные в немногих руках, дают средства к роскошной жизни немногим богачам, но остальному населению не доставляют почти ничего, чем самым подрываются основы народного благосостояния. Латифундии погубили Италию, говорит Плиний.
    Выходом из такого положения может быть только ограничение рабства и превращение рабов в колонов. Это и совершилось в Римской Империи. С тем вместе родовой порядок окончательно разрушается и переходит в сословный.
    Последний, как сказано, основывается на крепостном праве. Тут зависимость уже не полная, а ограниченная. Вследствие этого является необходимость юридически регулировать все хозяйственные отношения, ибо они определяются не договором свободных лиц, а принудительными нормами. Поэтому регламентация экономического быта составляет отличительную черту этого общественного строя. Она требуется тем в большей степени, чем определеннее сами отношения. При широком развитии крепостного права, там где, как, например, еще недавно было у нас, рабочее население почти всецело отдается во власть хозяина, закон не имеет нужды вмешиваться в эти отношения. Но как скоро требуется оградить права подчиненных, так необходимо самым точным образом определить, что именно они должны дать или делать. Отсюда регламентация распространяется и на те мелкие союзы, которые образуются соединением свободных людей. При отсутствии общего права, установляющего форму свободных соглашений, все определяется частными привилегиями тех или других лиц. Отсюда размножение корпораций и цехов, заключающих в себе отдельные разряды лиц, каждый со своим особым привилегированным положением. Государство, которое образуется на основании этого общественного строя, входит сюда со своими требованиями и целями, что ведет к новой, сугубой регламентации экономических отношений. Там, где крепостное право не установилось само собой, государство его установляет, ибо высшее сословие, призванное служить государству, нуждается в материальном обеспечении, а последнее доставляется только принудительным трудом рабочего населения. Так именно было у нас. Точно так же, где не сложились цехи, государство их учреждает, ибо ему нужно устроить и сгруппировать рассеянные силы и направить их к общей цели. Это делается не во имя каких-либо произвольных измышлений или заимствований, а под гнетом обстоятельств. Сословный порядок, также как родовой, составляет необходимую историческую форму, через которую проходит общественное развитие; и он имеет свою внутреннюю логику, которая ведет к установлению известного общественного строя. Государство, еще не успевшее развить свой собственный организм, нуждается в этих мелких союзах, которые дают ему прочную основу и установляют в обществе внутреннюю связь. В них нуждается и гражданин, который находит в них крепкую опору для всего своего существования. В них развивается гражданское сознание, вытекающее из взаимного ограничения прав; развивается и привычка к труду определенному, составляющему специальное призвание человека. Можно сказать, что чем крепче организованы эти союзы, тем воспитательное их значение больше. Напротив, чем слабее внутренняя организация, чем меньше юридических определений, чем, вследствие того, произвольнее власть высших над низшими, тем менее в обществе вырабатываются твердые правила жизни и тем менее приобретается привычка к определенному труду. Тут все стремится расплываться вширь, а вследствие того является необходимость восполнить недостаток внутренней связи внешним действием власти. Это явление мы замечаем у нас.
    Но и сословный порядок, в свою очередь, разрушается действием воспитанных им экономических сил. Чем более развивается промышленность, тем менее она выносит юридическую регламентацию. Основное ее начало, то, которое вдыхает в нее жизнь и составляет главную пружину развития, есть, как мы видели, личный интерес. А личный интерес, истекая из человеческого самоопределения, требует прежде всего свободы. Именно этой потребности призван удовлетворить общегражданский порядок. Промышленным силам становится тесно в узких рамках юридической регламентации; они выбиваются на простор. Навстречу этим стремлениям идет и здравая экономическая теория. Могучим натиском этих двух факторов разбиваются все преграды и водворяется новый порядок вещей, который, установляя общее для всех формальное право, дает полный простор человеческой деятельности.
    В общегражданском строе установляются те отношения права к экономическому быту, которые вытекают из природы обоих. Мы видели, что здесь право достигает высшего своего развития. Оно является чистым выражением требований свободного лица в его отношениях к внешней природе и к другим людям. На первых основана собственность, на вторых договор. Это не произвольные формы, изобретенные человеком, а юридические начала, вытекающие из существа вещей, а потому существовавшие всегда и везде, но здесь получающие полное приложение. То же относится и к экономической области. Присущее ей начало личного интереса является выражением свободы человека в его отношениях к материальному миру. И это начало, вытекая из внутренней природы лица, всегда и везде составляло движущую пружину экономической деятельности, но в общегражданском строе оно становится всеобщим и владычествующим. Все искусственные преграды падают и человеческой деятельности открывается самое широкое поприще. Таким образом, начала, составляющие истинную норму обеих сфер, совпадают, и отношения установляются вполне правильные. Правом определяется формальная сторона внешней свободы человека, а экономическая деятельность дает ей содержание.
    Из этого не следует, однако, что с установлением такого порядка водворяется всеобщее благоденствие, а следует только, что всякие дальнейшие экономические успехи возможны лишь на этой почве.
    Первые шаги человека требуют принуждения; но высшие ступени достигаются не внешнею регламентациею, а внутренним развитием действующих сил. Именно для такого развития общегражданский порядок создает все нужные условия: он открывает человеку полный простор для проявления всех его способностей. И точно, результаты получаются изумительные. Покорение природы есть дело всей истории человечества; но никогда оно не совершалось в таких громадных размерах и с такою быстротой, как именно в наше время, когда человеческим силам предоставлена полная свобода. Только при этом условии возможно самое широкое и плодотворное применение обоих начал экономического производства, разделения труда и соединения сил; и то и другое, под влиянием личного интереса, совершается наиболее выгодным образом. И надобно заметить, что мы стоим только в начале предстоящего нам пути. К чему приведет дальнейшее материальное развитие человечества при свободном действии экономических сил, невозможно даже предвидеть.
    Не менее обширное поле предстоит и законодательной деятельности. Чем выше экономическое развитие, чем сложнее и оживленнее отношения, тем большего совершенства достигают общие условия экономической деятельности, которые, принадлежа к области совокупных интересов, естественно, находятся под управлением государства. Таковы монетная система, пути сообщения, почты, телеграфы. При сложности переплетающихся интересов необходимо и установление общих распорядков, ограждающих лица от вредных влияний, которые отдельное лицо не в состоянии контролировать. В этом отношении, законодательство призвано восполнять недостатки экономической свободы; это составляет одну из существенных забот административной политики. Как далеко государство может идти в этом направлении, не стесняя свободного действия экономических сил, это зависит от разнообразных фактических условий и прежде всего от свойства самих этих сил. Чтобы определить в этой области отношения государства к обществу, надобно знать, как действуют эти силы, предоставленные самим себе. К этому мы теперь и обращаемся.
    ГЛАВА II. ПРОИЗВОДСТВО
    Производством в самом обширном смысле можно назвать всякую работу, направленную на удовлетворение человеческих потребностей. Это понятие прилагается к духовной деятельности так же, как к материальной. Ученая книга, картина, статуя, суть произведения человеческого ума и таланта; но они имеют целью удовлетворение духовного. Экономическое же производство есть то, которое обращено на материальные нужды. Однако и духовная деятельность имеет свою экономическую сторону: книга и картина продаются и покупаются; полученная за них плата служит для удовлетворения материальных потребностей производителя. Но здесь эта цель косвенная; не она имеется ввиду ученым, исследующих истину, или художником, вдохновляющимся образом красоты. Поэтому, когда говорят об экономическом, или хозяйственном производстве, то имеется ввиду действие экономических сил, направленных главным образом на удовлетворение материальных потребностей человека. Только оно составляет предмет исследования экономической науки.
    В самой экономической области понятию о производстве можно придавать более или менее широкое значение. Оно или ограничивается производством вещей, служащих для потребления, или простирается на всякое полезное действие. Последнее точнее, ибо во всяком производстве есть множество полезных действий, которые не оставляют по себе вещественного следа. Таков, например, подвоз материалов для фабрики, посредничество при закупке этого материала и т. п. Все это входит в состав производства, как необходимое его условие. С этой точки зрения, купец, доставляющий товар тем, которые имеют в нем потребность, является таким же производителем, как и работник, который добывает материал из недр земли, или фабрикант, который дает ему обработанный вид. Все это действия, умножающие полезность предмета, который тогда только может служить человеку, когда он находится у него под руками. В этом смысле разделение экономических деятелей на производительных и непроизводительных лишено значения. Непроизводительно только то, что бесполезно.
    Такое понятие о производстве тем более соответствует существу дела, что всякое производство, по самой природе вещей, состоит единственно в совершении известных передвижений. Работа, в механическом смысле, есть именно произведенное известною силой передвижение. Это относится к силам природы так же, как и к труду человека. Материя не создается и не уничтожается, а только принимает различные формы, путем соединения и разделения. В этом состоит все действие механических и органических сил. Но в этом отношении природа имеет громадное преимущество перед человеком. Она производит такие тончайшие сочетания и разделения материи, которые совершенно недоступны грубым приемам человеческого труда. Свет, теплота, электричество, химические силы делают то, что не в состоянии даже усмотреть человеческий глаз, не только что произвести человеческая рука. Еще менее человек властен заменить своим трудом действие органических сил. Вся его деятельность ограничивается механическими передвижениями. Он может своими руками, хотя в несравненно меньших размерах, сделать то, что делает ветер или пар, но он не в состоянии произвести ни одного растения, ни одного животного. Вся его задача заключается в том, чтобы поставить силы природы в такие условия, при которых они могли бы действовать сообразно с его целями.
    Этот громадный перевес естественных сил над всем, что может совершить человек, привел физиократов к убеждению, что, в сущности, производительны только силы природы, которые одни дают человеку все нужное для удовлетворения его потребностей. Поэтому они главное значение в экономическом производстве придавали земле. По их учению, весь доход общества получается от земли. Однако более строгий анализ не замедлил обнаружить всю односторонность этого взгляда. Адам Смит неопровержимым образом доказал производительную силу человеческого труда. Дело в том, что силы природы, сами по себе взятые, едва в состоянии доставить человеку самое скудное пропитание; только труд обращает их на пользу человека и заставляет их служить его целям. Труду, поэтому, принадлежит первенствующее значение в произведении полезностей.
    Из этого не следует, однако, что экономически производителен один труд, как полагают некоторые экономисты, а за ними и все социалисты. Будучи обращены на пользу человека, силы природы не перестают действовать и производить полезные для него предметы. Человек своим трудом все-таки не в состоянии их заменить. Он пашет землю и кладет в нее семена; но затем рост этих семян и получение из них более или менее обильной жатвы зависят от совершенно недоступных его влиянию климатических условий: от света, теплоты и дождя. Он может приручить животных и дать им возможность размножаться, но само размножение производится не им. Усвоенные им силы природы дают ему новые произведения, удовлетворяющие его потребностям. Сама работа его рук может быть заменена естественными силами. В первобытном хозяйстве люди молотят хлеб цепами; но та же полезная работа может быть произведена водою или паром. Если в первом случае мы считаем труд производительным, то и во втором мы не можем отрицать этого свойства у заменяющей его силы природы. Невозможно поэтому утверждать, что полезность придается произведениям единственно трудом. Если в двух разных местностях положено в землю одинаковое количество труда и умения, а в одной, вследствие неблагоприятных физических условий, урожай вышел скудный, а в другой обильный, то кто же произвел этот избыток богатства: природа или труд? Если на Юге родится свекловица, а на Севере нет, или один год она дает обильный процент сахара, а в других скудный, то кому сахаровары обязаны своим богатством?
    Ясно, что отрицать участие сил природы в экономическом производстве нет никакой возможности. Если производство, в конце кондов, состоит в совершении полезных передвижений, то это может делаться силами природы, точно так же, как и рукою человека, вследствие чего одно заменяется другим, и эта замена составляет одну из главных пружин промышленного развития. Где есть два фактора, надобно определить участие обоих, а не отвергать один в пользу другого, закрывая глаза на действительность.
    Еще меньше можно отрицать производительную силу третьего деятеля производства – капитала. Капитал есть произведение, обращенное на новое производство, следовательно, он представляет как бы накопленный труд. Отвергать его производительность значит отрицать производительность положенного на него труда, что очевидно нелепо. Конечно, никакому экономисту не могла прийти в голову подобная несообразность; но социалисты, не отступающие ни перед какою несообразностью, утверждают, что капитал ничего не производит, а только увеличивает производительную силу труда. Трудно понять смысл этого положения, которое изобретено, кажется, единственно затем, чтобы, пуская пыль в глаза, затемнить истинное существо дела. Конечно, капитал без труда мертв; но и труд без капитала бессилен. Если он производит более, нежели он мог бы производить сам по себе, то этот избыток очевидно производится участием в действии капитала. Нельзя даже сказать, что капитал является страдательным орудием в руках рабочего; часто бывает наоборот. В машине, как движущая сила, так и сама работа принадлежат орудию; а состоящие при ней рабочие имеют служебное значение. Паровой двигатель сам работает, а не увеличивает только производительность работы кочегара. Мельница мелет муку, а мельник только всыпает зерно. В машине действует сила природы, покоренная человеком и обращенная на его пользу. Но это покорение не есть дело рабочего, который служит при машине, а того, кто ее изобрел и построил. Плодотворная сила умственного труда, обращенная на будущее и осуществленная в капитале, дает последнему такую производительную силу, какой не имеет никакая физическая работа. Утверждать, что работа инженера, строившего машину, сама по себе непроизводительна, а служит единственно тому, чтобы делать более производительною работу кочегаров, можно только потеряв всякое уважение к здравому смыслу. Столь же нелепо утверждать, что участие капитала в производстве определяется его тратою. Если труд имеет способность производить более, нежели нужно для его поддержания, то капиталу эта способность принадлежит в несравненно большей степени. В этом именно состоит могущество мысли, заставляющей силы природы служить ее целям. Сам труд только с помощью капитала получает избыток.
    Очевидно, все это учение ничто иное как пустая декламация, изобретенная шарлатанством и подхваченная легкомыслием. А между тем все современное учение социалистов покоится на этой основе. Этою бессмыслицей двигаются массы, которых уверяют, что все произведения промышленности в сущности принадлежат им, что капиталисты, присваивающие себе значительную долю в произведениях, обирают рабочих. И миллионы людей, которых страсти возбуждены, а ум неспособен разобраться в тонкостях понятий, во имя этих бессмыслиц ополчаются на весь современный общественный строй и грозят ему разрушением. И что всего хуже, находятся люди, занимающиеся наукою, которые потакают этим нелепостям и стараются отыскать в них глубокий смысл. Нельзя не сказать, что такое явление свидетельствует о весьма невысоком состоянии современной мысли*(21)
    Существенное отличие труда от природы и капитала состоит в том, что он представляет деятельность свободно разумного существа, с которым поэтому нельзя обращаться как с простым орудием. Отсюда незаконность рабства и крепостного состояния. Как физическое существо, человек принужден работать для удовлетворения своих потребностей; но он делает это по собственному изволению, и если он соединяется для работы с другими людьми, то это делается не иначе, как на основании свободного договора. В этом внутреннем самопринуждении заключается нравственное значение труда, к которому мы возвратимся ниже. Но присутствием нравственного элемента не изменяется экономическое значение производимой работы. Совершается ли известное движение руками человека, или рабочим скотом, или наконец машиною, экономический результат будет один и тот же, в последних случаях даже гораздо больший, нежели в первом. На низших ступенях хозяйственной жизни, хлеб молотят цепами, затем машинами с конным приводом, наконец являются паровые молотилки. Значение молотьбы, как хозяйственного действия, через это не изменяется; но участие различных деятелей тут разное, а потому не одинаково и их участие в выгодах производства.
    Труд имеет еще и другое высшее значение. Он является руководителем всего процесса. Он ставит себе цели и заставляет природу служить человеческим потребностям. Но эта высшая роль принадлежит не физическому труду, имеющему служебное значение, а соображающей мысли и направляющей воле. Экономическая деятельность в полном ее составе состоит в соединении различных факторов и в направлении их к общей цели. Такое единичное сочетание экономических сил составляет промышленное предприятие. Во главе его стоит направляющая воля, которая является таким образом четвертым необходимым фактором производства. Она служит связующим началом всех остальных, а потому ей принадлежит верховное место. Все экономическое развитие страны зависит от предприимчивости ее жителей.
    Таковы четыре деятеля экономического производства: природа, труд, капитал и направляющая воля. Разберем их один за другим.
  4. Природа
    Мы уже рассматривали влияние природы на общественный быт. Положение страны, строение почвы, климат и произведения определяют и общее направление экономической деятельности. Человек может пользоваться окружающими его естественными силами, но он не в состоянии их изменить. Они кладут неизгладимую печать на самый его характер и на все его существование. Этим еще раз подтверждается значение сил природы, как самостоятельного фактора экономического производства.
    Но для того, чтобы пользоваться силами природы, чтобы сделать из них хозяйственное благо, нужно усвоить их человеку. Есть такие силы, которые, находясь в безграничном количестве, доступны всем и каждому, а потому не требуют усвоения. Таковы свет, солнечная теплота, воздух, сила ветра. Но другие существуют в ограниченном количестве; нередко нужно привести их в надлежащее состояние, для того чтобы они могли служить целям человека. Такова земля с ее водными потоками и ее произведениями. Каким же путем она усвоивается?
    Существует мнение, что земля дана Богом всему человеческому роду, а потому никто не имеет права владеть ею исключительно перед другими. Такое мнение не имеет ни малейшего, ни фактического, ни логического основания. Менее всего оно может признаваться теми, которые не хотят науку утверждать на религиозных верованиях. Но и при всякой точке зрения оно представляется чистою фантазией. Какое распоряжение сделал Бог относительно земли при создании человека, это никому не открыто. Без сомнения, человек, как разумное существо, призван владычествовать на земле. Это логически следует из свойств его разумной природы и фактически подтверждается всем существованием человечества. Но из этого ни логически, ни фактически не вытекает принадлежность земли человеческому роду, как целому, а не тем или другим лицам или союзам, которые приложили волю к ее усвоению. Человеческий род, как целое, есть безличный дух, который не имеет единичной воли, а потому не представляет лица способного быть субъектом прав и обязанностей. Отдельные же лица имеют право усваивать себе только то, что не принадлежит другим. Это – коренное начало, на котором зиждется все право. Человек, в силу духовного своего естества, властен наложить руку на вещи, никому не принадлежащие, ибо он имеет перед собою только материальную природу, которая должна ему подчиняться; но как скоро с вещью соединена воля человека, он обязан перед нею остановиться: на чужую волю он не имеет права посягать. Поэтому вновь нарождающиеся поколения получают от рождения лишь то, что им передается предками, и могут умножать свое достояние только уважая чужие права; ни на что другое они не могут иметь притязания. С точки зрения разбираемой теории, не только отдельные лица, но и сами государства не имеют права на землю, ибо этим исключаются другие народы, которые имеют на нее совершенно такое же право, как и они. Логически проведенное, это учение ведет к отрицанию всякого юридического отношения человека к земле, а вследствие того, ко всему окружающему его материальному миру, которому земля служит основой. Это чистый абсурд.
    Еще менее логической состоятельности имеет теория, которая право собственности на землю признает исключительно за государством. Тут мы встречаем уже совершенный произвол; ибо как скоро мы не присваиваем земли всему человечеству, так нет основания присваивать его той или другой части человечества. Если всякий человек имеет право на землю, то в силу чего одни народы исключаются другими? Если же всякому человеку не принадлежит такое право, то оно не принадлежит и всякому гражданину, а потому оно не принадлежит и государству, как представителю совокупности граждан. Излагая существо и цели государства, мы показали, что из природы его вовсе не вытекает присвоение ему земли как частной собственности. Неотъемлемо принадлежащее ему верховное территориальное право должно быть строго отличено от принадлежащего отдельным лицам права частной собственности. Первое определяется публичным правом, второе частным. Государство тем менее может предъявлять подобное притязание, что само оно позднейшего происхождения; оно является продуктом культуры, а культура предполагает уже упроченную частную собственность. Исторически, первоначальными земельными собственниками являются те первобытные патриархальные союзы, род и семья, которые в доисторические времена овладели никем не занятою землею. С распадением же родов и семейств естественными наследниками их являются отдельные лица, из которых они состоят, а отнюдь не государство, которое, воздвигаясь над этою частною сферой, имеет над нею только те права, которые требуются для удовлетворения совокупных интересов. Все, что выходит из этих пределов, есть только акт насилия, а не разумное требование.
    С строго юридической точки зрения, всякое право первоначально принадлежит отдельному лицу, ибо право есть определение воли, а воля, по природе, принадлежит физическому лицу. Юридическое же лицо является производным созданием юридического мышления, связывающего физические лица в одно мыслимое целое, которому присваиваются известные права во имя совокупных интересов. Но пользуясь своим правом, которое есть выражение его свободы, единичное лицо не имеет права посягать на свободу и права других. Свободная воля человека тогда только становится правом, когда она подчиняется общему закону, разграничивающему области, присвоенные отдельным лицам. Право есть взаимное ограничение свободы под общим законом. Это относится и к юридическим лицам. Как частные собственники, они могут присваивать себе только то, что не принадлежит другим, а как представители совокупных интересов, они в праве требовать от своих членов только то, что нужно для удовлетворения этих интересов.
    Эти начала прилагаются и к поземельной собственности. Всякое действующее в мире лицо, физическое или юридическое, имеет право присваивать себе то, что не принадлежит никому, но никто не имеет права присваивать себе то, что уже усвоено другими. Здесь, воля человека встречается уже не с природою, предназначенною к подчинению, а с чужою волей, которая должна быть уважена. Поэтому и государство имеет право присвоить себе только никому не принадлежащие земли; частные же земли оно вправе отнимать у владельцев лишь в силу общественной потребности, со справедливым вознаграждением. В области публичного права оно присваивает себе чужие области путем занятия или завоевания; но это относится к верховному территориальному праву, а не к частной собственности, которая должна оставаться неприкосновенною.
    Таковы чисто юридические начала, которыми определяется происхождение поземельной собственности. На этом основано право понятия. Экономическая деятельность прибавляет к этому новое начало – право труда. Человеку, как свободному существу, должны быть присвоены плоды его труда. Поэтому, если он приложил свою работу к никому не принадлежащей земле, если он привел ее в такое состояние, которое делает ее способною служить человеческим целям, то она принадлежит ему, и никому другому. Но он не имеет права прилагать свой труд к земле уже усвоенной другим, иначе как оказывая уважение чужой воле, то есть, по взаимному соглашению. Как всякое явление свободы, труд тогда только становится правом, когда он подчиняется общему закону и уважает права других.
    Этот экономический источник собственности совершенно уже недоступен государству, которое само не трудится, а только пользуется трудом физических лиц. Отсюда ясно, что единичное лицо имеет не только первоначальное, но и сугубое право на поземельную собственность. Оно присваивает себе землю, как потому что право занятия предшествует государству, так и потому, что оно в землю полагает свой труд. Затем все дальнейшее движение поземельной собственности совершается уже производным путем, в силу свободного договора или законного наследования. Дети получают достояние родителей, а если они хотят что-нибудь сами по себе приобрести, они должны делать это собственным трудом, или покупкою от других. Никто при рождении не обязан ничем их наделять. Свободный человек не получает надела, а приобретает землю сам. Таковы чистые начала права и экономической науки. Они могут видоизменяться только в силу исторических условий, которые делают человека крепостным и сохраняются как предание, даже при выходе из крепостного права.
    Именно эти условия существуют на низших ступенях общественного развития, в порядке родовом и сословном. Господствующее в них смешение областей, гражданской и политической, отражается особенно резко на поземельной собственности, которая в ранние эпохи, при малом развитии промышленности, составляет главную основу всего общественного быта. В родовом порядке, земельные наделы родов получают политическое значение, так как и сами роды имеют государственный характер. Развитие гражданских отношений разбивает эти преграды и дает передвижению собственности большую свободу. Но переход к сословному порядку опутывает ее новыми узами. В Римской Империи развитие колоната и эмфитевзиса связало ее больше прежнего. О свободной собственности тут нет речи. С утверждением сословного порядка эти начала достигают крайнего развития. В феодализме иерархически организованная поземельная собственность становится основанием общественных отношений. С возрождением государства на нее обращаются все повинности. Крепостная зависимость развивается во всех своих бесчисленных видоизменениях. Тут является и наделение крестьян землею со стороны помещика или государства. Они получают ее не как свободные люди, которые пользуются своим правом, а как невольщики, обязанные нести с нее принудительные тягости. Но и этот порядок, в свою очередь, оказывается бессильным против требований экономического развития. И он, наконец, разрушается напором новых экономических сил и уступает место общегражданскому строю.
    В последнем, как мы видели, чистые начала права и экономической свободы находят полное свое приложение. Ими управляется и поземельная собственность, там, где ее устройство не видоизменяется политическими соображениями. В экономическом отношении, свобода собственности имеет ту громадную выгоду, что земля переходит в руки тех, которые способны извлечь из нее наибольшую пользу, чем самым возвышается общее производство. При обилии непочатых еще естественных сил и скудости капиталов, часть естественных богатств превращается в деньги: это так называемое хищническое хозяйство, которое практикуется в промышленно мало развитых странах. Наоборот, когда земли становится недостаточно, а капитал обилен, земли переходят в руки капиталистов, которые одни в состоянии дать ей надлежащую обработку и получать с нее наибольшую выгоду.
    Этот двоякий процесс характеризует двоякого рода хозяйство, имеющее совершенно различное экономическое, а вместе и общественное значение: хозяйство экстенсивное и интенсивное. При обилии земель и малом количестве капитала и рук, главная выгода состоит в том, чтобы пользоваться естественными богатствами почвы. При таком направлении является стремление распространяться вширь, вести хозяйство в более или менее значительных размерах. Наоборот, когда земли становится мало, и почва, вследствие постоянной обработки, истощается, а капитал и рабочие руки, напротив, умножаются, является потребность сузить хозяйство и дать ему большую напряженность. Земле надобно возместить то, что у нее берется, и чем больше от нее требуется, тем больше приходится в нее вложить. Однако и это имеет свои экономические пределы. Вложение капитала в землю тогда только выгодно, когда оно окупается в цене произведений. Жатва не растет пропорционально вложенному капиталу, ибо действующие тут силы природы, с увеличением напряжения, дают все меньше и меньше; следовательно, все здесь зависит от хозяйственного расчета, который, в свою очередь, определяется ценой произведений и условиями рынка.
    Понятно, что государство не имеет ни возможности, ни призвания регулировать эти отношения. Всякий хозяйственный расчет есть дело личного интереса, который вследствие этого становится определяющим началом всей хозяйственной деятельности на известной ступени промышленного развития. Государство может только открывать кредит, строить пути сообщения и, главное, устранять препятствия. Но как должно всем этим пользоваться, это чисто дело хозяина и никого другого. При нерасчетливости сам кредит, открываемый государством, может быть источником разорения. Это хорошо знают русские помещики. Следовательно, во всей этой области личный интерес, по самому существу дела, является инициатором и руководителем, и это именно признается и узаконяется общегражданским порядком.
    При свободном передвижении поземельной собственности, сами собою установляются и различные ее размеры. Каждый из них имеет свои хозяйственные выгоды и присущие ему недостатки. Крупная поземельная собственность составляет принадлежность образованного и зажиточного класса, а потому она имеет все те экономические выгоды, которые проистекают от приложения к хозяйству капитала и образования. Но при обширном производстве хозяин очевидно не может вникать во все подробности; многое от него ускользает, а потому он не в состоянии извлечь из земли все, что она может дать. Мелкое хозяйство, напротив, имеет ту несравненную выгоду, что хозяин во все вникает сам и пользуется всем; но обыкновенно у него есть недостаток и в деньгах и в умении. При слишком большой дробности участков самое хозяйство становится затруднительным. Однако и тут принадлежащий семье клочок земли может служить существенным подспорьем при других занятиях. Средняя поземельная собственность соединяет в себе выгоды больших и малых; но в каких размерах и в какой форме она установляется, это опять зависит от свойства лиц, обладающих средним достатком, от существующих экономических условий и, наконец, от расчета. Иногда небольшому поземельному собственнику бывает выгодно продать свой участок крупному землевладельцу и сделаться у него арендатором, обратив весь свой капитал на производство. Именно это и произошло в Англии. Мелкие поземельные собственники превратились в фермеров, и это возвело английское сельское хозяйство на ту высокую ступень развития, на которой оно стоит. Новые экономические условия могут существенно изменить эти отношения. Ныне конкуренция непочатых еще стран, при дешевизне сообщений, порождает серьезный кризис в английском земледелии. Приходится сокращать посевы, ограничивать помещение капитала наиболее производительными почвами, исследовать новые способы хозяйства, что опять же может быть только делом расчета, то есть личного интереса.
    Если после всего этого мы спросим: какое же в экономическом отношении наиболее выгодное распределение поземельной собственности, то на это следует ответить: то, которое установляется само собой. Идеально можно, вместе с Рошером, признать наиболее выгодным совместное существование крупной, мелкой и средней поземельной собственности, с преобладанием, однако, средней величины; но тут есть столько разнообразных влияющих условий, что установить какое-либо общее правило нет возможности. Все окончательно зависит от способности людей расчетливо вести свои дела. Государство может давать какие угодно привилегии тем или другим разрядам лиц; если они не в состоянии стоять на своих ногах, все это будет напрасно: они не избавятся от разорения. В хозяйственной области, как и во всех других, прочность имеют только те силы, которые способны держаться сами собой, без внешней опоры. Это должно быть основным правилом здравой экономической политики. Поэтому и помощь следует оказывать только тем, которые могут и употребить ее на настоящее дело, на пользу не только себе, но и всему обществу.
    Однако задачи государства не ограничиваются экономическими отношениями. Мы видели, что для всего общественного и государственного быта в высшей степени важно существование прочных частных жизненных центров, в которых сосредоточиваются и семейные предания и общественные связи. Поддержкою аристократического строя служит крупная поземельная собственность; в демократическом строе такую же роль играет мелкая. Государство тем менее может иметь в виду одни экономические цели, что самый переход собственности из рук в руки определяется не одними хозяйственными соображениями. Наследство есть не экономическое, а юридическое начало, вытекающее из семейной связи. Регулируя его, государство имеет ввиду не только существенно важное его значение для экономического быта, но и указанные выше требования семейного начала и общественного порядка. Задача здравой политики, здесь, как и везде, заключается не в последовательном проведении одностороннего направления, а в соображении разнообразных требований жизни и в приведении их к тому результату, который согласуется с существующими условиями.
    К этому мы возвратимся еще ниже, а теперь перейдем к рассмотрению других деятелей производства.
  5. Труд
    Без приложения труда силы природы остаются втуне. Только труд обращает их на пользу человека. Отсюда первенствующее его значение в экономическом производстве. Сам капитал имеет своим источником труд.
    Как деятельность человека, обращенная на физическую природу, труд имеет две стороны: материальную и умственную. Одна состоит в произведении физических движений, другая – в направлении этих движений. Последнюю опять можно подразделить на два разряда: труд технический, который состоит в руководстве известными приемами, приспособленными к материальной цели, и труд административный, который состоит в направлении целой совокупности действий различных лиц к общей экономической цели. Эти различные стороны могут сочетаться, причем каждая из них может быть преобладающею. Отсюда различные формы и свойства труда.
    Мы видели, что в производстве окончательно все сводится к совершению известных физических передвижений. При покорении природы, эта форма труда составляет для человека первую и самую насущную необходимость. Высшее экономическое развитие ведет к тому, что многие из этих передвижений совершаются силами природы или нарочно устроенными для того машинами. Но каково бы ни было развитие, от самого человека всегда требуется значительная доля физического труда. Действие машин надобно поддерживать, силы природы надобно направлять посредством физических передвижений. Само расширение производства вследствие технических совершенствований ведет к тому, что при машинах требуется большее и большее количество рабочих рук. Поэтому огромное большинство человеческого рода всегда было и будет обречено на физический труд. Таков удел человека, как физического существа, призванного жить в материальном мире и пользоваться им для удовлетворения своих материальных потребностей.
    Между тем эта форма труда имеет чисто служебное значение. Само по себе, совершение физических передвижений отнюдь не делает еще труд производительным. Обезьяна, которая в басне катает бревна, подражая человеку, служит тому наглядным примером. Все дело в том, чтобы труд был надлежащим способом направлен к экономической цели, а это задача не физического, а направляющего труда, следовательно, не рабочего, а хозяина предприятия. Кочегар при машине не имеет понятия ни о техническом устройстве, ни о целях производства. Он делает только то, что ему указано. Таким образом, силою вещей, рабочие состоят в служебном отношении к хозяину. Этого требует, как характер их деятельности, так и призвание их в экономическом производстве. И чем шире предприятие, чем отдаленнее цели, тем более упрочивается это отношение. На низших ступенях, в мелких производствах, рабочий сам может быть вместе и хозяином. На высших ступенях, при машинном производстве, эти две деятельности более и более расходятся, ибо требуют совершенно различных способностей, приготовления и достатка. Развитие экономического быта ведет к специализации, а не к смешению призваний и занятий. Во всяком случае, физический труд, как таковой, всегда имеет назначение служебное. Рабочие при машине могут быть вместе хозяевами предприятия, но они являются таковыми в качестве пайщиков, то есть капиталистов, а не как рабочие.
    Это служебное значение физического труда ведет к возможности порабощения человека. Мы видели, что на низших ступенях общественного быта это составляет явление всеобщее. Родовой порядок зиждется на рабстве, сословный порядок – на крепостном праве. Но состояние порабощения противоречит природе человека как разумного существа. Поэтому, рано или поздно, основанные на нем общественные связи рушатся, и человечество приходит наконец к общегражданскому порядку, который, установляя начало всеобщей гражданской свободы, тем самым является завершением общественного развития.
    Этим утверждается и основное начало экономической деятельности – личный интерес. Признанием свободы труда провозглашается право человека работать не иначе, как по собственному внутреннему побуждению, ввиду собственного интереса. Конечно, человек может работать даром, на пользу других; но он делает это опять же по собственной воле: никто не вправе его к этому принудить. Главным руководящим началом экономической деятельности. во всяком случае остается достижение экономической цели, то есть, экономический интерес. Поэтому и свободное участие работника в достижении этой цели определяется его участием в этом интересе: отдавая свою работу, он имеет право на вознаграждение; ввиду этого он работает; оно составляет его личный интерес. И это есть именно то, что делает труд плодотворным. Человек работает усердно и дает все, что он способен дать, только тогда, когда он действует сообразно с своею природой, то есть по внутреннему побуждению, а не под страхом внешней силы. Только низшее качество и количество труда может быть вынуждено; высшее дается одною свободой. Дикаря можно принудить; но зато он и дает мало. Образованный работник трудится только по собственной воле, но зато он дает много.
    Этим присущим ему началом личного интереса не умаляется нравственное значение свободного труда. Напротив, только через это он получает нравственный характер. Нравственно то, что не вынуждено, а вытекает из собственных, внутренних побуждений человека. Экономический труд не есть только средство для удовлетворения физических потребностей; это нравственный долг человека, призванного действовать на земле. Всякий труд требует известного насилия над собою, и это внутреннее насилие есть нравственный подвиг, когда оно совершается с сознанием долга. Добровольное принятие на себя служебного положения и добросовестное исполнение сопряженных с этим обязанностей делает работника достойным уважения. В этом состоит святость труда. И когда с этим соединяется поддержание семьи и возможность не только устроить собственную жизнь, но и оказывать помощь другим, то понятно, что экономический труд является одним из самых высоких начал общественной жизни.
    Но всякое нравственное начало может быть извращено. Экономическая деятельность, которая руководится беззастенчивою корыстью, презирающею чужие права и вымогающею все, что можно, у неимущих, становится безнравственною. Точно также и служебный труд делается безнравственным, когда, вместо сознания долга, он превозносится непомерно, требует того, что ему не принадлежит, разжигается злобою и ненавистью ко всему, что стоит выше его. А к этому именно ведет современная проповедь социалистов. Она становится вдвойне отвратительною, когда это извращение всех нравственных понятий прикрывается личиною человеколюбия и общего блага. Если первые наивные утописты, вроде Сен-Симона и Фурье, действительно воодушевлялись дурно понятым стремлением к идеальному совершенству человеческого рода, то переходя в практику, особенно в руках Лассаля, Карла Маркса и их последователей, эти невинные утопии превратились в чистые орудия ненависти и вражды. Рабочим массам толкуют на всех перекрестках, что их обирают, что все плоды экономической деятельности принадлежат исключительно им, что современное общество, построенное на ложных началах, должно быть разрушено и заменено новым, где управляемое рабочими государство будет иметь в своих руках и всю землю и все орудия производства. И массы, неспособные разобраться в тумане понятий, потерявшие всякий нравственный смысл, разжигаются разрушительными страстями и готовы ежечасно посягнуть на все, что выработано многовековым развитием человечества. Таково современное состояние Западной Европы. Оно свидетельствует о глубоком нравственном, так же как и умственном упадке общества. Причины этого упадка мы постараемся выяснить ниже.
    Извращая нравственное значение труда, социализм разрушает в самом корне и присущее ему начало экономической свободы, которое требует принципиального отделения экономической области от политической. Свобода труда находит приложение только в частной деятельности, там, где возможен выбор занятий и отношения определяются взаимными соглашениями. Но она устраняется из такого порядка, где государство является единственным предпринимателем, а все рабочие превращаются в чиновников. Никто не говорит о свободе труда в области государственного управления. Свобода чиновника ограждается лишь тем, что при существующих условиях он всегда имеет возможность выбирать между государственною службою и частною; есть сфера, где остается полный простор для его личной деятельности. Если же и эта сфера будет поглощена государством, если всякая частная деятельность исчезнет, то где же будет убежище для свободы? Такой порядок ничто иное как всеобщее рабство.
    И тут эта безумная проповедь прикрывается нравственною личиною. Социалисты всеми силами ополчаются против личного интереса, как безнравственного начала, которое должно быть искоренено. Но если изгнать личный интерес из экономической области, то о справедливом вознаграждении за труд не может быть речи. Общество превращается в стадо, которое работает и кормится по мановению власти. Общественный интерес, который при такой системе должен быть руководящим началом всей экономической деятельности, становится принудительным, и для свободы нет более места. Это опять полное извращение всех нравственных понятий.
    В еще большей степени требование свободы прилагается к труду техническому и административному. Для первого нужно приготовление, и чем выше и сложнее задача, тем приготовление должно быть значительнее. Это – умственный капитал, который накопляется в учебные годы, с тем чтобы впоследствии приносить постоянные проценты. В высших своих видах техника примыкает к науке, которая в этой области является направляющим началом экономической деятельности. Технический труд, руководимый научными знаниями, совершенно даже отделяется от физического труда, который возлагается на подчиненные лица: техник дает указания, а рабочие их исполняют. Но технический труд может состоять не столько в знании, сколько в умении, тогда он соединяется с физическою работою. Такой характер имеет в особенности труд художественный, который дает произведению известное изящество. Здесь область проявления личного таланта, составляющего прирожденную способность человека, хотя и развиваемого учением. Наконец, в труде административном требуется главным образом приложение воли; здесь преобладающее значение имеет характер.
    Эти три начала: знание, талант и характер, суть духовные элементы труда. Они не составляют принадлежности масс. Это чисто личные свойства меньшинства, выдающегося своими способностями. Им, по самому существу дела, принадлежит руководящая роль в экономическом производстве. Только одухотворенное этими высшими силами, оно достигает полноты развития. Рабочие же руки служат для них только орудиями.
    Однако и эти силы, в свою очередь, состоят в служебном отношении к предпринимателю, ибо не они полагают цели, рассчитывают средства и берут на себя риск. Инициатором и верховным руководителем предприятия является все-таки хозяин. Все рассеянные элементы экономического производства собираются во едино верховною руководящею волей, которой принадлежит окончательное решение и на которую падает барыш или убыток. Все остальное есть только исполнение.
    Таким образом, чисто физический труд имеет сугубо служебный характер. Над массою рабочих рук возвышается аристократия знаний, таланта и характера, а последняя, в свою очередь, подчиняется монархическому руководству направляющей воли. Таковы отношения, вытекающие из самой природы вещей. Конечно, на практике встречаются самые разнообразные сочетания элементов; рабочий может сделаться капиталистом и хозяином. Но высшее развитие экономического производства основано, как мы видели, на разделении труда. Не только выделяются высшие функции, но и сам физический труд разделяется на многообразные отрасли, из которых каждая имеет своих рабочих. Со времен Адама Смита, экономисты единогласно прославляют неисчислимые выгоды разделения труда и те громадные успехи, которые под влиянием этого начала совершило экономическое производство.
    Нет сомнения, однако, что умножая производство, разделение труда, доведенное до крайней степени, оказывает вредное действие на самого работника. Слишком односторонняя и ограниченная деятельность ведет к тому, что остальные силы человека глохнут. Рабочий, который всю жизнь свою проводит в том, что он делает двадцатую часть булавки, становится неспособным ни на что другое. И чем больше от него требуется работы в этом направлении, тем тяжелее она на него ложится. Машинное производство, требующее от приставленных к нему рабочих постоянного, ежедневного многочасового напряжения в однообразной механической деятельности, неизбежно ведет к отупению. Но эта вредная сторона высшего экономического производства в нем самом находит и противодействующую силу. Она заключается в присущем ему начале свободы труда. Становясь добровольно орудием и тем исполняя свое экономическое назначение, человек не перестает быть человеком. Он сохраняет свое, равное с другими человеческое достоинство; он требует и досуга для развития своих духовных сил. Эти требования предъявляются все громче и громче; они ведут к сокращению рабочего времени, которое делает работника хозяином часов досуга. Само государство берет под свое покровительство тех, которые не в состоянии собственною силой отстаивать свои интересы, именно, женщин и детей. К нему нередко взывают и взрослые рабочие, требуя законодательного ограничения рабочего дня. Но такое принудительное ограничение может быть установлено только в ущерб тем, которые хотят работать долее, ввиду большего вознаграждения. Мы видели, что с юридической точки зрения такое требование не может быть оправдано*(22) Как свободное лицо, человек сам хозяин своей работы; запрещать ему работать более известного предела есть акт насилия. Никакое большинство не вправе в этом отношении принудить меньшинство. Столь же мало такое ограничение может быть оправдано с экономической точки зрения. Раз признается свобода труда, это начало должно быть проведено во всей своей последовательности. Здесь, как и везде, регулирование экономических отношений должно быть предоставлено свободному действию экономических сил.
    Сокращение рабочих часов лежит, в значительной степени, в интересах самого экономического производства. Чрезмерное напряжение труда делает его менее плодотворным. С сокращением часов работы нередко получаются большие результаты. К тому же ведет развитие производства и с другой стороны. Возрастающее покорение сил природы умаляет участие человека и тем самым доставляет облегчение труду. Здесь труд находит величайшего своего пособника в том элементе, который при близоруком взгляде представляется ему главным врагом, но который, в конце концов, один в состоянии снять с него излишнее бремя, в капитале.
  6. Капитал
    Капитал, как сказано, есть произведение, обращенное на новое производство. В нем сочетаются природа и труд. Как произведение труда, он является накопленным трудом: так и называют его экономисты. Когда же он обращается на новое производство, он представляет известную силу природы, действующую на пользу человека. Таковы все орудия и машины. Даже в простой иголке движимой рукою, твердость заостренной стали производит то, чего не в состоянии была бы сделать сама рука. В машине сила природы является вместе и двигателем; она заменяет рабочие руки.
    Отсюда производительность капитала. Она заключается, с одной стороны, в силах природы, покоренных человеку и действующих на его пользу, с другой стороны в производительности предшествующего, положенного в произведение труда. Но производительною является здесь не физическая работа. употребленная на создание произведения и получившая свое вознаграждение, а мысль, устремленная на будущее и обращающая это произведение на новое производство. Капитал есть воплощение мысли, покоряющей природу и заставляющей ее служить целям человека.
    Это именно и дает ему возможность производить несравненно более того, что было употреблено на его произведение и что нужно для его поддержания. Все богатство, которым обладает человеческий род, есть произведение капитала. Сам по себе, физический труд едва в состоянии удовлетворить самым скудным потребностям человека. Только сила мысли, воплощенная в капитале и чрез его посредство покоряющая природу, делает человека царем земли.
    Этот процесс начинается с самых первых ступеней развития. Дикарь, который делает себе лук и стрелы или изобретает удочку, является уже первым капиталистом. И каждый новый шаг есть увеличение капитала. Произведенное одним поколением передается другому, которое, в свою очередь, умножает это достояние и передает его своим потомкам. В этом постепенном накоплении капитала, передаваемого от поколения поколению, состоит все экономическое развитие человечества. Поэтому совершенно бессмысленно говорить о капиталистическом производстве, как об исторической категории, имеющей преходящее значение. Капиталистическое производство есть сама история человечества. И чем более капитал является преобладающим фактором, тем выше экономическое развитие, ибо тем более силы природы покоряются человеку.
    Другой вопрос: кому принадлежит капитал? Это вопрос уже не экономический, а юридический, но решение его не подлежит ни малейшему сомнению. Всякое произведение принадлежит тому, кто его произвел или кому оно передано производителем. А так как деятелями в экономической области являются физические лица, то им же принадлежит и созданный ими капитал. Считать капиталы общественным достоянием, а капиталистов должностными лицами общества, как делают социалисты, есть ничто иное как пустая фраза, лишенная всякого юридического и экономического смысла. Общество, как мы видели, есть фиктивное лицо, не имеющее ни мысли, ни воли; в действительности, это только собирательное имя, означающее совокупность частных лиц в их взаимных отношениях. Государство же, которое есть юридическое лицо, представляющее народ, как единое целое, не имеет ни малейшего права на частные капиталы, ибо не оно их произвело. Они передаются частными производителями или приобретателями своим наследникам и таким образом идут, накопляясь в частных руках, от поколения к поколению. Таково неизменное и непреложное юридическое правило, вытекающее из чистых требований справедливости и признаваемое везде, где общественный быт управляется началами права, а не произволом и насилием.
    Этому не противоречит то, что деятельность государства возвышает иногда ценность капиталов. Так, например, государство может провести к городу железную дорогу и устроить в нем административный центр; через это возвышается доходность, а вследствие того, и капитальная ценность построенных там частных домов или существующих промышленных заведений. Но это косвенное влияние не дает государству ни малейшего права на эти дома, точно так же, как построение сахарного завода, возвышающее доходность соседних земель, не дает заводчику никакого права на эти земли. Собственность, находящаяся в частных руках, подвергается разнообразным сторонним влияниям: при благоприятных условиях она может повышаться в цене, а при неблагоприятных она может потерять всякую ценность. Во всяком случае, по общему юридическому правилу, риск несет хозяин, и никто другой. Превращение города в столицу может значительно возвысить ценность домов; но проистекающая отсюда спекуляция может вести к полному разорению, чему Италия представляет живой пример. Ни до того, ни до другого государству нет дела. Его выгода ограничивается тем, что при возвышении цен, оно может взимать больший, соразмерный с увеличенною доходностью налог. Ни на что другое его право не простирается. Вообще, так называемые «конъюнктуры или общественные соотношения», которым Лассаль, с обычной своею гиперболическою фразеологией, приписывал непомерное значение в образовании капиталов, играют в этом процессе весьма второстепенную роль. Главными моментами являются здесь производство и сбережение.
    Последнее есть опять такое начало, из которого несомненно вытекает присвоение капиталов частным лицам. Произведение очевидно принадлежит тому, кто имел право его потребить, но вместо того его сберег, с тем, чтоб обратить его на новое производство. Но именно вследствие очевидности этого положения, подрывающего в самом основании всю проповедь социалистов, последние всеми силами восстают против сбережения. Лассаль уверяет, что большая честь капиталов такого рода, что их нельзя потреблять, а потому и сберегать, а другие произведения, напротив, следует потреблять, ибо иначе они погибнут: дома нельзя есть, а съестные припасы нельзя сохранять. Родбертус доказывал, что капиталисты, сберегая, действуют как должностные лица, владеющие общественным достоянием, а работники не только не могут, но и не должны сберегать, ибо этим уменьшается национальное потребление*(23) Вся это бессмысленная декламация основана на игре слов. Сберегать произведения можно не только в виде вещей, но и в виде денег, превращая их в прочную ценность, могущую принять какую угодно форму. Это и совершается во всяком производстве. Результат его превращается в деньги, и это составляет доход производителя. Очевидно, этот доход принадлежит ему, и никому другому. Он властен потребить его на свои текущие надобности или часть его сохранить для нового производства. В последнем случае он поступает не как должностное лицо, которому вверено общественное имущество, а в силу собственного личного права, как предусмотрительный человек, который ограничивает настоящее свое потребление ввиду будущего и тем умножает свое достояние. Затем, эта сбереженная часть дохода может, в течение более или менее продолжительного времени, лежать у него без пользы. Если она предназначается для будущего производства, то она носит уже характер капитала, ибо может всегда быть употреблена в дело. Но возможно и то, что это назначение не осуществится. Отложенный капитал может быть потреблен самим владельцем или другим лицом, которому он отдается в ссуду. Он может быть употреблен на разорительное предприятие, и тогда он пропадает, также как пропадает и производительно употребленный капитал, если предприятие становится невыгодным и прекращается. При всех этих случайностях, одно остается несомненным: это – то, что всякое новое прибавление капитала делается из избытка дохода над потреблением, то есть, путем сбережений. Если открывается новая фабрика, то потребный на это капитал берется из этого избытка; иначе это будет не прибавление нового капитала, а только превращение одного вида капитала в другой. Следовательно, каковы бы ни были случайности, приращение капитала совершается путем сбережений; а так как сбереженное неотъемлемо принадлежит тому, кто сберегал, то капитал принадлежит частным владельцам и никому другому. Лишать их этого достояния значит нарушить священнейшее их право.
    Капитал может принадлежать и государству; но и он имеет частное происхождение. Государство берет у граждан часть принадлежащих им доходов и обращает их на общие потребности.
    Или же оно занимает у частных лиц их свободные сбережения и выплачивает из налогов проценты и погашение. Так составляются, например, капиталы железных дорог. Эти капиталы экономически производительны, когда они служат экономическому производству; но они могут иметь и другое назначение, ибо задачи государства не ограничиваются содействием экономическим нуждам. Защита государства и его историческая роль суть также необходимые потребности, но результат их не измеряется экономическими выгодами. Во всяком случае, эти государственные капиталы суть единственные, принадлежащие обществу, как целому. Ни о каком другом общественном капитале не может быть речи, иначе как в фигуральном значении. Когда говорят об общественном капитале в смысле совокупности существующих в оборотах частных капиталов, то этим означается только известный объем понятия, а отнюдь не такое начало, которое давало бы обществу какое-либо право на капиталы, принадлежащие частным лицам. В юридическом смысле, общественный капитал есть тот, который выделяется из частного достояния на общественные потребности. В экономическом же смысле, общественный капитал есть совокупность произведений, обращенных на новое производство, в чьих бы руках они ни находились и кому бы они ни принадлежали.
    Становясь деятелем производства, капитал принимает различные формы. Главные из них суть капитал стоячий и оборотный. Первый сохраняется постоянно: производительная его сила заключается в пользовании. Второй, напротив, потребляется в одном виде, с тем чтобы восстановиться в другом. К первому разряду принадлежат здания, машины и орудия, ко второму – материалы, заработная плата, запасы готовых произведений, наконец, деньги как представители общей ценности продуктов.
    Относительно стоячего капитала не может быть сомнения на счет его экономического характера: это – очевидно произведения, обращенные на новое производство. То же относится и к материалам, как тем, которые преобразуются в новые произведения, так и тем, которые служат при этом вспомогательными средствами. Но почему заработная плата, составляющая вознаграждение труда, обыкновенно причисляется к капиталу?
    Некоторые экономисты делают это на том основании, что заработная плата служит для поддержания работника, как деятеля в производстве. При этом различают даже ту часть заработной платы, которая идет на удовлетворение необходимых потребностей и которая поэтому причисляется к капиталу, и ту, которая идет на прихоти, а потому относится к потреблению. Но такое очевидно несостоятельное деление указывает на ошибочность самого взгляда. Работника нельзя рассматривать как простое орудие, которое тратится и восстановляется; он является своеобразным деятелем, а потому не может быть причислен к капиталу. Как человек, он цель, а не средство; он не только производитель, но и потребитель. Поэтому и получаемая им заработная плата должна рассматриваться не как средство для поддержания рабочей силы, а как способ удовлетворения человеческих потребностей. Если же, не смотря на то, она причисляется к капиталу, то это делается не с точки зрения получающего, а с точки зрения дающего заработную плату.
    Дело в том, что работник получает свое вознаграждение не из цены проданных произведений, а немедленно по совершении работы. Произведения могут поступать к потребителю по прошествии значительного промежутка времени. Если работа была употреблена на создание стоячего капитала, например при постройке железной дороги, вознаграждение затраченного на нее труда может получиться лишь через много лет, незначительными долями. Нередко получается даже просто убыток. А между тем рабочий не может дожидаться отдаленных результатов своей деятельности; ему нужно жить. Для удовлетворения этой потребности предприниматель должен иметь денежный запас, а это и есть капитал. К работнику он поступает в виде дохода; но в замен этого дохода он отдал свою работу, которая воплотилась в принадлежащие предпринимателю произведения. Таким образом, денежный капитал последнего исчезает при выдаче заработной платы, но восстановляется вновь в полученных произведениях. С продажею последних он опять получает денежную форму, и этот круговорот повторяется постоянно.
    Из этого ясно, что и готовые произведения должны быть причислены к капиталу, пока они находятся в руках производителя. Они в настоящей своей форме не служат уже для нового производства; но они заключают в себе весь затраченный на них капитал. Поступая к потребителю, они теряют этот характер; но через это капитал не исчезает, а получает только новую форму: он восстановляется в полученной за произведения плате, которая обращается на новое производство. Между производителем и потребителем может быть даже промежуточная стадия, которая, в свою очередь, требует особого капитала. Купец покупает произведения у фабриканта и доставляет их потребителям, иногда на весьма отдаленные расстояния. Капитал его заключается, как в купленных произведениях, так и в средствах перевозки и в зданиях потребных для хранения и продажи товаров. Если под именем производства разуметь не только обработку вещей, но и всякое полезное действие, то торговля, без сомнения, есть известное экономическое производство, требующее, как таковое, затраты известного капитала.
    Особенную роль играет при этом капитал денежный. Как общий представитель ценностей и орудие мены, он служит посредником между стоячим капиталом и оборотным. Через посредство денег трата стоячего капитала восстановляется в цене произведений. На деньги покупаются материалы и удовлетворяется заработная плата. Поэтому, в классификации капиталов им принадлежит особое место, посредствующее между стоячим капиталом и оборотным.
    Есть, наконец, и четвертый вид капиталов, которых значение представляется более сомнительным. Это так называемые потребительные капиталы, которые служат для потребления, а между тем доставляют постоянный доход. Таковы, например, жилые дома. Должны ли они быть исключены из числа капиталов, на том основании, что они не служат для производства, следовательно, как-будто не подходят под общее понятие? Для решения этого вопроса надобно обратить внимание на различные свойства предметов потребления. Также как капитал, они могут быть двоякого рода: одни уничтожаются потреблением, по крайней мере, в настоящей их форме; другие сохраняются и служат только для постоянного пользования. К первому разряду принадлежит, например, пища, ко второму – здания. В последнем случае, предмет не потребляется, а служит источником потребления, то есть, приносимой пользы, а потому подходит под разряд капиталов и способен приносить доход. Здание, которое строится для жилья, и здание, которое строится для ткацкой фабрики, одинаково предназначаются для удовлетворения человеческих потребностей; но в одном случае это делается непосредственно, а в другом – косвенно: польза от фабричного здания получается только тогда, когда произведенная ткань, превратившись в одежду, сделается предметом потребления. С точки зрения народного хозяйства, очевидно, то и другое имеет одинакое значение. Плата за наем жилого помещения не есть только перемещение денег из одного кармана в другой, без всякой общественной пользы; это точно такая же плата за полученную выгоду, как и плата за купленную одежду или за личные услуги. Всякое производство окончательно оплачивается потребителем. С точки же зрения частного владельца, помещение сбережений в жилой дом, отдающийся в найм, или в какое-либо промышленное или торговое предприятие, определяется степенью выгоды, которую он находит в том или другом. Постройка жилых домов в городе составляет совершенно такое же промышленное предприятие, как и устройство фабрик или торговых заведений. Поэтому и помещенные в них капиталы имеют одинакое экономическое значение.
    Общая черта всех этих видов капитала состоит в том, что вследствие доставляемой ими выгоды они приносят доход. Этот доход, определяемый отношением к капитальной сумме, называется процентом. Как плата за доставляемую выгоду, процент с капитала имеет полное юридическое и экономическое основание. Все возражения социалистов, которые видят в проценте только неправильное присвоение себе чужого добра, ничто иное как пустая декламация. Эта плата за получаемую выгоду относится к собственному капиталу, также как и к чужому. Фабрикант или купец, влагающий в предприятие свой собственный капитал, насчитывает на него известный процент, также как и на капитал, который берется взаймы; разница лишь в том, что первый принадлежит ему, а второй – другому. Когда человек, вместо того, чтобы нанимать квартиру, строить себе собственный дом, он тем самым сберегает плату за квартиру, и это сбережение он считает процентом с затраченного на дом капитала. Но совершенно очевидную форму этот доход принимает, когда капиталист и предприниматель суть два разные лица. Это и есть обыкновенное явление на высших ступенях экономического развития. Капитал является только одним из деятелей производства; соединение его с другими, с землею и трудом, составляет задачу четвертого фактора – направляющей воли, которая поэтому и является связующим началом всего производства.
    Это разделение капиталистов и предпринимателей происходит само собою. Капиталы, накопляясь, ищут помещения, а предприниматели ищут денег. Из этого взаимного отношения рождается особая отрасль экономической деятельности – ссужение капиталов. В этом состоит кредит, который получает тем большее развитие, чем выше стоит промышленная деятельность. Однако это разделение обоих факторов далеко не полное. Предприятие, основанное исключительно на чужих капиталах, всегда шатко. Во всяком деле есть значительная доля риска, которую предприниматель должен нести сам; иначе он впадет в неоплатные долги. А для этого он должен иметь собственные средства, которые служат, вместе с тем, материальным обеспечением кредита. Духовным же обеспечением служит его умственный труд, направленный к достижению экономической цели. Таким образом, предприниматель должен соединять в себе в высшей форме и работника, и капиталиста. Это и делает его центром всего экономического производства.
  7. Направляющая воля
    Хозяин, управляющий промышленным предприятием, должен соединять в себе весьма разнообразные качества. Его задача – сочетать все элементы производства и направлять их к общей цели, к получению экономической выгоды. Для этого он должен не только знать, где что можно найти, но и уметь устроить хозяйственную единицу наиболее целесообразным способом, выбирать людей, организовать администрацию, расчесть все выгоды и невыгоды предприятия. Кроме направления внутренних сил, он должен знать и все внешние условия рынка, места и способы сбыта, денежные обороты; он должен внимательно следить за всеми усовершенствованиями, чтобы не дать опередить себя соперникам и из возможных улучшений прилагать те, которые при данных условиях могут оказаться наиболее выгодными. И во всем этом он один берет на себя риск. От него исходит всякая инициатива, и на него падает вся ответственность.
    Понятно, что для удовлетворения всех этих требований нужны выдающиеся личные свойства. Необходимо не только знание дела, но прежде всего практический смысл, умение усмотреть выгоду, уловить минуту и все направить к предназначенной цели. Нужна изворотливость в устранении препятствий, настойчивость в их преодолевании, наконец, умение воздерживаться от увлечений и рисковать там, где есть шансы успеха. В этом состоит дух предприимчивости, который составляет движущую пружину всего экономического развития. Можно сказать, что все экономическое благосостояние страны зависит от личных свойств предпринимателей. И чем сложнее и оживленнее производство, чем шире рынок, тем более возвышаются личные требования. На широком поприще нужно более или менее высокое образование; необходимы и нравственные свойства, возбуждающие доверие.
    Все эти личные качества очевидно могут принадлежать только единичному лицу. Поэтому, во главе всякого предприятия стоит лицо, которое его ведет. Когда оно является в нем единственным хозяином, производство достигает высшей степени интенсивности.
    Но для крупных предприятий средства бедного лица обыкновенно бывают недостаточны; тогда составляются компании. Однако и тут дело всегда ведется одним лицом; остальные оказывают ему только помощь и поддержку. Следовательно, все окончательно зависит от личного доверия и личных отношений. Никакие формальные правила не могут их заменить. Как скоро в промышленном деле заводится формализм, так в нем неизбежно водворяется разлад, и оно клонится к упадку.
    С умножением числа участников отношения становятся еще сложнее. Тут большинству пайщиков может принадлежать единственно контроль. Но чем обширнее предприятие и чем больше число пайщиков, тем самый контроль делается затруднительнее. В крупных акционерных компаниях он часто обращается в фикцию. Являются подставные лица и подстроенное большинство, с которым бороться чрезвычайно трудно. В конце концов, и тут все зависит от доверия к стоящему во главе лицу. Смотря по тому, оправдает ли оно доверие или нет, предприятие может иметь результатом или колоссальный успех или колоссальное крушение. Примеры того и другого представляют Суэцкий канал и прорытие Панамского перешейка. Оба предприятия велись одним и тем же лицом, одаренным необыкновенными способностями и энергией. «Если вы хотите совершить что-нибудь великое, – говорил Лессепсу Мехмет-Али, – не спрашивайте ни чьего совета, а делайте все сами». И Лессепс стал во главе мирового предприятия; ему поверили, его поддержали, и оно было совершено. Но тот же человек, на другом подобном же деле промахнулся и увлек за собою тысячи поверивших ему капиталистов. Таково условие всякого риска. Он может вести к крушению, но он же составляет движущую пружину успеха. Без него невозможно никакое промышленное развитие.
    Если крупная акционерная компания не в состоянии не только сама вести, но и контролировать дело, а должна по необходимости ввериться одному лицу, то для юридического лица ведение промышленного предприятия становится вдвойне затруднительным. Такая задача противоречит самому его существу, его целям и свойствам. Живой человек, обладающий практичными качествами, заменяется здесь юридическою фикцией. Вследствие этого, здесь исчезает движущая пружина всей экономической деятельности – личный интерес; он заменяется интересом общественным, который имеет совершенно иной характер, иные цели и иное действие на людей. Исчезает и риск, ибо рисковать можно только собственным состоянием, а не общественным. Поэтому устраняется предприимчивость, то есть то, что составляет самую душу экономического развития. Вместе с тем личные отношения заменяются формальными, следовательно, вводится самое вредное начало для всякой экономической деятельности. В ней водворяются неизбежные во всякой бюрократии неповоротливость, рутина и формализм. При этом необходим и строгий контроль, ибо употребление общественных денег не может покоиться на доверии, а с иерархическим контролем установляется обширное бумажное производство. Ко всему этому присоединяется, наконец, то, что в предприятии, принадлежащем юридическому лицу, облеченному властью, свободные отношения заменяются принудительными. Кто не доверяет акционерной компании, тому предоставляется право из нее выйти, продавши свои акции; но для общественного предприятия с него все-таки берут деньги, как бы он ни считал его убыточным. Такое отношение неизбежно там, где предприятие служит для удовлетворения общественных нужд, а потому входит в область деятельности юридического лица; но именно потому эта область должна быть по возможности ограничена и частной предприимчивости должен быть предоставлен возможно широкий простор. Если мы прибавим ко всему этому, что всякое государство имеет свой образ правления; что при неограниченной власти государь силою вещей не может входить в подробности, вследствие чего в промышленной области неизбежно должен водвориться произвол всемогущей бюрократии, а при свободном правлении руководство падает в руки партии, которая, с расширением государственной деятельности, получает возможность распоряжаться всем достоянием граждан и притеснять своих противников не только в области публичных отношений, но и в их частной жизни, то вся нелепость подобного предположения предстанет нам с полною очевидностью. Мы здесь опять приходим к тому, что составляет азбуку всякой государственной и экономической науки, именно, что экономическая деятельность есть дело частных лиц, а не государства. Пока существуют на земле свободные люди, до тех пор им должно быть предоставлено самое широкое поле деятельности во всех сферах и прежде всего в промышленной области, которая составляет законное поприще частных интересов. Действительная жизнь не представляет ничего другого, и наука вполне подтверждает эти начала. Те, которые хотят из государства сделать всеобщего предпринимателя, не понимают ни существа и целей государства, ни существа и условий экономической деятельности. С точки зрения теоретической, также как и практической, социализм ничто иное как пустая и вредная фантазия.
    Соединяя в себе различные элементы производства, силы природы, капитал и труд, предприятие принимает различные виды, смотря по тому, который из них является преобладающим. Отсюда разделение экономической деятельности на разные отрасли.
    Силам природы принадлежит первенствующее значение там, где имеется ввиду простое получение естественных произведений. Это промышленность добывающая, в обширном смысле. Она, в свою очередь, разделяется на разные отрасли, смотря по тому, какие произведения имеются ввиду. Добывание заключенных в земле минеральных богатств составляет основание горных промыслов, к которым принадлежат и угольные копи. Здесь задача труда состоит в извлечении готового материала из недр земли; но так как это бывает сопряжено с значительными затруднениями, то при расширении производства рождается необходимость затраты крупных капиталов, а вместе нужно и приложение знания. Дальнейшую ступень составляют те производства, которые обращены на растительное царство; в них требуется не только извлечение созданного природою материала, но и взращение произведений. Сюда относятся земледелие в различных его видах, лесоводство, огородничество, садоводство. Незначительную роль играет при этом собирание диких плодов. Гораздо большее значение имеет добывание диких произведений в отраслях, обращенных на животное царство. Охота, и в особенности рыбная ловля, составляют предмет обширных промыслов. Но и здесь несравненно важнейшую роль играет воспитание домашних животных, составляющее задачу скотоводства.
    Затем требуется добытые произведения привести в такое состояние, чтобы они могли служить человеческим нуждам. Это составляет предмет промышленности обрабатывающей и распределяющей. В первой может преобладать или ручная работа или машинное производство, требующее стоячего капитала. Отсюда различие ремесел и фабрик. Вторая же представляет преобладание оборотного капитала. Таково существо торговли. Если предметом торговли является капитал денежный, то отсюда возникают кредитные, или банкирские предприятия.
    Каждая из этих отраслей имеет свои особенности и свою историю. То и другое излагается в специальных экономических сочинениях. Для науки об обществе существенно важно их влияние на образование общественных классов. Об этом будет речь ниже. Здесь мы ограничимся указанием на общий ход развития.
    На низших ступенях экономического быта естественно преобладают различные отрасли промышленности добывающей. Силы природы находятся еще в изобилии, и задача человека состоит главным образом в том, чтобы воспользоваться тем, что они дают. В самой обрабатывающей промышленности главное значение имеет ручная работа; отсюда развитие ремесел. С расширением сношений, при знакомстве с отдаленными странами, развивается и торговля. Наконец, всего позднее является накопление стоячего капитала, который составляет плод многовекового процесса. Мы видели, что капитал, вообще, есть прогрессирующий элемент экономического развития. Передаваясь от поколения поколению и накопляясь в больших и больших размерах, он дает человеку все возрастающую власть над природою. Поэтому, если низшие ступени развития характеризуются преобладанием сил природы, то высшие характеризуются преобладанием капитала. Самые добывающие отрасли промышленности, земледелие, горное дело, от него получают новую силу. Земля, можно сказать, обновляется вложенным в нее капиталом и дает несравненно большее обилие произведений, нежели прежде. С другой стороны, ремесла в значительной степени заменяются фабриками; торговля принимает громадные размеры. Одним словом, везде капитал является первенствующим фактором промышленного производства. Если под именем капиталистического производства разуметь то, в котором преобладает капитал, то нет сомнения, что оно составляет не преходящую историческую категорию, а плод всего исторического развития человечества. Это явление, которое с самых первых ступеней идет в увеличивающейся прогрессии. Каждое поколение получает наследие предков и передает его умноженным своим потомкам. Таким образом, накопление капитала идет увеличиваясь из рода в род, между тем как запас не обработанных сил природы уменьшается. Человеческий труд служит звеном, посредством которого одна форма производящих сил переводится в другую. Каждое поколение вносит сюда свою лепту, умножая передаваемое потомству достояние и тем увеличивая его власть над природою. Как сказано, владычество капитала делает человека царем земли.
    Развитие капитала ведет и к преобладанию в промышленности крупных предприятий. В производстве существенное значение имеют не только различные его формы, но и его размеры. Экономические выгоды крупных предприятий известны. Они состоят в уменьшении капитальных затрат, неизбежных при разбросанности производства, в возможности иметь наиболее совершенные орудия и наилучше оплаченные, а потому наиболее производительные рабочие силы, в большей интенсивности производства в связи с возможностью завести при нем выгодные боковые отрасли, в открытии широких рынков, в сокращении административных расходов, наконец, в возможности довольствоваться меньшим относительным барышом. С другой стороны, мелкое производство имеет преимущество там, где хозяйский глаз должен вникать во всякую подробность, где нужно приспособляться к изменяющимся обстоятельствам и разнообразному вкусу потребителей, в особенности же там, где требуется артистическая работа. Поэтому в земледелии, в ремеслах и мелочной торговле, имеющих ввиду тесный круг потребителей, мелкое производство всегда сохранит свое значение. Но на мировом рынке, где нужно производить однообразные массы товаров для массы потребителей, крупное производство вытесняет мелкое. Рассеянные ремесла заменяются сосредоточенными фабриками. Таков неизбежный результат развития капитала и сопряженного с ним промышленного прогресса.
    Таким образом, производство определяется оборотом. Экономическая деятельность имеет ввиду потребление, а отношение производства к потреблению установляется обменом произведений, то есть оборотом.
    От оборота зависит и распределение выгод производства между различными деятелями. Усвоенные человеком силы природы, капитал и труд, участвуя в производстве, участвуют и в проистекающих из него барышах. Но чем определяется доля каждого? Предприниматель выплачивает эти различные доли из доходов предприятия; при свободе промышленности это делается по взаимному соглашению. Но для того чтобы определить, что он может и должен дать каждому, надобно прежде всего знать, что он может сам получить, а это зависит от условий рынка. Таким образом, законами оборота окончательно определяются все экономические отношения. Исследование их составляет краеугольный камень экономической науки.
    ГЛАВА III. ОБОРОТ
    Человек производит не только для себя, но и для других. Усвоение сил природы и приложение труда единственно для удовлетворения собственных потребностей оставили бы его совершенно беспомощным. Только работая для других и получая от них взамен то, что ему нужно, он может улучшить свой быт. таким образом, экономическое производство развивается в силу взаимности. Таково основание разделения труда.
    Вследствие этой взаимности, произведения становятся предметом оборота. Вещи, нужные другим, обмениваются на те, которые нужны производителям. Через это они получают сравнительное достоинство, или ценность. Чем же определяется этот процесс?
    Очевидно, он представляет известное отношение. Здесь есть две стороны, находящиеся во взаимодействии, а потому необходимо существует двоякая точка зрения, того, кто дает, и того, кто получает, производителя и потребителя. Оборот представляет, следовательно, отношение производства к потреблению.
    Причина, заставляющая потребителя приобрести известную вещь состоит в том, что она ему нужна. Это составляет цель самого производства, которое совершается ввиду того, что произведения нужны другим. Следовательно, полезность лежит в основании всякой ценности. Утверждать, как делает Карл Маркс, что для определения ценности необходимо отрешиться от всякой полезности и принять во внимание только количество положенного в произведение труда, значит отрешаться не только от того, что действительно происходит в мире, но и от всякой логики. В таком случае совершенно бесполезная вещь, на которую положен труд, имеет одинакую ценность с самою необходимою. Это опять одна из тех нелепостей, на которых социалисты, за недостатком разумных начал, принуждены строить свои фантастические здания, которыми они соблазняют невежественные массы.
    Но полезность подлежащих обмену вещей качественно различна; каким же образом можно произвести сравнение? Для всякого сравнения требуется прежде всего общее мерило. Для сравнения различных полезностей нужен предмет, имеющий общую полезность, то есть такой, который одинаково нужен всем. Такой предмет становится орудием мены. Само это назначение сообщает ему известную полезность, ибо его всегда можно выменять на всякие другие предметы. Производитель, уступающий свое произведение потребителю, может не найти у последнего того, что ему нужно; но получив взамен своего произведения орудие мены, он может купить у других то, что он ищет. Такова роль денег в экономическом обороте: они служат мерилом ценности, или сравнительного менового достоинства произведений.
    Для того, чтобы орудие мены могло играть такую роль, требуются известные свойства: нужно, чтобы оно само имело довольно верную и притом мало колеблющуюся ценность, чтобы оно не подвергалось порче и было легко переносимо. Всего более этим свойствам отвечают драгоценные металлы, которые поэтому, с самой глубокой древности, составляли орудие мены у сколько-нибудь образованных народов. Это не какое-либо временное историческое явление, а начало присущее всему экономическому развитию человечества, с тех пор как оно возвысилось над состоянием первобытной дикости. Деньги, а не рабочий день, составляют мерило ценности. Определяемое ими сравнительное достоинство вещей, или их ценность, становится ценою.
    Но чем же определяется сравнение самих произведений с этим орудием? Почему потребитель за один предмет дает больше, а за другой меньше денег?
    Приобретая вещь, он руководствуется двоякою точкой зрения: 1) потребностью в предмете; 2) возможностью приобрести его другим путем. Если нужная вещь есть произведение природы, находящееся в неограниченном количестве и доступное всем, то, очевидно, он за нее ничего не даст, ибо всегда может получить ее даром. Но если вещь находится в ограниченном количестве и усвоена или произведена человеком, то возможность ее приобрести зависит от количества, предлагаемого к обмену. Чем это количество больше, тем легче получить вещь, а потому, тем меньше приходится за нее платить.
    Со своей стороны, производитель работает ввиду получения выгоды. Всякое предприятие сопряжено с издержками. Предприниматель должен удовлетворить всех участников в производстве: землевладельцев, капиталистов, рабочих. Кроме того, он сам должен получить барыш, окупающий труд предприятия и сопряженный с ним риск. Иначе его работа пропала даром. Если цена произведения не окупает издержек производства, то предприниматель разоряется: предприятие, при таких условиях, не может существовать. Вследствие этого, производство сокращается. Наоборот, оно увеличивается, когда оно оплачивается хорошо: высокая цена произведений побуждает к новой предприимчивости. Стремясь к удовлетворению потребностей, производство определяется отношением к этим потребностям.
    Таким образом, мы приходим к основному началу всего экономического оборота: к отношению предложения и требования. Этим началом управляется весь экономический быт, ибо вся деятельность человека в этой области состоит в производстве, имеющем целью удовлетворение потребностей, следовательно, определяются отношением одного к другому. Это и выражается в цене произведений, которая есть ничто иное как денежное определение самого этого отношения. Так как это отношение количественное, то оно может быть выражено математически. Обозначив требование, предложение и ценность начальными буквами, мы получим формулу Т/П=Ц Из этой формулы ясно, что если требование увеличивается сравнительно с предложением, то увеличивается и ценность; наоборот, если предложение увеличивается сравнительно с требованием, то ценность уменьшается. Если предложение безгранично или само требование прекращается, то ценность равняется нулю. Таков чисто математический закон, который вытекает из самой природы экономических отношений и которым поэтому управляется вся экономическая деятельность человека.
    Этот закон до такой степени достоверен, что те, которые ищут других начал для определения ценности произведений, в конце концов, принуждены косвенно его признать. Карл Маркс, который исходит от того положения, что для определения ценности произведений необходимо отвлечься от всякой полезности и иметь ввиду единственно положенную в них работу, окончательно приходит к заключению, что не всякая работа определяет ценность произведений, а только та, которая общественно необходима, то есть та, которая определяется требованием произведений. Таким образом, в этом удивительном учении, к бессмыслице в основании присоединяется противоречие в выводах, но противоречие, которое, в свою очередь, лишено всякого смысла, ибо что такая общественно необходимая работа и как ее определить? Составляет ли, например, производство в Индии опиума, требующегося китайцами, или добывание в Бразилии и Южной Африке алмазов, покупаемых европейскими богачами, общественно необходимую работу? Что это за общество, которое требует работу: все ли человечество или отдельное государство, целые ли массы или небольшие группы? Наконец, как отличить ту работу, которая общественно необходима, и ту, которая не имеет этого свойства? Никто никогда не определял и никто не в состоянии определить этих различий. В действительности, потребность работы определяется потребностью в произведениях, а не наоборот; поэтому и ценность первой зависит от цены последних. Самое количество полагаемой в произведения работы определяется отношением к потребностям. Если работа в известной стране не оплачивается, то производство сокращается, а с тем вместе уменьшается предложение и цена возвышается. Наоборот, если работа оплачивается хорошо, то производство увеличивается и цена падает. Как бы ни старались перепутать все понятия, чтобы затемнить самые элементарные экономические истины, мы все-таки окончательно приходим к основному закону, управляющему всеми экономическими отношениями. Он выражается в общественно необходимой работе социалистов, также как и в началах, признанных классическими экономистами. Разница лишь та, что экономисты исследуют отношения, как они есть, и определяют закон так, как он действует в жизни, социалисты же, стараясь перевернуть вверх дном все существующие отношения, представляют этот закон в такой форме, которая лишает его всякого смысла. Исходя от нелепости, они приходят к нелепости. Но именно этим они пользуются, чтобы пустить туман в глаза тем, которые не в состоянии разобраться в этом хаосе. Этим способом ослепленные массы, для которых все эти понятия составляют закрытую книгу, подвигаются на разрушение всего существующего общественного порядка. Когда подвергаешь анализу мысли новейшие социалистические учения, то ясно видишь, что в основании их лежит чистейшая бессмыслица. Такое явление служит признаком смутного состояния умов. Нельзя не иметь его ввиду при оценке современных общественных течений и того влияния, которое оказывают чисто умственные построения на действительную жизнь. Мы к этому вернемся впоследствии*(24)
    Прилагаясь к реальным отношениям с многообразными их условиями, закон предложения и требования подвергается, однако, многочисленным видоизменениям. Единичная покупка и продажа может совершаться вовсе не по рыночной цене. Человек может продать тот или другой предмет сравнительно слишком дорого или слишком дешево, смотря по личному своему положению и свойствам. Иногда он вовсе не знает рыночной цены и продает или покупает наобум. При небольшом спросе нужно дождаться покупателя, а этого многие не в состоянии сделать. Самое отношение предложения к требованию различно на тесном рынке. где мало конкурентов и трудно добыть все нужное, и на широком торговом поприще, куда отовсюду стекаются произведения, вступая в состязание друг с другом. Множество сторонних обстоятельств оказывают тут свое влияние: удобство путей сообщения, виды на будущие урожаи, монетные кризисы, политические замешательства. Предложение может быть стеснено стачками предпринимателей или рабочих, а также мерами правительства. Иногда официально установляются таксы, определяющие цену произведений. Со своей стороны, требование безгранично, разнообразно и изменчиво. Сегодня мода требует одного товара, а завтра совершенно другого; от прежнего остается излишек, который не находит сбыта и продается за ничто. Но все эти видоизменяющие условия не уничтожают основного закона, который продолжает действовать так же, как в приведенном выше сравнении действует закон падения тел, несмотря на то, что в действительности он видоизменяется сопротивлением среды и силами, уклоняющими тело от вертикального пути. Сами таксы, установляемые правительственною властью, должны соображаться с фактическим отношением предложения и требования; когда они от него уклоняются, жизнь стремится к восстановлению нарушенного равновесия. Если такса установлена слишком низкая, сокращается предложение; если она слишком высока, сокращается требование.
    Наиболее полное свое действие закон отношения предложения к требованию получает при свободе промышленности. Там, где экономическая деятельность человека не стеснена ничем, она устремляется туда, где представляется наибольшая выгода. Вследствие этого, предложение увеличивается, а соразмерно с тем, цены падают, до тех пор пока они достигают низшего предела, соответствующего выгодам производства. Наоборот, если производство оказывается невыгодным, оно сокращается и деятельность переносится на другое поприще. Этот переход может быть более или менее затруднителен, а потому для него требуется более или менее продолжительный срок; но окончательно он все-таки происходит. Новые промышленные силы, сберегаемые капиталы, нарождающиеся рабочие руки естественно устремляются на те поприща, которые обещают им наибольшее вознаграждение, и это стремление продолжается до тех пор, пока получающиеся здесь выгоды сравняются с другими. Вследствие этого, при свободе промышленности, выгоды различных предприятий, в большей или меньшей степени, с разными видоизменяющими обстоятельствами, стремятся к общему уровню.
    Но человек не ограничивается тем, что он прилагает свою работу и свои сбережения там, где ему обещается наибольшая выгода; он ищет новых путей. Он приобретает новые орудия, открывает новые поприща. В этом состоит движущая пружина всякого экономического развития. И тут каждый новый шаг, если он совершается с знанием дела и умением пользоваться обстоятельствами, первоначально сопровождается значительными выгодами для предпринимателей. Привлекаемые барышом, за ними устремляются другие промышленные силы, до тех пор, пока и это новое поприще не уравняется с прочими и не войдет в общую колею. Но так как человеческой изобретательности нет пределов, то этот процесс возобновляется беспрерывно. Постоянно открываются новые поприща, на которые устремляются самые крупные экономические силы, и это поддерживает их в постоянном напряжении. Это составляет сущность всего экономического прогресса.
    Результат его состоит в большем и большем покорении сил природы воле человека, а вместе и в большем и большем удовлетворении человеческих потребностей. Всякое усовершенствование ведет к умножению количества и к уменьшению цены произведений. Средством для этого служит свободное состязание людей на экономическом поприще. Каждый предприниматель, побуждаемый личным интересом, стремится производить больше, лучше и дешевле других, и тем приобрести возможно больший круг покупателей. Потребитель же, который есть цель всего экономического процесса, является здесь судьею: он дает предпочтение тому товару, который обходится ему дешевле и более соответствует его потребностям. Ему главным образом достаются выгоды состязания, которое стремится умножить количество произведений и низвести их цену до возможно низкого уровня. От него получают свои выгоды те предприниматели, которым он дает предпочтение, вследствие того, что они наиболее удовлетворяют его требованиям.
    Этот процесс имеет, однако, и свою оборотную сторону. Всякое усовершенствование заменяет старое устройство новым, а потому интересы, связанные с прежним порядком, неизбежно страдают. Когда вводятся машины, заменяющие рабочие руки, последние остаются без дела; когда заводятся фабрики, кустарное производство падает. Со временем эти невыгоды сглаживаются: усиленное производство требует еще большого количества рук, нежели прежде; промышленные силы приспособляются к новым требованиям. Но приспособление есть дело времени, страдания же составляют злобу настоящего дня. А так как этот процесс возобновляется постоянно и совершенствованиям нет конца, то на каждой ступени повторяются те же явления.
    Таков неизбежный результат соперничества. При свободной деятельности, оно происходит путем борьбы промышленных сил, а в борьбе слабейшие всегда остаются в накладе. Поэтому те, которые принимают к сердцу страдания низших классов, но не умеют соображать цели со средствами, всеми силами ополчаются против свободного состязания, видя в нем величайшего врага благосостояния человеческих обществ. Социалисты требуют его уничтожения и замены свободной экономической деятельности государственным управлением. Более умеренные, не уничтожая свободу в самом корне, довольствуются возможно большим ее ограничением.
    Эти лекарства хуже самого зла. Они напоминают басню об услужливом медведе. «Когда дикие народы хотят сорвать плод, – говорит Монтескье, – они рубят дерево и срывают плод: таково изображение деспотизма». Можно сказать: таково же изображение социализма.
    Конкуренцию нельзя уничтожить, не уничтожив самой свободы, из которой она проистекает; а так как свобода составляет самую природу человека, как разумного существа, так как в ней кроется источник всей его личной деятельности, то уничтожение конкуренции подрывает в самом корне всю экономическую жизнь человеческих обществ и, вместо обогащения, обрекает их на безусловную бедность. Социалистическое хозяйство есть полное разорение. Но и всякие ограничения свободного соперничества могут быть оправданы лишь в виде исключения, там, где это требуется необходимостью. Социалисты кафедры утверждают, что задача государства ограждать слабых от притеснения сильных. Без сомнения, слабые должны быть ограждаемы от всякого посягательства на их свободу. Это и делает закон, карающий насилие и обман. Государство берет на себя и опеку неполноправных лиц; оно для всех устанавливает полицейские правила, при которых допускается производство. Но все это не стесняет свободы состязания. Всякий сохраняет право производить лучше и дешевле других. Это не есть посягательство на чужую свободу, а неотъемлемо принадлежащее человеку право проявлять свои способности в полной мере на всех открытых ему поприщах жизни. Стеснять деятельность способных, потому что неспособные не могут с ними соперничать, есть посягательство не только на свободу и достоинство человека, но и на самый источник человеческого развития, на то, что двигает общество вперед. Бедственное положение остающихся позади конкурентов не может служить оправданием стеснения. Плохой учитель или бездарный художник могут остаться без средств, потому что более способные соперники отбивают у них хлеб; но это не дает им права требовать ограничения деятельности последних. Тут рождается вопрос не права, а благотворительности. Общество и государство могут приходить на помощь нуждающимся, насколько у них есть на то средства; но наложить узду на деятельность сильнейших для ограждения слабейших было бы чистым безумием.
    Столь же мало имеет значения довод социализирующих экономистов, что экономические отношения рождают взаимную зависимость интересов и лиц, а потому требуют общей регламентации во имя общественной пользы. Вытекающая из свободного взаимодействия обоюдная зависимость интересов не влечет за собою принудительных отношений. Интересы свободных лиц, действующих на общем поприще, переплетаются тысячами разнообразных способов; но исходя из свободы, они остаются свободными. Они управляются частным правом, а не публичным, соглашениями заинтересованных лиц, а не государственною регламентацией. В этом состоит существенное отличие гражданского общества и государства, отличие, которое вполне выяснено выше и которое находит полное приложение именно в экономической области.
    Вмешательство государства может быть теоретически оправдано только там, где интерес действительно становится общим, то есть там, где он касается совокупности лиц. В силу этого начала, оно в праве оградить свой внутренний рынок и стеснить в большей или меньшей степени соперничество иностранцев. Выражая собою народное единство, оно руководится исключительно интересами того союза, которым оно управляет. До иностранных производителей ему нет дела; оно оберегает своих. Но и это оно может делать только в ущерб потребителям, которые лишаются возможности приобретать произведения более дешевые и лучшего качества, а принуждены покупать дороже и хуже. Поэтому и на протекционную политику можно смотреть только как на временную меру, которая во всяком случае ставит промышленность в ненормальные условия. Это – опека, учреждаемая над малолетнею промышленностью, с целью дать ей возможность стать на свои ноги. Но часто она идет именно против этой цели. Стесняя иностранное соперничество, она повергает искусственно огражденную промышленность в состояние усыпления и застоя. Чем меньше в стране промышленных сил, которые могут соперничать друг с другом, тем эта опасность больше. В надежде на покровительство, промышленность лишается главной движущей пружины развития – личной инициативы. Нередко вызываются совершенно искусственные предприятия, которые потом приходится поддерживать, чтобы не дать им погибнуть. Всего хуже, когда покровительство распределяется неравномерно, а это бывает неизбежно, ибо государство властно только над своим внутренним рынком, а не над внешним. Как скоро цены зависят от потребностей международного рынка, так сила вещей берет свое, и государственные стеснения перестают быть действительными. Русский помещик может разоряться оттого, что в Аргентинской республике хлеб производится дешевле и обильнее, нежели в России; против этого он бессилен. Взаимная зависимость экономических отношений не рождает для него права требовать стеснения чужой деятельности. Не может утешить его и то, что терпя убыток на собственном производстве, он принужден сверх того уплачивать из своего кармана лишние деньги на добывание железа в Урале и на производство хлопка в Бухаре. Само государство от этого ничего не выигрывает. Обирая удрученные производства в пользу процветающих, он дает только совершенно искусственное направление туземной промышленности, а это ведет не к обогащению, а к обеднению страны.
    Впоследствии мы возвратимся к экономической политике, которая требует более подробного рассмотрения. Здесь нужно было только доказать, что стеснение свободного соперничества само по себе есть зло. Оно всегда происходит на счет потребителя, который лишается возможности покупать дешевле и лучше. Его заставляют платить дань не в пользу государства, а в пользу частных лиц, которые обогащаются искусственным возвышением цен. Оно происходит и в ущерб тем производителям, которые при стеснении международных сношений, лишаются сбыта на внешних рынках. Оно вредно действует и на совокупное производство, которое, вместо естественного направления, указанного всегда прозорливым личным интересом, вводится в искусственное русло, устроенное слишком часто близорукой и рутинной государственною регламентацией. Можно признать покровительственную систему, в умеренных размерах, временною потребностью промышленности, не умеющей стоять на своих ногах или подвергающейся внезапным изменениям условий, к которым она еще не успела приспособиться; но конечною целью промышленного развития все-таки остается свобода, которая составляет самую душу экономической деятельности. Только на почве свободы возможно высшее развитие человеческих сил на каких бы то ни было поприщах.
    Свобода, наконец, тесно связана с тем гражданским строем, к которому окончательно приходят все образованные народы. Родовой порядок, как мы видели, держится рабством. Сословный порядок основан на крепостном праве и на государственной регламентации. В общегражданском порядке, где все признаются равно свободными и одинаково подчиненными общему для всех закону, свобода составляет основное начало, от которого нельзя отступить, не разрушив самого зиждущегося на ней общественного строя. А так как общегражданский порядок представляется идеальною нормою гражданских отношений, то и связанная с ним промышленная свобода составляет неотъемлемую принадлежность всех человеческих обществ, достигших высшего развития.
    Этот порядок не исключает, однако, естественно образующейся свободной организации промышленных сил. Напротив, он неудержимо к ней ведет, ибо к этому побуждает движущее начало свободного соперничества – личный интерес. Человек очень хорошо видит, что в одиночестве он бессилен и подвержен всяким случайностям. Только соединяясь с другими, он может достигнуть значительных результатов и отстоять себя в упорной борьбе. Мы видели, что самое накопление капиталов ведет к преобладанию крупных предприятий, которые на широком поприще имеют огромные преимущества перед мелкими. А крупные предприятия требуют соединения сил. Отсюда громадное развитие акционерных компаний в новейшее время. Они более и более завоевывают себе промышленные рынки. Временно такое состязание выгодно для потребителей, которые получают товар нередко по ценам даже не окупающим издержек производства; но для конкурентов оно разорительно. Сама громадность средств делает вред обоюдным. При таких условиях, личный интерес, побуждающий к соперничеству, показывает, что гораздо выгоднее прийти к соглашению, нежели резать друг друга. Вследствие этого, образуются стачки предпринимателей, за которые, в конце концов, должны расплачиваться потребители. Цены поддерживаются на искусственной высоте; иногда намеренно сокращается производство. И на этом не останавливается движение. Добровольные соглашения переходят в более или менее тесное слияние предприятий. Возникают промышленные синдикаты, которые не только управляют множеством соединенных предприятий, но иногда держат в своих руках целые обширные отрасли производства в известной стране. Таким образом, свободное соперничество как бы само себя отрицает. Естественною игрой свободных сил оно превращается в монополию.
    Таково явление, которое обнаруживается в современном промышленном мире. Особенно широкие размеры оно приняло в Северной Америке, где, при полной внутренней свободе экономических сил, промышленное соперничество достигает крайнего ожесточения. Из этого многие выводят, что песня индивидуализма спета, что свободное соперничество неудержимо идет к самоотрицанию; утверждают, что силою вещей промышленность стремится к монополии и окончательно должна сосредоточиться в руках государства, которое, имея ввиду общее благо, а не частные выгоды, одно в состоянии оградить потребителей от произвольного обирания со стороны владык промышленного мира.
    Такое заключение, однако, слишком поспешно. Нет более обманчивой логики, как та, которая из развития известного направления выводит окончательное его торжество. Полное торжество может наступить лишь тогда, когда нет других противодействующих сил, а здесь они находятся в изобилии. Они кроются в том самом начале, из которого истекают все эти явления. Личный интерес, побуждающий людей соединять свои силы и образовать монополии, стремится их разрушить.
    Во-первых, как указано выше, далеко не везде выгодно крупное производство. Во всех отраслях, где требуется внимательный хозяйский глаз, наблюдающий за подробностями, где обстоятельства беспрерывно изменяются, где нужно приспособляться к разнообразному вкусу потребителей, в особенности, где требуется художественная отделка, мелкое производство остается и всегда останется преобладающим. А это составляет большую половину промышленного производства. Крупные предприятия, выдвигаясь на первый план, заслоняют собою работающий во тьме мелкий люд; но численное превосходство пока не на их стороне. Земледелие в особенности остается почти нетронутым.
    Во-вторых, крупные предприятия имеют и крупные невыгоды. С расширением оборота эти невыгоды выступают особенно ярко. Чем больше сил соединяются для известного дела, тем меньше они в состоянии им управлять. Поэтому акционерные компании обыкновенно попадают в руки немногих дельцов, нередко даже одного человека, который ведет все предприятие. Масса же пайщиков играет чисто страдательную роль. Самые существенные их интересы подвергаются риску, а их собирают только для формы. Такова обычная повесть акционерных компаний. Если стоящие во главе лица честны и деловиты, предприятие может иметь громадный успех и принести колоссальные барыши; но и самый гениальный предприниматель может промахнуться. В руках одного и того же лица прорытие Суэцкого канала увенчалось блистательным успехом, а прорытие Панамского перешейка повело к разорению пайщиков. Когда же крупное предприятие находится в руках посредственных лиц, каковы большинство людей, или, что еще хуже, когда оно попадает в руки прожектеров и спекулянтов, которые ищут только воспользоваться случаем для личной наживы, то опасность становится еще больше. Отсюда, естественно, зарождающееся недоверие в массе пайщиков, ничего не ведающих в деле и опасающихся за свои капиталы. Они требуют строгого контроля, а правление не всегда может раскрыть свои карты, ибо малейшие признаки шаткости предприятия грозят ему крушением. Возгорается внутренняя, глухая борьба, гибельная для дела. Еще хуже, когда к этому присоединяются соперничество и раздоры среди самих правящих лиц, а в человеческих делах этого избегнуть почти невозможно. Поэтому, всякое крупное предприятие, основанное на соединении многих сил, в себе самом носит семена своего разложения. Условий долговечности оно не имеет.
    В-третьих, монополизировать известную отрасль производства можно только тогда, когда самый материал, на который она обращена, находится в ограниченном количестве и в известных местностях. К этому разряду принадлежат, например, угольные копи и нефтяные источники. Не говорю о железных дорогах, которые, будучи предназначены для общего пользования, составляют естественную монополию государства и только при слишком слабом развитии государственных начал предоставляются свободному соперничеству. Большинство же промышленных производств таково, что они могут умножаться безгранично, а потому превратить их в монополию чрезвычайно трудно. Если, с одной стороны, личный интерес побуждает людей соединять свои силы для совокупного действия, то с другой стороны, именно самые способные и предприимчивые люди не охотно соглашаются играть страдательную роль и делаться колесами машины, управляемой чужими руками. Они предпочитают действовать на свой собственный страх и риск, а с ними бороться не легко. Поэтому нет почти примеров, чтобы синдикат охватывал все без исключения предприятия, принадлежащие к известной отрасли; всегда остается поле для личной деятельности. Конкуренция проявляется тем сильнее, чем выгоднее предприятие. В преуспевающей стране ежегодно делаются громадные сбережения; являются новые капиталы, которые ищут помещения, новые предприниматели, которые ищут приложения своей деятельности. Те и другие устремляются туда, где представляется наибольший барыш. С ними надобно считаться; устранить их нет возможности, а принять их значит умножить производство, что ведет к падению цен и к уменьшению выгод. Только в странах, где иссякла всякая предприимчивость, монополии могут держаться, не боясь конкуренции; но в таких странах немыслимо само образование синдикатов, ведение которых требует тем более выдающихся промышленных способностей, чем обширнее предприятие.
    В-четвертых, если бы даже удалось монополистам захватить в свои руки туземный рынок, то приходится выдерживать иностранную конкуренцию. Тут уже стачка несравненно труднее, а слияние предприятий совершенно невозможно. Даже при самых благоприятных условиях, когда производство, по существу своему монопольное, ограничивается двумя странами, например добывание нефти в Северной Америке и в России, соглашение ввиду разделения мирового рынка встречает почти непреодолимые трудности. Когда же производство неограниченно, и в нем участвуют разные страны, то об общей стачке предпринимателей нечего и думать. Поэтому, стремящиеся к монополии синдикаты всегда стараются приютиться под крылом покровительственной системы. В Северной Америке они всеми дозволенными и недозволенными средствами действуют на законодательство с целью устранить иностранных соперников. И если государство так слабо и близоруко или так плохо устроено, что оно отдает себя в руки частным интересам, то торжество монополистов может быть полное. Но оно достигается не свободным развитием промышленных сил, а стеснением свободы путем государственной регламентации. Понимающее свои задачи государство всегда имеет в своих руках надежное оружие против всяких монополий. Это оружие состоит в свободе торговли, которая составляет самую драгоценную гарантию для потребителей и самое могучее средство дать перевес общему интересу над частным. Мы видим громадное процветание промышленных синдикатов при высоких таможенных пошлинах. Желательно было бы посмотреть, как бы они процветали, если б эти пошлины были отменены и иностранная конкуренция заменила недостающую внутреннюю.
    Государство имеет в руках и другое могучее оружие против монополий. Оно заключается в тех юридических началах, которыми управляются акционерные общества. Простое соглашение предпринимателей всегда непрочно, если оно не облечено в юридическую форму. Каждый из участников может по своему произволу от него уклониться, и против него нет никаких средств. Юридическую силу договору дает только законодательство, а оно всегда может отказать в поддержке такому соглашению, которое направлено во вред другим. Еще большую силу имеет закон в случае слияния предприятий, когда из них образуется юридическое лицо. Мы видели, что установление юридического лица всегда зависит от воли государства. Это не естественное проявление принадлежащей человеку личной свободы, а искусственное устройство ввиду известной цели. Государство поддерживает его, когда цель полезна, и отказывает ему в признании, когда цель направлена чужой свободы. Следовательно, существование синдикатов как юридически организованных союзов всецело зависит от воли государства; существование же простых соглашений никогда не в состоянии уничтожить свободного соперничества, ибо тут личная воля имеет полный простор.
    Из этого ясно, что современное развитие промышленных синдикатов вовсе не оправдывает предположения, что окончательно все предприятия должны слиться в руках государства. Между самою обширною частною монополией и правительственным управлением есть неизмеримый скачок. Всякое частное предприятие держится свободным соединением личных сил и разрушается, как скоро эти силы идут врозь. В основании его лежит личное начало, которое продолжает действовать, проявляясь в постоянно возобновляющемся соединении и разделении сил, составляющем самую жизнь промышленного мира. Государство же есть юридическое лицо, возвышение над этими стремлениями и колебаниями личных воль. Оно имеет ввиду не временные и изменяющиеся интересы отдельных лиц, а совокупные интересы, связывающие следующие друг за другом поколения и образующие из них единое духовное целое.
    В экономической области задача его состоит не в том, чтобы заменить собою свободную игру промышленных сил, а в том, чтобы сдерживать их в пределах, согласных с правами и других и с общею пользой. Конечная цель государства, также как и и всей экономической деятельности, есть все-таки удовлетворение потребителей, которые составляют совокупность общества, а удовлетворение потребителей возможно только при свободном соперничестве, которое ведет к возможно большему понижению цен и к постоянному улучшению производства. Поэтому невозможно утверждать, что песня индивидуализма спета. Индивидуализм есть сама свобода человека, которая есть личное начало. Песня ее только тогда будет спета, когда перестанут существовать разумно-свободные существа на земле, то есть, когда человек превратится в животное низшего ряда. Но этого пока не предвидится.
    ГЛАВА IV. РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ДОХОДА
    Результат производства есть получение известной прибыли, составляет доход. Он образуется избытком произведений издержками производства. Это и есть настоящий или чистый доход предпринимателя. Полученный же результат, без вычета издержек, называется грубым доходом. Но так как в издержки производства входит удовлетворение всех других деятелей, землевладельцев, капиталистов и рабочих, то грубый доход предпринимателя заключает в себе чистый доход остальных.
    Обыкновенно доход ценится на деньги, ибо только этим способом может быть определена его величина, а вместе и доля каждого из деятелей в общей прибыли. Но настоящую денежную форму он принимает только тогда, когда полученные произведения пускаются в оборот, что и есть обыкновенное явление. Случается, однако, что производитель сам потребляет часть своих произведений. Так, например, сельский хозяин, крупный или мелкий, может часть полученных им продуктов обратить на свои домашние потребности. Если эти предметы составляют результат его хозяйственной деятельности, то, очевидно, они также должны быть причислены к доходу. Затруднение оказывается только там, где потребление и состоит в пользовании потребительным капиталом. Последний, будучи отдан в наймы, мог бы приносить доход; но хозяин пользуется им сам, а потому дохода не получает. Однако относительно домов, собственное пользование всегда считается равносильным доходу, а потому облагается податью наравне с наймом. Но относительно движимых вещей пользование до такой степени сливается с простым потреблением, что отделение одного от другого почти невозможно, да и не представляет практической надобности. В народном хозяйстве эта часть дохода играет весьма несущественную роль, а потому может быть оставлена в стороне.
    Из совокупного дохода предприятия выделяется та часть прибыли, которая приходится на долю каждого из деятелей производства. А так как доход получается предпринимателем, то им совершается и самое распределение. При свободных отношениях лиц, это делается, как и все человеческие соглашения, путем договора. Но при этом предприниматель нередко делает аванс, то есть, выплачивает деньги вперед, с тем чтобы впоследствии вознаградить себя из полученного дохода. Для этого, как сказано, он должен иметь оборотный капитал; смотря по доходности капитала, делаемый им аванс получает большее или меньшее вознаграждение.
    Но соглашение составляет только формальную, или юридическую сторону отношения. Содержание его определяется экономическими факторами, которые играют тут важнейшую роль. Экономические условия и управляющие ими законы побуждают людей прийти к тому или другому соглашению. В чем же состоят эти законы?
    Общий доход, переведенный на деньги, определяется ценою произведений, а цена произведений определяется, как мы видели, отношением предложения к требованию. Тем же отношением определяется и тот доход, который приходится на долю каждого из деятелей производства. Предприниматель должен соображать свои издержки с ценою произведений. При возвышающейся цене он может их увеличить; при уменьшающейся цене он должен их сократить. То есть, при возвышающемся требовании на произведения растет и собственное его требование в отношении к другим деятелям производства, в содействии которых он нуждается, и наоборот, при понижающемся требовании на произведения понижается и требование предпринимателя. Со своей стороны, другие деятели производства, то есть, усвоенные человеком силы природы, капитал и труд, нуждаются в предпринимателе, ибо иначе они остаются в бездействии и не приносят дохода. С их стороны, эта нужда выражается в предложении. Отношением этого предложения к требованию определяется содержание тех соглашений, в силу которых, при свободном отношении людей, установляется связь различных деятелей производства в совокупном предприятии. Основной экономический закон и тут действует в полной силе. Иначе и быть не может, ибо здесь требуется не определение физического участия каждого деятеля в производстве, что привело бы к невозможному исчислению количества совершенных передвижений, а определение степени их полезности, то есть соответствия требованию, а это и дается законом отношения предложения к требованию. Иного основания экономическая оценка не имеет.
    У каждого из деятелей производства есть, однако, свои особенности, которые требуют отдельного рассмотрения.
  8. Поземельная рента
    Доход с земли, независимо от прибыли обработки, называется поземельною рентой. Он выражается с полною ясностью, когда земля отдается в наем. Арендная плата составляет доход землевладельца.
    Очевидно, в нем заключается, по крайней мере, отчасти, плата за действие сил природы, усвоенных человеком. А так как земля, в данной стране, находится в ограниченном количестве, то землевладение естественно обращается в монополию. Этим определяется отношение предложения к требованию. С увеличением народонаселения спрос на земледельческие произведения растет, а предложение не увеличивается соразмерно. Вследствие этого установляется монопольная цена, которая не только вознаграждает издержки производства, но дает избыток, составляющий поземельную ренту. Величина ее тем больше, чем выгоднее положение земли и чем больше требование на ее произведения.
    Постепенное образование этого избытка было тщательно исследовано экономистами. Пока пустопорожних пространств много, обрабатываются только самые близкие к рынкам и самые плодородные земли. Они вознаграждают положенный на них труд, но поземельной ренты не приносят, ибо, при увеличении требования, разрабатываются таковые же непочатые еще участки, вследствие чего увеличивается предложение и цены остаются на прежней высоте. Но когда, с дальнейшим ростом народонаселения, спрос увеличивается так, что земель первого разряда становится недостаточно, тогда начинают обрабатывать земли второго разряда, более отдаленные и менее плодородные. Возвысившиеся цены и тут покрывают издержки производства; но земли первого разряда, находящиеся в лучших условиях, дают уже избыток дохода, который и является в виде поземельной ренты. То же самое повторяется и тогда, когда наступает очередь земель третьего разряда. Тогда земли второго разряда начинают приносить поземельную ренту. Последняя является таким образом платою за лучшее качество и более выгодное положение участка. Величина ее определяется избытком цены произведений над издержками производства на землях высшего разряда. Это – плата собственнику, владеющему сравнительно лучшими участками.
    Такова теория поземельной ренты, которая была развита фон Тюненом и Рикардо. Из этого социалисты выводят, что будучи основана на присвоении некоторыми людьми первоначальных сил природы, которые должны составлять достояние всех, поземельная рента является несправедливостью. Нужды многочисленных бедных служат средством для обогащения немногих привилегированных лиц. В этом присвоении видят даже главный источник обеднения народных масс: размножаясь, они находят уже все участки занятыми и относительно средств пропитания попадают в полную зависимость от тех, которые успели захватить земли в свои руки. Лекарство против этого зла видят в восстановлении нормальных отношений, то есть, в присвоении связанных с землею сил природы целому обществу, которое должно распределять ее между своими членами сообразно с их нуждами и пользоваться поземельною рентой для совокупных потребностей. Последняя должна таким образом заменить собою подати. В этом состоит весьма распространенная ныне теория национализации земли. Наиболее умеренные реформаторы требуют выкупа ее государством; более радикальные стоят за постепенный перевод ее в руки государства путем прогрессивных налогов на землю и в особенности на наследства.
    Эти выводы, как мы постараемся доказать, не имеют ни малейшего, ни юридического, ни экономического основания. Но и изложенная выше чисто экономическая теория поземельной ренты, которая служит им исходною точкой, требует значительных поправок.
    Мы уже видели юридические основания поземельной собственности. Первоначальное усвоение отдельным человеком никому не принадлежащих сил природы составляет неотъемлемое его право. В этом заключается, вместе с тем, первое и необходимое условие всякого промышленного развития, а потому это неоцененная услуга, оказанная человечеству. В дальнейшем же движении, переходя из рук в руки, земля достается тем, кто или сам приобрел ее от других законным путем, или получил ее по законному наследству. В обоих случаях право на землю ненарушимо. На этом основан весь гражданский порядок. Если же владелец является законным собственником земли, то он имеет неотъемлемое право получать с нее доход, совершенно так же как капиталист, помещающий свой капитал в промышленное предприятие. В этом отношении, между тем и другим нет никакой разницы, а потому нет ни малейшего основания требовать национализации земли, не требуя, вместе с тем, национализации всех капиталов. При свободном предложении поземельной собственности, покупка земли составляет известное помещение капитала, которое может быть выгодно или невыгодно, смотря по обстоятельствам. Доход с земель, а вследствие того, и их капитальная ценность, могут расти, но они могут и уменьшаться, что мы и видим на своих глазах. Вообще, земля дает меньший доход, нежели промышленные и торговые предприятия. Если, несмотря на то, люди, имеющие деньги, решаются ее покупать, то это происходит оттого, что землевладение приносит некоторые невещественные выгоды, окупающие меньшую доходность. Прочность семейного быта, привязанность к месту, чувство собственности, как материальной основы благосостояния, все это в большей мере удовлетворяется поземельною собственностью, нежели всякою другою. Всех этих вещественных выгод ее имеет государство, а потому для него национализация земли путем выкупа представляет только весьма плохой расчет. Конечно, оно может посредством налогов обобрать всех частных землевладельцев и понемногу перевести все земли в свои руки. Но эта чудовищная конфискация, ниспровергающая все начала права, а потому подрывающая самые основы государства, все-таки приведет к самым плачевным экономическим результатам. Государство, как мы видели, худший из всех производителей. Экономическое производство вовсе не составляет его призвания. А потому сосредоточение всей поземельной собственности в его руках может повести лишь к понижению общей производительности. В обществе оно уничтожит все те побуждения к деятельности, которые проистекают из чувства собственности и из желания ее приобрести и сохранить. Следовательно, со всех сторон может быть только ущерб для народного хозяйства.
    Такое извращение всех издревле установившихся экономических отношений тем менее может быть оправдано, что самая его исходная точка неверна. Поземельная рента не есть только плата за действие сил природы, монополизированных человеком. К этому присоединяются другие начала, которые существенно видоизменяют эти отношения.
    При самом первоначальном усвоении сил природы, к ним нередко прилагается труд, для того чтобы сделать их способными служить целям человека. Конечно, степь можно прямо распахать и получать с нее жатву. Но лесные местности надобно расчистить, выкорчевать пни; где есть камни, нужно их удалить; для стока воды нужно прокопать канавы. В позднейшее время для получения удобной почвы производится осушение болот. И весь этот приложенный к земле труд остается постоянною, неотъемлемою ее принадлежностью. С дальнейшим же развитием хозяйства приходится восстанавливать истощающиеся силы природы вложением в землю капитала. Земля глубоко распахивается и постоянно удобряется; для удаления излишней влаги устраивается дренаж; при недостатке воды производится искусственное орошение. Для хранения запасов и орудий, а также для жилища рабочих, воздвигаются здания. Таким образом, с постоянно действующими силами природы соединяется стоячий капитал, который не может быть от них отделен. Некоторые экономисты признают даже, что этот капитал так велик, что он равняется ценности самой земли, если ее не превосходит, из чего выводят, что взимая поземельную ренту, землевладелец получает вознаграждение лишь за то, что произведено человеком. В действительности, доля участия сил природы и капитала в ценности и доходности земель может быть весьма разнообразна и разделить их нет возможности. Менее всего можно согласиться с теми, которые общий доход с капитала определяют по последней вложенной в землю доле*(25) По общему закону, последовательное приложение капитала к земле дает все меньший и меньший доход вследствие того, что приходится действовать при менее благоприятных условиях: когда главные силы природы уже обращены на пользу человека, а требование увеличивается, обращаются к менее производительным. Но пользование этими меньшими силами не может служить мерилом производительности, а следовательно, и доходности капитала при пользовании большими. Стоячий капитал, как сказано выше, ничто иное как сила природы, ставшая служебною человеку, а потому, чем производительнее сила природы, тем производительнее самый капитал. Разделить эти два фактора нет возможности, а еще менее возможно определить, что принадлежит тому и другому, ибо действие капитала состоит именно в пользовании силами природы. С помощью капитала сила природы обращается на пользу человека и становится неотъемлемым его достоянием.
    Это усвоение сил природы с помощью капитала, на котором основано все благосостояние человечества, могло бы, однако, иметь вредные последствия, если бы действительно эти усвоенные силы сделались монополией немногих, которые через это получили бы возможность держать остальных у себя в подчинении. Но дело в том, что землевладелец может пользоваться усвоенными им силами природы только с помощью рабочих рук. Если последние нуждаются в нем для своего пропитания, то и он нуждается в них для обработки земли. От большей или меньшей выгодности производства зависят, как арендная плата, так и величина заработков. Если же землевладелец захочет воспользоваться своим положением, чтобы поднять свои требования, то конкуренция заставит его их понизить. А развитие капитала ведет к тому, что конкуренция становится почти безграничною. Свободные капиталы и рабочие руки переносятся в непочатые еще пространства земного шара, а удешевление средств перевозки делает их самыми опасными соперниками на туземных рынках. Интенсивному хозяйству в густонаселенных странах, где земли становится мало, трудно состязаться с девственными почвами. Европа испытывает это в настоящее время. А потому ни о какой монополии тут не может быть речи. При таких условиях, экономическая роль землевладельца делается тем затруднительнее, чем выше хозяйство и чем сложнее отношения. При обилии земель, сдача их в аренду приносит мало дохода; приходится хозяйничать самому. Это тем удобнее, что первобытная культура не представляет больших трудностей. Когда же количество свободной земли уменьшается, а капиталы еще скудны, надобно выбирать между собственным хозяйством и неверной арендой; нередко всего выгоднее сочетание обоих способов. Вообще, с изменением экономических условий, землевладелец должен рассчитывать, какое направление нужно дать хозяйству и какое приложение капитала для него выгоднее. Нерасчетливое хозяйство ведет к разорению. Когда же окончательно установляется интенсивное хозяйство, землевладелец становится сберегателем положенного в землю стоячего капитала и высшим руководителем производства. Фермер, снимающий землю на срок, имеет в виду свои временные барыши; землевладелец же ставит себе целью выгоды прочные. От него зависит направление, которое дается культуре; на нем же главным образом лежат и капитальные улучшения. А потому его роль тут первенствующая.
    Нередко, однако, при интенсивном хозяйстве, улучшения берет на себя сам фермер, и тогда возникает вопрос о правах, вытекающих для него из этого отношения. Обыкновенное решение вопроса состоит в том, что это делается по обоюдному соглашению. Но при увеличении затрат и краткосрочности арендных сроков может родиться потребность законодательных постановлений. Когда сделанные фермером капитальные затраты ведут к увеличению арендной платы, то справедливость требует, чтобы с прекращением аренды они были возвращены. На этот путь вступило ныне английское законодательство. Надобно только заметить, что тут следует действовать с крайнею осторожностью, ибо сдача земли в аренду все-таки остается свободным договором, условия которого определяются волею сторон. Закон может дать гарантии той или другой стороне, но основное начало договора должно оставаться не нарушимым.
    Поэтому, никак нельзя признать нормальным установление постоянного фермерского договора и вытекающее отсюда регулирование арендной платы правительственными комиссиями, как делается ныне в Ирландии. Такой порядок представляет возвращение к средневековым отношениям, когда несвободная собственность, в силу обычая или закона, подвергалась многообразным ограничениям в пользу верховного владельца. Сами английские государственные люди, которые провели этот закон, признавали, что он составляет радикальное отступление от нормального порядка и оправдывается только совершенно исключительным положением, в котором находится Ирландия. Там, при завоевании страны англичанами, земли, принадлежавшие туземцам, были конфискованы в пользу завоевателей, и с тех пор, вследствие ненарушимого права первородства, постоянно оставались в руках аристократических землевладельцев, принадлежащих к чуждому племени. Между тем ирландское население жаждет земли и, вследствие конкуренции, доводить арендную плату до чрезмерной высоты. Отсюда нищета, голод громадные переселения; отсюда натянутые отношения, которые ведут к беспрерывным аграрным преступлениям. Чтобы помочь английское правительство решилось прибегнуть к крайней мере признать за фермерами постоянное право на арендуемые ими участки и определить величину арендной платы правительственными комиссиями. В таком порядке можно видеть только переходную форму к истинной цели законодателя, именно, к переводу земельных участков в руки фермеров путем выкупа и к созданию таким образом класса мелких поземельных собственников. Это – революционная мера, которою разрешается историческая задача: восстановление некогда нарушенной справедливости и перевод созданного завоеванием чисто искусственного порядка в новый, более согласный с требованиями общегражданского строя. Нормальным, во всяком случае, его признать нельзя, и еще менее можно прилагать его к другим условиям.
    К такого же рода мерам, завершающим историческую эпоху и переводящим известный исторический строй в новые формы, относится и наделение крестьян землею при освобождении. Крепостное право в течение веков лишало их возможности приобретать землю и отдавало их работу в произвольное распоряжение владельца. Справедливость требует, чтобы при освобождении им были предоставлены те земли, на которых они сидят и с которых отбывают повинности. В правильном порядке это делается путем выкупа, которого условия могут быть различны. Но во всяком случае это мера единовременная, которая принимается при переходе из одного порядка в другой. О постоянном или возобновляющемся наделении не может быть речи. В общегражданском строе, основанном на свободе, поземельная собственность приобретается и отчуждается путем свободных сделок, и такими же сделками определяются отношения землевладельца к арендатору.
    Таким образом, при свободных экономических отношениях, составляющих норму всякого промышленного производства, высота арендной платы зависит от отношения предложения к требованию. Предложение определяется обилием земель и легкостью переселения, требование зависит от количества капитала и рабочих рук, ищущих помещения. При экстенсивном хозяйстве и скудости капиталов, арендаторами большею частью являются крестьяне, работающие своими руками; при накоплении капиталов и введении интенсивного хозяйства, установляется фермерство, которое возводит земледелие на высшую ступень. Но окончательно высота платы определяется ценою произведений, следовательно, конкуренцией. Чем удобнее пути сообщения, чем дешевле перевозка, тем легче сбыт, но зато тем сильнее соперничество на всемирном рынке. Вследствие этого, цена произведений, а с тем вместе и арендная плата, возвышаются или падают независимо от деятельности производителей и даже от государства, а в силу обстоятельств, определяемых общими условиями мирового производства.
    Сообразно с этим возвышается или падает самая капитальная ценность земли, которая, как и ценность всякого стоячего капитала, определяется ее доходностью. Колебания могут быть в ту или другую сторону; но во всяком случае выгоды и убытки падают на владельца, и ни на кого другого. Общее юридическое правило, как уже сказано выше, состоит в том, что случай падает на собственника, и это правило в экономических отношениях находит полное свое оправдание. Хозяин потому и есть хозяин, что он несет риск. Кто вкладывает свой капитал в землю, тот ожидает, что она со временем повысится в цене, но он рискует и тем, что она может понизиться. Это шансы промышленных сил, которые потому именно должны падать на хозяина, что он один способен на них рассчитывать и к ним приспособляться. В первом состоит предприимчивость, во втором – изворотливость, качества, составляющие душу всякого хозяйства. Устранить их нельзя, не подорвавши в корне самую хозяйственную деятельность человека. Отсюда нелепость мечтаний о присвоении государству всех выгод поземельной собственности. В здравой экономической науке для них нет места.
  9. Процент с капитала
    Процент с капитала есть вознаграждение за приносимую им экономическую пользу. Процентом он называется в отношении к капитальной ценности, определяемой общим мерилом – деньгами. Это равно относится к стоячему капиталу и к оборотному. Но в первом, кроме вознаграждения за пользование, требуется еще возмещение траты, ибо стоячий капитал пользованием потребляется; для сохранения его нужно, чтобы часть приносимого им дохода употреблялась на поддержание его в первоначальном виде или, если это невозможно, на восстановление капитальной ценности в денежной форме. Это возмещение траты принадлежит к издержкам производства, которые возвращаются из доходов. В оборотном же капитале траты нет никакой, ибо, переходя из одной формы в другую, он сам собою окончательно принимает вид денег. А потому здесь процент является чистым доходом с капитала. Всего яснее это выражается там, где капиталист и предприниматель два разные лица. Предприниматель получает в ссуду капитал, который он возвращает с приплатою процентов. Но и тот, кто работает с собственным капиталом, насчитывает на него известный процент, ибо капитал, вложенный в предприятие, становится одним из деятелей производства, а потому на его долю должна причитаться известная часть дохода.
    Из этого ясно, что процент с капитала составляет совершенно справедливую и экономически необходимую форму дохода. Все возгласы социалистов против этого ненавистного им прироста ничто иное как пустая декламация*(26) Они разбиваются о тот простой факт, что капитал приносит экономическую пользу, которая должна быть вознаграждена. Возмещение траты не есть вознаграждение; это – только возвращение издержек. Если нет излишка, то самая работа, употребленная на создание капитала, в какой бы форме он ни являлся, остается невознагражденной. Для создания оборотного или денежного капитала, также как и стоячего, требуется работа; если употребление этого капитала не вознаграждается, то и положенная в него работа ни вознаграждена. Он приносит пользу, но не тем лицам, которые его создали и сохранили, а совсем другим.
    Чем же определяется высота вознаграждения? Опять же отношением предложения к требованию. Капитал есть произведение, обращаемое на новое производство; следовательно, он требуется для предприятий. Чем больше требование сравнительно с предложением, тем выше процент. Так бывает во всех странах с мало развитою промышленностью, где капиталы скудны, и всякое предприятие, при обилии непочатых сил природы и недостаточной конкуренции, обещает значительные выгоды. Напротив, с умножением капиталов вследствие избытка доходов над издержками производства, процент естественно понижается. Это и есть нормальное явление во всех прогрессирующих странах, где капитал умножается быстрее, нежели другие деятели производства.
    Этот процесс равно касается всех промышленных отраслей. Предприимчивость устремляется туда, где обещается большая выгода; туда устремляются и капиталы. Но именно это обилие предложения, с одной стороны, и конкуренция, с другой, понижают прибыль, а с тем вместе и процент. А так как это относится ко всем отраслям производства, то, вообще, процент с капиталов стремится к общему уровню.
    В частностях, этот процесс подвергается более или менее значительным видоизменениям и колебаниям. Предприятие, обещающее крупные выгоды, может представлять и большой риск. Поэтому капиталы помещаются туда с крайнею осторожностью; чтобы приманить их, требуется значительное вознаграждение. К обычному проценту прибавляется премия за риск, которая может быть более или менее высока, смотря по доверию к предприятию и к управляющим им лицам.
    Кроме выгодности предприятий, требование капитала вызывается иногда и нуждою. А так как требования нужды бывают самые сильные, то этим пользуются обладатели капиталов для получения чрезмерно высоких процентов. В этом состоит ростовщичество, которое не есть экономическое употребление капитала, а пользование нуждою для вымогательства. Подобные сделки не должны находить защиты в законе. Поэтому обыкновенно законодательства установляют известную высоту процента, сверх которой прекращается взыскание. Конечно, нетрудно обойти закон причислением процентов к капитальной сумме; ввиду этого, недозволенные или скрытые сделки иногда караются потерей самого капитала. Но все подобные ограничения, имеющие в виду ограждение нуждающихся от притеснений, не должны мешать правильным сделкам. Высота законом огражденного процента должна быть такова, чтобы оставалось место для всех видоизменений, проистекающих из риска и выгодности предприятий.
    Общий уровень процента подвергается и временным колебаниям вследствие состояния промышленности. Открытие новых поприщ порождает усиленное требование капиталов, что ведет к увеличению процента. С другой стороны, тот же результат может иметь и удрученное состояние торговли, которое уменьшает прибыль, следовательно, увеличивает риск и сокращает сбережения. Эти колебания выражаются в учетном проценте, который взимается банками при денежных операциях. Он служит признаком состояния промышленного мира.
    В странах, стоящих на различном уровне промышленного производства, процент с капитала очевидно должен быть разный. Однако и тут, при усилении торговых сношений и удобстве путей сообщения, проявляется стремление к большему или меньшему уравнению. Капиталы из богатых стран переносятся в бедные и тем способствуют понижению процента в последних. Но так как этот перенос всегда сопряжен с затруднениями и риском, то полного уравнения не происходит, а есть только большее или меньшее влияние различных стран друг на друга, зависящее от разнообразных фактических условий.
    Общее мировое явление состоит в постепенном понижении процента с капитала. Этим обозначается прогресс человечества на пути экономического развития. Накопляясь от поколения к поколению, капитал растет, а с тем вместе умножается и его благотворная деятельность. Он своим владельцам приносит все меньшее и меньшее вознаграждение; большая же часть приносимой им выгоды идет на пользу потребителей, ибо уменьшение процента на обращающийся в производстве капитал ведет к уменьшению цены произведений. Значительная доля этих выгод достается и на долю заработной платы, ибо чем больше капиталов ищут помещения, тем более возвышается требование рабочих рук, а с тем вместе и заработная плата. От обилия капиталов всего более выигрывает масса. Представляя собою возрастающее наследие следующих друг за другом поколений, капитал является величайшим благодетелем человеческого рода.
    Но это уменьшение процента никогда не может дойти до полного уничтожения, ибо этим самым прекратился бы всякий повод к накоплению капиталов. Тогда начался бы обратный процесс. С возрастанием народонаселения и потребностей снова увеличилось бы требование на капитал, а вследствие того стал бы возвышаться и процент. Где есть приносимая экономическая польза, там должна быть и получаемая экономическая выгода. На этом основана вся деятельность человека на промышленном поприще. Мы здесь опять приходим к тому, что стремление в известном направлении вовсе не означает окончательного его торжества. Где есть взаимодействие различных сил, там ни одна не может уничтожиться в пользу другой.
  10. Заработная плата
    Заработная плата есть вознаграждение за труд, положенный в производство. Работать может и сам хозяин; в таком случае его заработная плата сливается для него с прибылью предприятия. Но во всяком сколько-нибудь обширном деле ведение хозяйства отличается от исполнения различных работ, а потому оба фактора оплачиваются особо. Даже там, где хозяином предприятия является артель рабочих, отличается плата, получаемая каждым за произведенную работу, и общая прибыль, которая делится между всеми на тех или других основаниях. В огромном же большинстве случаев оба фактора разделены, и тогда величина заработной платы определяется их отношением, то есть, формально, или юридически, договором, а экономически предложением и требованием, спросом со стороны предпринимателя и количеством рук, ищущих работы. Общий закон, определяющий все экономические отношения, прилагается здесь вполне.
    Против этого неуместно возражение, что тут дело идет не о мертвом товаре, а о живом человеке, которого вся судьба зависит от заработной платы и который, будто бы, в силу этого закона, отдается в кабалу предпринимателю. Именно потому, что это не мертвая вещь, а человек, требуется его согласие. Всегда и везде отношения свободных лиц определяются договором, и это именно имеет место здесь. Тут вопрос идет не об устройстве судьбы человека, которое, при свободных отношениях, лежит на нем самом и ни на ком другом, а об исполнении известной работы, за которую обещается известное вознаграждение. По содержанию, договор может быть выгоден или невыгоден для той или другой стороны; это зависит от множества разных условий. Иногда рабочие руки дешевы, и предприниматель получает хорошую прибыль, иногда, наоборот, работа оплачивается хорошо, а предприниматель терпит убыток. Во всяком случае, ни о какой кабале тут не может быть речи. Те громадные стачки, которые устраиваются рабочими в Западной Европе и Америке, свидетельствуют о том, что все подобные возражения ничто иное как пустая декламация. Даже в тех странах, где не допускаются стачки, например у нас в России, погоня землевладельцев за рабочими руками и трудность их удержать показывают, что тут отношения не принудительные, а свободные, определяемые обоюдною выгодой. Если, при полной юридической равноправности, капитал фактически имеет какое-либо преимущество, то это такое преимущество, которое вытекает из самой его природы и из его общественного назначения. Фактические влияния рождаются из взаимодействия свободных общественных сил. Государство призвано не противодействовать им, а напротив, поддерживать их, ибо они полезны для общества. Ими держится весь общественный строй.
    Но именно против этих фактических влияний вооружаются социал-демократы; они отвергают всякую зависимость человека от человека, утверждая, что этим унижается человеческое достоинство.
    И в этом возражении нет ничего, кроме риторики. Мы видели, что нравственное значение труда состоит в том, что человек принуждает себя исполнять известную работу в пользу другого; юридическая же сторона заключается в том, что он получает за это вознаграждение. Если тут установляется зависимость, то лишь такая, которую человек добровольно на себя принимает, и это нисколько не унижает его достоинства, ибо это составляет исполнение человеческого назначения. Взаимодействие свободных лиц установляет между ними сложную цепь частных зависимостей. При бесконечном разнообразии жизненных условий, одни могут занимать высшее положение, другие низшее; но пока есть свобода, зависимость всегда обоюдная, ибо высший нуждается в услугах низшего, также как последний нуждается в плате. В этом состоит свободная солидарность людей, не исключающая иерархического порядка, а напротив, требующая такого порядка, ибо, при неравенстве сил и призваний, свобода сама собою ведет к неравенству положений, которым и определяется взаимная зависимость. Только этим путем установляется внутренняя, свободная организация общества, которая одна дает ему крепость и устойчивость.
    Эта организация держится многообразными отношениями. Кроме экономической связи, тут установляется и нравственная, ибо везде, где есть люди, рождаются нравственные требования. Со стороны низших требуется уважение к высшим и добросовестное исполнение принятых на себя обязанностей. В этом состоит нравственное их достоинство, которое одно имеет цену и которое может проявляться в самой низменной доле. Оно дается не материальными средствами и не общественным положением, а тем нравственным чувством, с которым человек относится к своему положению. Обоюдно, со стороны высших требуется уважение к низшим и внимание к их нуждам. Но нравственность опять же есть дело свободной совести. Задача нравственного проповедника – внушить людям, что с экономическими отношениями должны связываться и нравственные, что служение ближним и забота о них составляют долг совести. Всего плодотворнее тут действует христианское учение. Экономист же, которого призвание состоит не в нравственной проповеди, а в исследовании экономических отношений, берет вопрос с другой стороны: он старается выяснить общие законы, которыми, при тех или других экономических условиях, определяется заработная плата. Если же, не ограничиваясь этою научною задачей, он хочет, вместе с тем, взять на себя роль нравственного проповедника, не имея на то никакого научного основания, и еще более, если он, смешивая нравственность с правом, присоединяет к этому превратные юридические понятия, то не только он не достигает научной цели, а напротив, он производит только умственный хаос, что мы и видим в действительности.
    Экономист имел бы, однако, полное право восстать против определения заработной платы предложением и требованием, если бы было доказано, что при свободном отношении промышленных сил рабочие, как слабейшие, всегда остаются в накладе, а потому неизбежно обречены на нищету. Это и утверждают социалисты. Лассаль указывал на «железный закон», в силу которого, при свободном соперничестве и сосредоточении капиталов в руках богатых, заработная плата едва достаточна для поддержания жизни рабочих. Если она понижается, то часть рабочих, не будучи в состоянии себя содержать, вымирает, вследствие чего уменьшается предложение и плата опять идет вверх. Наоборот, как скоро заработная плата при большем на нее спросе повышается, так рабочие размножаются, предложение увеличивается и плата опять идет вниз. Таким образом, рабочие классы всегда находятся на краю нищеты.
    Эта теория основывается на учении Мальтуса, который доказывал, что рост народонаселения всегда стремится превысить средства существования. Первое умножается в геометрической прогрессии, второе – в арифметической. Поэтому, как скоро народонаселение размножается так, что средств существования становится недостаточно, так различные физические бедствия, голод, болезни, войны, истребляют лишнее количество и низводят его снова к уровню, допускаемому существующими условиями жизни. Лекарство против этого рокового закона Мальтус видел только в добровольном воздержании от размножения.
    Если бы эта теория была верна, то никакие социалистические преобразования не могли бы избавить огромное большинство человеческого рода от неисцелимой нищеты. Государство должно было бы не только взять на себя все промышленное производство, но и регулировать размножение, определять, сколько кому дозволяется иметь детей. А так как всякое собственное побуждение к воздержанию было бы устранено, а с другой стороны, производство в руках государства давало бы меньше прежнего, то понятно, что такой порядок вещей превосходил бы самые ужасные тирании, какие когда-либо доводилось испытывать человечеству.
    К счастью, в нем нет нужды. Экономическое производство содержит в себе элемент, который служит противовесом чрезмерному размножению народонаселения. Этот элемент есть капитал. Если народонаселение растет, то и капитал накапливается, передаваясь от поколения поколению. Надобно только, чтоб он возрастал быстрее, нежели народонаселение. Когда Мальтус развивал свою теорию об отношении народонаселения к средствам существования, он имел ввиду страну с ограниченным пространством земли. Но пока на земном шаре существуют необработанные почвы, до тех пор о недостатке средств существования не может быть речи. Капиталы и рабочие руки переносятся в другие страны; капитал делает способы перевозки удобными и дешевыми; наконец, капитал доставляет рабочим покупные средства, возвышая заработную плату в других отраслях производства. Капитал, следовательно, является благодетелем человеческого рода, избавляющим его от нищеты. Вся задача состоит в том, чтобы он возрастал быстрее народонаселения, а это достигается именно свободным действием частных экономических сил, ибо в руках частных лиц, движимых экономическим интересом, капитал умножается быстрее и сберегается лучше, нежели в руках правительственных агентов.
    Этим не устраняется требование собственного воздержания; но оно может быть только делом свободы, а не принуждения. Рождая детей, человек должен знать, что он в значительной степени берет на себя ответственность за их судьбу. Очевидно, такое сознание может войти в нравы только там, где человек сам является распорядителем своей судьбы и ответственным за себя лицом. Если же он относительно собственной судьбы и судьбы детей может положиться на государство или общество, то этим устраняются всякие поводы к обузданию естественных влечений. Всего сильнее размножаются те, которые не думают о будущем.
    Отношением капитала к народонаселению определяется отношение предложения к требованию рабочих рук. Капиталы ищут помещения в предприятиях, ибо только этим путем они могут приносить доход; предприятие же нуждается в рабочих. Таким образом, предприниматель является посредником между капиталистами и рабочими; это – связующее их звено. Вознаграждение тех и других входит в состав издержек производства. При одинаковой высоте издержек, очевидно, что чем меньше вознаграждение капитала, тем больше может быть вознаграждение рабочих. Уменьшению процентов соответствует увеличение заработной платы. Но издержки должны быть возмещены из цены произведений, а цена, как мы видели, зависит от предложения и требования на общем рынке. Следовательно окончательно, заработная плата определяется состоянием рынка, ускользающим от всякой произвольной регламентации.
    Отсюда невозможность определить наименьшую, необходимую для жизни работника высоту заработной платы, как требуют социалисты. Без сомнения, желательно, чтобы работник имел всегда средства к существованию, но обеспечить ему эти средства государство не в силах, ибо они зависят от экономических отношений, над которыми государство не властно. Если издержки производства не окупаются ценою произведений, то приходится или понизить заработную плату или прекратить производство.
    При таких условиях, вознаграждение рабочих путем заработной платы представляет для них громадную выгоду. Предприятие может идти в убыток, но надежда на будущее поправление заставляет хозяина продолжать свое дело. Рабочие получают все ту же плату, а убытки все падают на предпринимателей. Отсюда многочисленные примеры акционерных компаний, которые в течение целого ряда лет не дают пайщикам никакого дивиденда, между тем как миллионы выплачиваются в виде заработной платы.
    Подобные предприятия составляют, однако, исключение. В конце концов, производство, приносящее убыток, прекращается. Все развитие промышленности и рост капиталов основаны на предприятиях, которые окупаются. На этом же основано и возрастание заработной платы, которое составляет выдающееся явление новейшего промышленного развития. Сравнивая величину заработной платы в начале нынешнего столетия и в конце, мы видим громадный успех. Во Франции и в Англии она увеличилась вдвое. С тем вместе уменьшилось количество рабочих часов и возросла покупная сила заработка. Значительное удешевление большей части произведений повело к тому, что за одну и ту же сумму денег рабочий гораздо лучше может удовлетворить своим потребностям. Умножая капиталы, промышленная свобода разливает благосостояние в массе народонаселения*(27)
    Этот общий прогресс не исключает, однако, временных колебаний. Перепроизводство в тех или других отраслях, а также происходящее от конкуренции уменьшение цен ведут к умалению прибылей, а с тем вместе к задержкам и даже к сокращению производства. Вследствие этого и рабочие лишаются заработка. Это составляет для них источник весьма значительных бедствий. Чем меньше они могли или умели сберечь на случай нужды, тем сильнее на них отражается удрученное состояние промышленного рынка. Но и против этого государство бессильно. Оно не может сочинить работу, когда нет спроса на произведения. Право на работу есть социалистическое требование, не имеющее ни юридического, ни экономического основания. Право обеспечивает человеку свободное распоряжение тем, что ему принадлежит, а не дает ему притязания на то, чего у него нет. При подобных временных экономических колебаниях помощь может оказывать только благотворительность, частная или государственная.
    На отношение предложения к требованию рабочих рук имеют влияние и те разнообразные стеснения, которым подвергается свободное движение экономических сил. Они могут касаться, как предложения, так и требования. Всякие фискальные и иные меры, стесняющие предприимчивость, неизбежно отражаются и на заработной плате. Также действует отчасти и закрытие или ограничение внешних рынков таможенными пошлинами. Для внутреннего рынка таможенные пошлины имеют последствием привлечение предприимчивости к покровительствуемым отраслям, а с тем вместе и возвышение заработной платы. Но это совершается, как мы видели, в ущерб потребителям, а также и тем отраслям производства, которые вывозят свои произведения. Здесь, вследствие стеснения сбыта, заработная плата, напротив, понижается. Задача экономической политики состоит в правильном соображении существующих условий и их последствий для народного хозяйства.
    Что касается до предложения, то прежние внутренние стеснения свободного передвижения народонаселения большею частью исчезли. Но международные стеснения практикуются еще в широких размерах. Самый разительный пример представляет изгнание китайских работников из Соединенных Штатов. Китаец работает усердно с утра до ночи, довольствуясь самым ничтожным вознаграждением; через это он становится опасным конкурентом для туземных рабочих, привыкших к уровню жизни, требующему несравненно более высокой платы. Американцы не нашли иного средства помочь этому злу, как выгнать всех китайцев из Америки. Их примеру следует и Австралия. Но европейские государства, несмотря на раздающиеся в них возгласы против наплыва иностранных рабочих, доселе воздерживаются от подобных мер. Они понимают, что при живом развитии международных сношений нельзя оградить себя китайскою стеной от иностранцев. В особенности там, где допускаются стачки рабочих, соперничество иностранцев служит им самым сильным противодействием.
    Последнее явление составляет характеристическую черту современного экономического быта. Свобода соглашений неизбежно ведет к стачкам. Они образуются, как между предпринимателями, так и между рабочими. Для рабочих это часто единственное средство поддержать свои интересы. В одиночку они бессильны; соединяясь, они составляют сплоченную массу, которая нередко в состоянии предписывать свои условия. Несправедливо, что при свободных соглашениях предприниматели всегда имеют перевес, ибо они обладают денежными средствами и потому могут ждать, тогда как рабочие, побуждаемые голодом, принуждены принимать самые невыгодные для них условия. Предприниматель обыкновенно имеет долги, с срочною расплатою, и обязательства, которые он должен исполнить. Если предприятие останавливается, он разоряется. Рабочие же, при взаимной помощи, могут выдерживать долго, особенно в странах, где общий уровень заработной платы довольно высок. Но чем более они в состоянии выдерживать, тем ярче выступают невыгодные стороны стачек. Бесспорно, они могут содействовать улучшению условий работы; регулируя предложение, они ставят рабочих в более выгодное положение. Имея перед собою не беззащитные единицы, а крепко организованную массу, предприниматель принужден делать все те уступки, которые совместны с его интересами. Но эти выгоды покупаются иногда чрезмерно высокою ценой. Всякое прекращение работы отражается громадными потерями, и для производства, и для потребителей, и для самих рабочих. Так, например, забастовка рабочих в целом обширном районе угольных копей имеет последствием значительное вздорожание топлива, а это не только составляет бедствие для всего неимущего населения страны, но ведет к задержке или даже прекращению работ на многих фабриках. И таким образом оставляет без заработка множество даже сторонних рабочих. Предприниматели терпят громадные убытки, и сами забастовщики с их семействами переносят величайшую нужду. Все их мелкие сбережения уходят, и только помощь товарищей поддерживает их существование. Поразительны те цифры чистых потерь, как для самих рабочих, так и для всего народного хозяйства, которыми выражаются издержки каждой забастовки. И часто все это не ведет ни к чему. В большей половине случаев рабочие не выдерживают и возобновляют работу на прежних условиях. Или же им делаются уступки, далеко не покрывающие того, что они теряют от временной приостановки заработков. Еще хуже, когда рабочие становятся орудиями политических агитаторов, которые поддерживают забастовки из партийных целей и разжигают народные страсти. Тогда рабочие делаются жертвами безумной социалистической пропаганды. Так это происходит большею частью во Франции, с тех пор как стачки там разрешены. Наконец, редко подобные движения происходят без насилия над другими. Забастовка только тогда может иметь успех, когда она обнимает всех рабочих без исключения. Между тем многие вовсе не хотят жертвовать судьбою своих семейств для выгод часто весьма проблематических. Всегда есть и сторонние люди, не имеющие заработка и готовые идти на всякие условия. Чтобы достигнуть цели, забастовщики должны прибегнуть к острастке, а если это не действует, то и к насилию. Нужны чрезвычайные полицейские меры, чтоб оградить желающих работать от толпы забастовщиков. Разрешая стачки, как явления свободы, государство, очевидно, не может терпеть, чтоб они обращались в нарушение чужой свободы. Нередко рабочие, принадлежащие к организованным союзам, требуют, чтобы на фабриках вовсе не принимались сторонние рабочие. Это составляет уже самое возмутительное посягательство на свободу промышленности и труда.
    По всем этим причинам, стачки рабочих допустимы только там, где широкое развитие экономической и политической свободы укоренило ее в нравах и утвердило в самых низших классах привычку уважать свободу других. Иначе они ведут к нескончаемым смутам, к насилиям и к неисчислимым потерям для народного хозяйства и для самих рабочих. В демократических странах, конечно, этого избежать невозможно. Но нельзя утверждать, что только путем стачек поднимается заработная плата, а вследствие того и благосостояние рабочего класса. Экономическая история нынешнего столетия показывает, что такой же подъем произошел и там, где стачки вовсе не допускались. Во Франции, как указано выше, заработная плата удвоилась, не смотря на то, что стачки разрешены только в новейшее время. Во многих случаях стачки имели результатом улучшение условий работы; во множестве других они повели, напротив, к громадным потерям. В сумме же, решающее влияние имеет тут вовсе не организация стачек, а отношение предложения к требованию. При умножении капитала возрастает требование рабочих рук, а с тем вместе и заработная плата. От этого зависит и самый успех стачек. Предприниматели тогда готовы идти на уступки, когда капиталы предлагаются в изобилии и предприятие идет успешно.
    Сказанное о стачках относится и к рабочим союзам, которые и суть главные устроители стачек. Как организация взаимной помощи и средство для обсуждения совокупных интересов, они принесли и приносят существенную пользу рабочему классу. Но это – оружие обоюдоострое. Нужна глубоко вкоренившаяся привычка к самодеятельности и ясное понимание своих интересов, для того чтоб эти союзы не обратились в орудие политической борьбы и возбуждения взаимной ненависти классов. В Англии, рабочие союзы доселе держали себя в стороне от политики и преследовали только свои экономические цели; однако и в них в настоящее время начинают приобретать почву социалистические учения. Во Франции же недавно учрежденные синдикаты рабочих прямо попали в руки социалистических агитаторов и сделались самым удобным поприщем для противообщественной пропаганды. Ничего не смыслящие массы становятся слепыми орудиями в руках демагогов, которые пользуются всяким удобным случаем, чтобы разжигать страсти и с помощью смут играть выдающуюся роль. Доселе, кроме вреда, французские синдикаты ничего не принесли.
    Там, где рабочие союзы держатся на почве своих собственных, чисто экономических интересов, в них замечается другое, антидемократическое стремление. Они замыкаются внутри себя и образуют нечто в роде средневековых гильдий, с привилегированным положением. Имея в виду регулировать предложение работы, они стараются не допускать к ней посторонних. Отсюда упомянутое выше требование, чтобы на фабриках принимались только члены рабочих союзов. Современное законодательство, исходящее от общегражданской свободы, конечно, не может покровительствовать подобным стремлениям, которые находили настоящую свою почву в сословном порядке. Тем не менее, фактически, рабочие союзы могут приобретать более или менее привилегированное положение там, где работа требует подготовки и умения и где поэтому невозможно свободное передвижение рабочих из одной отрасли в другую. Отсюда общее явление, что рабочие союзы образуются преимущественно из высшего разряда рабочих в каждой отрасли. Из общей массы выделяется своего рода рабочая аристократия, которая организуется в союзы и обладает иногда весьма значительными средствами. Масса же простых рабочих остается вне союзов, переходя, смотря по потребности, от одной работы к другой.
    Все эти явления составляют естественное последствие экономической свободы, предоставляющей беспрепятственное поприще неравным силам. Человеческий труд различается не только количественно, но и качественно. Вследствие этого, и требование труда не ограничивается известным числом рабочих дней и часов; для разных производств нужен различного качества труд, и чем выше качество, тем труд оплачивается дороже. Это признается и теми, которые, как Карл Маркс, хотят ценность произведений определить количеством положенных на них рабочих дней. Они допускают высшую плату за высшего качества работу, но утверждают, что на практике квалифицированная работа легко переводится на простую: день той или другой квалифицированной работы приравнивается к стольким-то дням простой работы, которая служит общим для них мерилом. Чем же, однако, на практике определяется это отношение? Опять тем же отвергаемым ими законом предложения и требования. Работа высшего качества оплачивается дороже, потому что требование на нее больше, а предложение меньше. Потребитель готов заплатить больше за лучшую работу, а доставить ее может не всякий: для этого нужно умение, а иногда и талант. Последний есть чисто личное, прирожденное свойство, а потому составляет естественную привилегию немногих. Для первого же требуется более или менее продолжительное приготовление. Человек тогда только станет тратить на это время, деньги и труд, когда он имеет ввиду, что на такого рода работу есть спрос и что она оплачивается хорошо. Это своего рода накопляемый человеком умственный капитал, который приносит процент. Но величина этого процента определяется исключительно предложением и требованием, и ничем другим. Известная квалифицированная работа может требовать весьма значительного приготовления; но если спрос на нее небольшой или конкуренция велика, то она оплачивается плохо. Отсюда весьма обыкновенное явление, особенно в образованных странах, что молодые люди с довольно высоким образованием не находят себе места; приобретенные ими знания, за недостатком спроса, остаются без приложения. Из этого образуется так называемый умственный пролетариат, который, не находя исхода своим способностям, нередко устремляется на неправильные пути. Те, напротив, которые находят подлежащее им место в общественном строе, занимают в нем высшее положение и пользуются более или менее значительными выгодами в сравнении с другими. Таким образом, в силу закона предложения и требования, человеческий труд сам собою организуется в иерархическом порядке, с соответствующим каждой ступени вознаграждением и с свободным передвижением вверх и вниз. На вершине этой лестницы стоит та рабочая аристократия, о которой говорено выше. Она составляет цвет рабочей массы; из нее выходит и значительная часть предпринимателей.
  11. Прибыль предпринимателя
    Прибыль предпринимателя образуется из разности между издержками производства и ценою произведений. Это и составляет вознаграждение предпринимателя за руководящий труд и за сопряженный с предприятием риск. А так как, при одних и тех же издержках, цены произведений, вследствие изменения предложения и требования, подвергаются колебаниям, то очевидно, что этот избыток может быть больше или меньше, смотря по обстоятельствам. Поэтому, из всех видов дохода, прибыль предпринимателя есть самый разнообразный и изменчивый. На нем прежде всего отражаются свойства и результаты экономического движения, и они служат ему мерилом.
    Из двух входящих в состав прибыли элементов, труда и риска, первый имеет характер субъективный, второй объективный. Но и труд предпринимателя заключает в себе двоякое начало: собственно руководящую работу, которая требуется всегда и везде, и без которой никакое предприятие не может идти, и промышленный талант, который составляет чисто личное свойство руководителя, а потому разнообразен до бесконечности.
    Самый обыкновенный труд предпринимателя требует сочетания недюжинных качеств. Здесь необходимы: 1) талант организации; 2) умение выбирать людей и управлять ими; 3) знание экономических условий и различных способов производства; 4) умение правильно расчесть возможные выгоды и убытки. Чем крупнее предприятие, тем эти свойства требуются в большей степени. Для предприятий, рассчитывающих на обширные рынки, при остром соперничестве, нужно и более или менее широкое образование. Но всего нужнее практический смысл.
    Понятно, что такой труд требует и высокого вознаграждения. Там, где хозяин сам ведет предприятие, это вознаграждение прямо дается прибылью. Но в акционерных компаниях, где участников предприятия множество, руководящий труд приходится возлагать на одного или нескольких, и тогда он оплачивается особо. Однако и тут руководящим лицам, кроме постоянного жалованья, всегда предоставляется более или менее значительная доля в прибыли, ибо только этим способом личный интерес, составляющий главную побудительную причину экономического производства, связывается с выгодами предприятия. Поэтому, крупные доходы руководителей составляют первое и необходимое условие всякого обширного предприятия. Конечно, этим можно злоупотреблять. В дурно организованных компаниях директора получают значительные оклады, давая скудный дивиденд акционерам. Но этому злу легко помочь уменьшением постоянных окладов и увеличением доли, причитающейся из прибыли.
    Как бы, однако, ни была высока эта прибыль, в упроченных, предприятиях и в отраслях, вошедших в известную колею, она не превышает известного уровня. Побуждаемые личным интересом, лучшие промышленные силы устремляются туда, где ожидается наибольшая выгода, а соперничество их ведет к понижению цен, Поэтому, здесь прибыль более или менее стремится к уравнению, хотя особенности единичных предприятий и умение их вести всегда отражаются на высоте дохода. Совершенно иное имеет место, когда открываются новые поприща деятельности или новые способы производства. Здесь требуется уже не обыкновенное умение вести дело, а высшая способность. Здесь настоящее поприще для промышленного таланта, умеющего предугадывать новые условия и воспользоваться счастливо слагающимися обстоятельствами.
    Вознаграждение таланта не имеет меры, ибо это чисто личное, бесконечно разнообразное свойство, которого оценка вполне зависит от вкуса и потребностей публики. Это относится ко всем поприщам. Цена картины великого художника может достигнуть баснословных размеров. Но в искусстве денежное вознаграждение составляет только низшую, материальную его сторону. Высшее вознаграждение художника заключается в приобретаемой им славе и в том сочувствии, которое он встречает в других. Иногда оценка немногих знатоков для него дороже рукоплесканий толпы. На промышленном же поприще весь талант заключается в получении денежной прибыли, ибо на это направлена вся деятельность. Поэтому и высота таланта измеряется прибылью: чем выше талант, тем больше он доставляет выгоды. Отсюда стремление даровитых предпринимателей к большему и большему приобретению. Этим они выказывают свой талант и получают известность, а вместе – и доверие, необходимое для крупных предприятий. Отсюда и те громадные состояния, которые возникают в особенности на новых поприщах. Как вознаграждение таланта, они по всей справедливости принадлежат предпринимателям, пролагающим новые пути. И так как эти состояния созданы ими, и никем другим, то они составляют крупные приобретения для всего народного хозяйства. От них получают выгоды и все другие участники предприятия, капиталисты, влагающие в него свои сбережения, и работники, участвующие в нем своим физическим и умственным трудом. Этим, наконец, возбуждается дух предприимчивости, составляющий движущую пружину всего экономического развития. Народное хозяйство тогда только может достигнуть сколько-нибудь значительной высоты, когда промышленным талантам предоставляется свободное поприще. Даровитые предприниматели играют такую же роль в экономической жизни, как значительные ученые и художники в области науки и искусства. Это – герои промышленного мира.
    Поход близоруких поклонников равенства против крупных состояний, образующихся на промышленном поприще, тогда только находит некоторое оправдание, когда значительные богатства возникают не путем свободной промышленной деятельности, а с помощью искусственных мер, создающих для известных лиц монопольное положение в ущерб другим. Так, например, когда многомиллионные состояния образуются под защитою покровительственных пошлин, потребитель не может не видеть, что они берутся из его кармана. Его заставляют покупать дороже и хуже то, что он мог бы приобрести дешевле и лучше. В этом случае крупные выгоды предпринимателей являются очевидным доказательством, что покровительственные пошлины служат не только поддержкою младенческой промышленности, но средством чрезмерного обогащения одних за счет других. И тут талант проявляет свою силу; но эта сила выражается главным образом в обирании чужих карманов с помощью правительственных распоряжений. Лекарство против этого зла лежит единственно в свободном соперничестве, которое, предоставляя таланту самое широкое поприще, не ставит его в привилегированное положение, а дает только проявиться естественному его превосходству.
    Крупное вознаграждение таланта, пролагающего новые пути, тем необходимее, чем больше риск предприятия. Всякое предприятие сопряжено с риском, ибо обстоятельства, определяющие, как условия производства, так и отношение предложения к требованию, неисчислимы и изменчивы. Они не подлежат точному определению. Но когда известная отрасль до некоторой степени упрочилась, различные влияющие на нее случайности становятся более или менее известными. Статистика обнаруживает их повторение и их размеры. На этом основано страхование, которое выплачивается из прибыли и таким образом составляет часть издержек производства. Но страхование касается лишь некоторых случайностей; оно не может обеспечить цен на произведения, от которых окончательно зависит вся выгода предприятия. Поэтому, даже в упроченных отраслях, предприниматель всегда должен иметь ввиду такие крупные барыши, которые покрывали бы возможные убытки. Это составляет существенную часть прибыли. Еще более это имеет место в предприятиях новых, еще неизведанных. Тут нужен большой талант, нужна и надежда на значительные барыши, чтобы побудить человека рискнуть всем своим состоянием для проложения нового пути. Риск в новых предприятиях так велик, что обыкновенно первые зачинатели разоряются, и только следующие за ними, умудренные их опытом, приобретают те громадные выгоды, которые поражают современников.
    Во всяком случае, там, где действуют обстоятельства независимые от человеческой воли, шансы могут быть и в ту и в другую сторону. В этом и состоит риск. Задача же человека заключается в том, чтобы по возможности рассчитать те и другие, воспользоваться хорошими и отвратить или выдержать дурные. В этом выражается сила разума, призванного действовать во внешнем мире, который есть мир случайностей, ибо, находясь в условиях пространства и времени, он представляет поприще частных сил, а случайность ничто иное как отношение частных сил. Сам человек, как единичное существо, подлежит всякого рода случайностям; но разум и свобода на то ему и даны, чтобы он среди этих случайностей нашел надлежащий путь и обратил их в свою пользу. И это он может сделать предусмотрительностью, изворотливостью, постоянством, одним словом, теми свойствами ума и характера, которые составляют сущность промышленного таланта и которые делают человека царем земли. Когда Лассаль утверждал, что среди бесчисленных условий экономического быта никакого расчета произвести нельзя, и что успевает всегда глупейший, именно потому что он менее всех рассчитывает, то это один из тех нелепых парадоксов, которыми социалисты стараются затемнить недостаток аргументов. Разум человеческий, среди случайностей промышленного мира, есть более, чем шанс банкомата, даже более, чем шанс умного игрока, который в коммерческих играх, при переменах счастья, окончательно остается в выигрыше, потому что хорошо играет: это – шанс первенствующего деятеля, который умеет не только воспользоваться благоприятными обстоятельствами, но и приладить их так, чтоб они служили ему к выгоде. На этом основана самая существенная часть прибыли предпринимателей. Но непременное для этого условие заключается в свободном употреблении своих сил и способностей. Поэтому совершенно нелепо предположение тех, которые требуют, чтобы благоприятные шансы шли на пользу государства. Как уже сказано выше, подобное требование подрывает промышленность в самом ее корне, ибо этим уничтожается предприимчивость. Человек, в этой системе, перестает быть свободным единичным существом, призванным действовать во внешнем мире; он становится колесом неповоротливой бюрократической машины, страдательно воспринимающим извне падающие на него блага и невзгоды. Присваивая себе шансы, государство присваивает себе все, ибо шансы падают на хозяина.
    Из всего этого ясно, что прибыль предпринимателя составляет самую разнообразную, подвижную и изменчивую часть дохода. Это – прогрессивный элемент промышленного мира. Из прибыли выделяются остальные части дохода, поземельная рента, процент с капитала и заработная плата; затем остающаяся часть служит мерилом выгодности предприятия, а вместе и успехов народного хозяйства. Она служит вместе с тем главным источником приращения капиталов, составляющего первое и необходимое условие экономического развития. Часть полученной прибыли потребляется; остальная же часть становится капиталом и обращается на новое производство. Этим определяется и отношение производства к потреблению. В обороте это отношение выражается в цене произведений; в доходе оно проявляется в количественном отношении потребляемого к сберегаемому. Это приводит нас к исследованию потребления.
    ГЛАВА V. ПОТРЕБЛЕНИЕ
    Потребности человека так же разнообразны, как разнообразна сама человеческая природа. Как физическое существо, он нуждается в средствах существования; как духовное существо, он ставит себе высшие цели: он ищет гармонии и изящества жизни. Эту печать духа он стремится наложить и на свою материальную обстановку, делая ее более удобною и изящною. А так как изобретательность человеческого ума не имеет пределов, а с другой стороны, столь же неисчерпаемы богатства природы, из которых человек может извлечь пользу или наслаждение, сделав их образом и орудием духа, то понятно, что потребности могут расти и разнообразиться до бесконечности, вызывая все новую и новую деятельность с целью их удовлетворения.
    Всю эту сумму потребностей можно разделить на несколько последовательных ступеней, смотря по тому, какой цели они отвечают. Низшую ступень составляют потребности необходимые, имеющие в виду поддержание жизни. Сюда относятся пища, одежда, жилище и топливо. Вторую ступень составляют потребности удобства и удовольствия, имеющие в виду приятность жизни. Наконец, третью и высшую ступень составляют потребности роскоши, имеющие в виду изящество жизни. Как удобство, так и роскошь в значительной степени состоят в улучшении предметов необходимости в самых разнообразных формах; но к этому присоединяется множество других вещей, имеющих целью дать материальной жизни человека облик, соответствующий требованиям духовной его природы.
    Развитие всех этих потребностей не идет равномерно от низшей ступени к высшей. Исходную точку, без сомнения, составляет удовлетворение необходимых нужд. Можно думать, что человечество жило целые тысячелетия, прежде нежели оно успело возвыситься над этим уровнем. В эти первобытные времена, материальное состояние людей почти одинаково; все они едва имеют скудные средства существования. Выход из этого положения может дать только накопление капитала. Но на этой начальной ступени капитал состоит почти исключительно из первобытных орудий и рабочего скота. К этому присоединяется разумное орудие – подвластные люди. Мы видели, что рабство составляет отличительную черту первой эпохи экономического развития. Посредством него человечество вышло из состояния дикости и вступило на путь экономического и общественного прогресса.
    С водворением рабства, через покорение одних народов другими, образуется противоположность владычествующих и подчиненных, с чем вместе развивается и различие потребностей. Для одних все ограничивается скудными средствами существования; среди других возникают потребности роскоши, и чем шире и крепче установившаяся власть, чем выше стоит образование, тем более эти потребности растут. Отсюда те изумительные картины роскоши, которые представляют нам восточные монархии. Лучшими тому свидетелями служат раскрываемые ныне остатки египетского искусства, процветавшего за несколько тысяч лет до Рождества Христова.
    То же повторяется и в классических государствах. Пока близкий к первобытным временам родовой порядок держится в пределах центральной общины, окруженной небольшою территорией, потребности роскоши получают мало развития. Они даже воздерживаются государством в видах охранения нравов. В Спарте всякая роскошь воспрещалась законом. Но как скоро родовая община расширяет свои пределы и становится завоевательной, с чем вместе умножается и количество рабов, так является неудержимое вторжение потребностей роскоши, а вследствие того, противоположность богатых и бедных, которая повела, наконец, к падению древних республик. Над противоборствующими общественными классами воздвигается опять монархия; но потребности роскоши все растут. Роскошь римских императоров и знатных лиц не знала пределов, а нищета массы населения все увеличивалась. Вообще, это противоположение потребностей роскоши и скудных средств существования с отсутствием потребностей удобства составляет отличительную черту древнего мира. Это – принадлежность экономического быта, основанного на рабстве. Сама торговля в древности имела ввиду почти исключительно удовлетворение потребностей роскоши.
    Начало развития средних потребностей относится к сословному строю. В земледельческой отрасли, при господстве крепостного права, и тут является противоположность богатства и бедности; но при иерархическом порядке землевладения и постепенном переходе от крупного землевладения к мелкому, образуются средние звенья, связывающие противоположные крайности. Настоящее же, самостоятельное развитие эта средняя ступень получает в городе, который является средоточием промышленного и торгового класса. Европейский город есть колыбель всей промышленности нового времени, которая имеет ввиду уже не удовлетворение потребностей одних богатых, а общее благосостояние всех. Эта новая промышленная сила разбивает наконец сословные преграды и создает себе свободное поприще в общегражданском строе, где нет уже резко определенных делений, а установляется бесконечное разнообразие положений с постепенными переходами от одной крайности к другой. В том же направлении действует и все промышленное развитие новейшего времени. Фабричное производство имеет в виду уже не удовлетворение потребности немногих, а, именно, массу. Оно понижает цены и рассчитывает на возможно обширный круг потребителей. Рядом с этим остаются художественные производства, имеющие целью удовлетворение утонченного вкуса богатых; но они играют второстепенную роль. Выдающееся явление современного экономического быта, связанного с общегражданским строем, составляет производство массами, рассчитанное на более и более увеличивающийся круг средних потребителей. Развитие жизненных удобств, разлитое в средних слоях, составляет явление нового времени.
    Таким образом, результат экономического процесса состоит в том, что между противоположными крайностями вставляются связующие их средние звенья. Этот результат соответствует общему закону, которым управляются все явления, как физического, так и духовного мира, закону, который можно назвать законом среднего типа. Везде, где известная сила, действующая среди окружающих условий, выражается в ряде явлений, наибольшее их количество падает на средние формы; крайности же становятся тем более редкими, чем более они удаляются от средины. Этот закон, признаваемый и естествоиспытателями, находит вполне достоверное подтверждение в статистике, которая формулировала его в учении о среднем человеке. Однако началом развития этот закон подвергается существенному видоизменению. Развитие не идет равномерно, от одной ступени к другой, путем количественного умножения. Процесс здесь иной: сперва из безразличной массы, где господствуют средние типы, выделяются противоположности, затем эти противоположности опять сводятся к высшему единству вставлением между ними средних звеньев. Таким образом, высшая ступень представляет как бы возвращение к низшей, но с сохранением разнообразия и с возвышением общего уровня. Этот общий закон, к которому мы подробнее вернемся впоследствии, вполне выражается в указанном выше экономическом процессе. Задача последнего заключается, следовательно, в постепенном поднятии общего уровня путем возможно широкого развития средних звеньев, при сохранении естественного разнообразия положений и потребностей. Это и совершается на почве общегражданского строя, который предоставляет полную свободу развитию частных сил под общим, сдерживающим их законом.
    Если это так, то совершенно неуместно ополчение моралистов и социалистов против роскоши. Как всякими другими благами, роскошью можно злоупотреблять, но сама по себе она есть благо, а не зло. Красота жизни есть одна из высоких потребностей человеческого духа. Высшую роскошь составляют художественные произведения, которыми обставляет себя человек. Недостаточно любоваться ими на площади или в музеях. Надобно, чтоб они составляли принадлежность домашнего быта. Этим поднимается дух и развиваются изящные вкусы и нравы. К высоким общественным наслаждениям принадлежит и широкое гостеприимство, связывающее людей и создающее образованные центры общественной жизни, где вырабатываются утонченные нравы и просвещенные понятия. Конечно, все это составляет достояние немногих; но надобно, чтобы это в обществе было. Гений, талант, красота, высшее образование составляют также достояние немногих; но они служат высшим украшением общества. Распространенная в обществе роскошь означает тот уровень богатства и образования, до которого оно достигло.
    Роскошь имеет и экономическое значение: она служит побуждением к деятельности. Всякая экономическая деятельность имеет ввиду не только поддержание, но и улучшение жизни. Для того, чтобы она шла безостановочно, надобно, чтобы самая возможность улучшения простиралась до высших пределов. Предприниматель, который достиг среднего уровня, работает для того, чтобы достигнуть высшей ступени для себя и для своих детей. Конечно, он может свой избыток пожертвовать на какое-нибудь общественное дело; это вполне от него зависит. Но при этом не возбраняется и украшение собственной жизни. Это желание вполне законное и до такой степени присущее человеку, что устранить его, значит подорвать человеческую деятельность в самом ее корне.
    Потребности роскоши оплачивают и труд, обращенный на их удовлетворение. Количество работы, потребной для производства предметов первой необходимости в известной стране, имеет предел, определяемый местными условиями. Англия, например, не в состоянии производить всего хлеба, нужного для ее населения. Ей выгоднее покупать недостающее у посторонних, которые производят дешевле. Но для этого необходимо, чтобы остальное население имело заработок, дающий ему средства покупать хлеб. Этот заработок дается удовлетворением других потребностей. Чем шире и разнообразнее эти потребности, тем больше и требование на работу и тем большее количество населения может поддерживать свое существование. В числе этих производств предметы роскоши занимают видное место. Они требуются самою зажиточною частью народа, а потому оплачиваются всего лучше. Страна, в которой нет роскоши, всегда остается бедною и мало образованною, способною содержать только скудное население.
    Без сомнения, не всякая роскошь может быть оправдана. Экономически оправдывается только та, которая соразмерна со средствами. Стремление к роскоши, превышающей доход, ведет к разорению. Эстетически оправдывается только та роскошь, которая действительно имеет художественное значение, а не безвкусие, стремящееся блистать богатством, иногда при отсутствии самых элементарных жизненных удобств. Не наружный блеск, а гармония жизни составляет истинную ее красоту. Наконец, нравственно оправдывается только та роскошь, которая не развивается в ущерб нравственным обязанностям к ближним. Богатый человек, который, украшая свою жизнь, оказывает помощь другим, не может подвергаться нравственному осуждению. Но как эстетическая, так и нравственная оценка роскоши не принадлежит задачам экономиста.
    Внутренние побуждения человека лежат вне области его исследования. Они составляют предмет проповеди эстетика и моралиста; для экономиста важно существование потребностей, вызывающих известное экономическое производство.
    Во всяком случае, то употребление, которое человек делает из своего дохода, зависит от него одного и ни от кого другого. Законы против роскоши принадлежат к области прошлого. В древности они издавались ввиду поддержания расшатывающихся нравов; но они оказались бессильными остановить этот процесс. Они были уместны и при средневековом порядке, когда различие сословий выражалось не только в правах и обязанностях, но и во всей внешней обстановке жизни. Каждой группе людей возбранялось выступать из положенных для нее пределов. Но с переходом к общегражданскому строю все эти преграды исчезли. Свободе промышленности соответствует и свобода потребления. Каждый волен делать из приобретенного им достояния то употребление, которое он хочет, никому не давая в том отчета, ибо оно принадлежит ему и никому другому. Юридически и экономически, это единственно правильная точка зрения. Нравственно, употребление богатства может быть хорошо или дурно; но это дело совести. Нравственность есть начало не принудительное, а свободное. Моралисты и проповедники могут стараться распространить нравственные понятия и вызывать в людях нравственные побуждения; мнение окружающей среды может их в этом поддерживать: законодателю до этого нет дела, а экономист не имеет тут голоса. Всего менее позволительно смотреть на богатых людей как на носителей общественного достояния, призванных исполнять известные общественные обязанности. Такая точка зрения не имеет ни малейшего основания. Она коренится в хаотическом смешении понятий юридических, нравственных и экономических. В воображении воздвигается фантастический призрак общества, как целого, владычествующего над частями и распределяющего между ними свои функции. Мы видели, что в действительности ничего подобного нет. Все люди имеют нравственную обязанность помогать ближним; чем больше средств, тем, разумеется, можно оказать большую помощь. Но это обязанность личная, коренящаяся в совести и утверждаемая религией, а не налагаемая на людей во имя какого-то общественного начала. Религия внушает даже, что правая рука не должна знать, что делает левая, в знак того, что всякое общественное начало тут неуместно. Люди имеют обязанности и к обществу, как целому, то есть к государству, а равно и к заключающимся в нем частным союзам, к которым они принадлежат. Эти обязанности состоят в разных повинностях и общественной службе, принудительной или добровольной. Они излагаются в государственном праве. Ничего другого нет, ни в теории, ни в жизни. Есть только нравственная оценка человеческих поступков, суждение о свойствах людей; но никаких требований и обязанностей из этого не вытекает.
    Но если государство не вправе вмешиваться в употребление, которое делают богатые из своего избытка, то оно не может оставаться равнодушным к другой крайности, именно, к недостатку в средствах существования. Восполнение этого недостатка составляет долг человеколюбия. Заключая в себе нравственный элемент, государство не может оставаться ему чуждым. Но с чьей бы стороны ни оказывалась помощь неимущим, со стороны ли частных лиц, общин или государства, это все-таки остается благотворительностью, то есть, делом милосердия. Никакого права из этого не рождается. Человек, страдающий недостатком средств, не имеет ни малейшего права требовать от других, чтобы они ему помогали: он может только взывать к их человеколюбию. И это не составляет унижения правильно понятого человеческого достоинства, ибо этим установляется нравственная связь между людьми и вызываются самые высокие чувства, составляющие именно нравственное достоинство человека. С одной стороны, является смирение и благодарность, с другой стороны – милосердие и любовь. Эти чувства смягчают то, что может быть унизительного в благотворительности; они делают ее одним из самых высоких проявлений человеческой души. Но именно поэтому благотворительность есть прежде всего дело личное. Ее высокое нравственное значение проявляется только там, где человек свободно отдает этому делу свою душу, а не там, где действует бездушное юридическое лицо посредством наемных служителей. Поэтому частная благотворительность всегда должна быть правилом, а общественная исключением. Только единичное лицо, с его сердечным участием к судьбе ближнего, способно вникнуть и во все нужды, различить действительный недостаток средств от стремления жить даром на чужой счет. Общественная благотворительность, действующая путем общих правил, не в состоянии подвести под них все разнообразие жизни, а потому всегда будет грешить в ту или другую сторону.
    Отсюда вытекают некоторые общие начала, которыми должна руководиться всякая благотворительность. Во-первых, помощь должна оказываться со строгим разбором, лишь там, где есть действительная нужда. Во-вторых, к пособиям из чужих средств следует прибегать только там, где невозможна самопомощь, то есть, где человек не в состоянии сам зарабатывать свой хлеб. В-третьих, общественная благотворительность должна действовать только за недостатком частной, опираясь на последнюю и скорее приходя к ней на помощь, нежели действуя самостоятельно. В-четвертых, общественная благотворительность должна находиться в руках прежде всего тех частных союзов, к которым принадлежат граждане; эти мелкие единицы ближе стоят к людям и более знакомы с их нуждами. Государство же должно оказывать помощь лишь в крайних случаях, когда нужда становится общею. В-пятых, помощь должна оказываться только по мере средств. Частный человек, конечно, может располагать своими средствами по своему усмотрению; он волен продать все свое имение и раздать нищим. Но общественные средства, которые собираются принудительно, а не добровольно, имеют свое законное назначение. Только избыток их может идти на благотворительность. Государство, в особенности, не в состоянии помогать всякой нужде. Оно не призвано опекать всех граждан и доставлять им средства существования. Задача его состоит в управлении теми совокупными интересами, которые составляют общие условия этого благосостояния. Помощь, оказанная частным лицам, для него дело случайное.
    Из этого ясно, что восполнение недостатка средств существования у неимущих предполагает чрезвычайное разнообразие условий и способов действия. Причины недостатка могут быть разные. Во-первых, они могут быть чисто физические, проистекающие из действия естественных сил: таковы болезни, старость, сиротство. Сюда же принадлежат случайные бедствия, постигающие человека, как-то: пожары, наводнения, засухи, и т. п. Во-вторых, человек может лишиться пропитания вследствие безработицы, проистекающей от удрученного состояния промышленности или от пролагаемых ею новых путей, а также и от конкуренции состоящих в более выгодном положении. Иногда соперничество рабочих в известной отрасли может быть так велико, что при самой усиленной работе им едва достает средств пропитания, а иные совершенно остаются без дела. Все это причины, коренящиеся в изменчивых условиях промышленной деятельности. Наконец, в-третьих, причина недостатка средств часто кроется в собственной вине человека. Известно, какую глубокую язву среди рабочего класса составляют пьянство и беспутная жизнь. Пороки родителей ведут к разорению семьи и отражаются даже на потомстве.
    Последняя причина требует прежде всего нравственного врачевания, а это задача самая трудная, ибо воздержаться от пороков человек может только приложением своей воли. Тут бессильны экономические средства, а равно и юридическое принуждение; нужны нравственные силы, которые одни могут поднять и укрепить волю человека. О них будет речь ниже.
    Что касается до причин физических, то против них могут быть разные средства. Главное состоит в широком развитии взаимности, в силу которой случайности распределяются на многих. При господстве свободы в экономической и гражданской области, основным началом всех подобных учреждений должна быть самопомощь. Свободное лицо ответственно за себя и за свою семью, а потому оно само должно заботиться о своей и ее судьбе. К такого рода учреждениям принадлежат кассы взаимной помощи, а также и потребительные товарищества, имеющие целью, посредством оптовых закупок, удешевить и улучшить средства пропитания. Подобные товарищества составляют одно из самых действительных средств для поднятия уровня жизни рабочего класса.
    Но взаимность не ограничивается тесным кругом знающих друг друга лиц; она получает более обширное значение в общих системах страхования. Страхование от физических бедствий известно с давних пор. Оно не только распространено среди более или менее зажиточных классов, но простирается и на мало имущих, которые могут быть в конец разорены случайным бедствием. У нас введено принудительное страхование от огня крестьянских строений. Принуждение вызывается тем, что погоревшие крестьяне неизбежно падают на общественное попечение. При существующей у нас системе крестьянских построек, пожары составляют не частное только и случайное бедствие, а общее и постоянное, а потому требующее общих мер. В новейшее время стало распространяться и страхование жизни, имеющее ввиду обеспечение семьи в случае смерти ее главы. Но для рабочего класса всего важнее вводимое ныне страхование рабочих от болезней и увечья, а равно и пенсионные кассы для старости. В Германии эта система получила широкое применение; в других странах все ограничивается пока слабыми попытками. Причина та, что здесь возникают вопросы весьма сомнительного свойства. Первый состоит в том – насколько тут уместно принуждение? Второй – насколько уместно обязательное участие в этом деле сторонних лиц и самого государства?
    Принуждение в деле страхования может быть оправдано тем, что лишающийся средств падает на содержание общественной благотворительности. Но такая точка зрения уместна только там, где бедствие действительно имеет общий характер. Пожар, распространяясь, истребляет целые села; увечье же, болезнь, беспомощная старость суть чисто личные беды, не отражающиеся на других. Нельзя притом не сказать, что всякое подобное принуждение есть опека, предполагающая, что лицо неполноправно и не в состоянии само распоряжаться своею судьбой. Поэтому оно применимо только там, где общественное призрение принимает весьма широкие размеры, а человеческая свобода ценится очень невысоко. В Германии, как известно, эта система была введена в надежде этим путем отвлечь рабочее население от социализма. Эта надежда не оправдалась; напротив, социализм развился еще с большею силой. Государственное вмешательство в экономические отношения действует ему на руку.
    Что касается до второго вопроса, то привлечение хозяев к участию в страховании рабочих от увечий, происходящих в их собственном производстве, может быть поддержано во имя справедливости. Различные законодательства возлагают на них даже большую или меньшую ответственность за увечья. Но совсем иное дело участие в страховании от случайных болезней и старости, которые не имеют ничего общего с производством. Предприниматели могут учреждать у себя больницы для наличных рабочих и пенсионные кассы для стариков, которые всю жизнь работали в их предприятии. Подобные учреждения весьма желательны; они установляют нравственную связь между предпринимателями и рабочими. Но принудительное участие в общем страховании не только не укрепляет этой связи, а напротив, ее разрывает. Рабочий не дорожит уже предприятием, где он находит постоянную работу, даже если со стороны хозяина прилагаются все заботы, чтобы устроить его жизнь и обеспечить его судьбу. Выплачивая обязательно известную сумму, он знает, что остальное будет внесено другими, и не дорожит уже ничем, а переходит, как перелетная птица, туда, где он минутно надеется найти наибольшую выгоду. Со своей стороны, предприниматель перестает принимать участие в судьбе блуждающих рабочих. Принудительное участие в страховании становится для него просто частью издержек производства. Оно возмещается или уменьшением рабочей платы или возвышением цены произведений. Такой порядок, разрушающий все естественно образующиеся частные связи, не может быть выгоден ни для экономического быта, ни для государства.
    Еще менее оправдывается участие в страховании самого государства. Оно может проявляться в разной форме: или в виде пособия добровольно образующимся кассам взаимной помощи, как ныне вводится во Франции, или в виде взноса в общую кассу, установленную законом и управляемую самим государством, как в Германии. Первое имеет ввиду поддержание и развитие самопомощи, и это составляет существенную ее выгоду. Но точка зрения здесь все-таки радикально ложная. Какими бы целями ни прикрывалась эта помощь, она все-таки ничто иное как благотворительность; но благотворительность должна оказываться наиболее нуждающимся, а здесь она оказывается тем, которые сберегают, следовательно, не нуждаются; те же которые терпят наибольшую нужду, остаются без помощи. Вторая система имеет то преимущество, что здесь помощь оказывается всем без различия. Это та точка зрения, на которую становится государство, когда оно руководится справедливостью, составляющею верховное начало всей его деятельности. Но именно к благотворительности это начало менее всего приложимо. Благотворительность, распространяемая на целые классы без разбора, в силу общего закона, представляет полное извращение нравственного ее значения, которое состоит в оказании помощи там, где обнаруживается нужда. Государство не имеет права распоряжаться таким образом средствами плательщиков, обращая обязанность человеколюбия в принудительную подать, взимаемую с одной части граждан в пользу другой. Когда же оно берет на себя львиную долю этого взноса, как предлагалось в проекте, представленном несколько лет тому назад французской палате, то подобное учреждение представляет совершенно чудовищное извращение истинных отношений государства к гражданам. Рабочий приравнивается к чиновнику, получающему от государства пенсию за долговременную службу. Такая точка зрения может корениться только в полном смешении всех понятий, в непонимании различия между публичным правом и частным, между государством и гражданским обществом. Рабочий – не лицо, облегченное общественною должностью и получающее за это установленное законом вознаграждение, а после известного срока пенсию: это – частный человек, который сам за себя ответствует и сам устраивает свою судьбу, вступая в частные договорные отношения с другими. Делать его пенсионером государства значит подрывать в нем чувства ответственности за себя и обязанности к своей семье, чувства, которые одни дают истинно нравственное значение личной свободе. Когда человек знает, что он не сам себя обеспечивает, а обеспечивается другими, в нем уничтожается главная пружина самодеятельности, именно то, что может поднять его на общественной лестнице. А между тем, на государство это возлагает такое громадное бремя, которое ему совершенно не по силам. Все подобные меры суть ничто иное как уступки социализму, стремящемуся разрушить существующий общественный строй. Правительство старается привлечь к себе рабочих разными приманками, что в странах, где господствует всеобщее право голоса, составляет обыкновенную уловку практической политики. Но подобные уступки, представляющие искажение правильных начал государственной жизни, способны только утвердить в рабочих ложные понятия о их правах и о тех требованиях, которые они могут предъявлять государству. Они не ослабляют, а укрепляют социалистические стремления.
    Истинное начало государственной жизни состоит в том, что государство, управляя совокупными интересами, вовсе не призвано и не в силах исправлять все частные бедствия и обеспечивать благосостояние частных лиц. Поэтому оно бессильно против зол, проистекающих от экономических кризисов и от разнообразных случайностей экономического движения. Если рабочие, вследствие введения машин или экономического перепроизводства, остаются без заработка, они не могут требовать от государства, чтобы оно давало им работу, ибо оно не имеет ее в своем распоряжении. Конечно, могут случайно встретиться полезные общественные работы, которые можно ускорить, с принесением даже некоторых жертв, чтобы прийти на помощь нуждающимся. Но вообще, подобные работы, вызываемые случайными обстоятельствами, представляют только бесполезную трату общественных средств. На практике они большею частью приносили более вреда, нежели пользы.
    Против случайных бедствий, когда они наступили, существует, как сказано, только одно средство – благотворительность. Она может принимать различные формы и размеры. Она может ограничиваться пособиями на дому, что требует строгого внимания и разбора. Она может проявляться и в форме постоянных учреждений для призрения малолетних, престарелых, больных. Сюда относятся также дешевые квартиры и столовые, ночные убежища, воспитательные дома. Могут быть и посреднические учреждения для приискания заработков, наконец даже рабочие колонии, хотя последние менее всего могут рассчитывать на успех. Широкое развитие всех форм благотворительности составляет одну из лучших сторон современного общественного быта. Здесь проявляются высшие качества человеческой души, любовь к ближнему, самоотвержение. Здесь богатый подает руку нищему и обрекает себя на служение последнему. Но именно поэтому, как уже замечено, это область преимущественно частной, а не общественной деятельности. Недостатки свободного экономического развития восполняются свободными нравственными силами, а не принудительною организациею; это – начало, на которое нельзя достаточно напирать. Государство играет тут только роль пособника в случаях крайности.
    К свободным нравственным силам принадлежит и собственная предусмотрительность, воздерживающая удовлетворение потребностей настоящего в видах обеспечения будущего, для себя и для своей семьи. В этом и состоит сбережение. Оно представляет без сравнения важнейшее средство отразить или, по крайней мере, смягчить те экономические бедствия, которые обрушиваются на человека вследствие случайностей жизни. Самое страхование есть вид сбережения, подкрепляющегося взаимностью. Там, где страхование не приложимо, человек ограждает себя от возможных невзгод тем, что откладывает часть своего дохода на черный день. Это составляет нравственный его долг относительно себя и семьи.
    Социалисты утверждают, что рабочие не только не могут, но и не должны сберегать. Мы уже заметили, что это один из тех нелепых парадоксов, которыми заменяются разумные доводы. Возможность сбережений доказывается, как ростом сберегательных касс, так и теми громадными суммами, которые издерживаются на стачки, нередко по самым пустым поводам. Она доказывается и тем количеством косвенных налогов, которые уплачиваются низшими классами на предметы чистой прихоти, как-то, на вино и табак. Удовлетворение прихотей очевидно не есть требование нравственности. Оно извинительно и нравственно допустимо только там, где человек, не лишая себя удовольствий в настоящем, думает и о будущем и откладывает копейку на черный день. Нравственное значение воли состоит не в удовлетворении влечений, а в разумном их воздержании. Поэтому, привычка к сбережениям составляет высоко нравственное начало, присущее экономической деятельности человека. На нем основаны и все успехи промышленного развития, ибо только откладывая избыток дохода и обращая его на новое производство, получается увеличение средств. Это и есть тот передаваемый от поколения поколению капитал, которого рост обозначает непрерывное развитие экономического быта, а вместе и постепенное совершенствование человеческой жизни.
    Но для того, чтобы это начало могло получить полное развитие, необходима свобода. Рабы не сберегают, потому что у них отнимается все. Не сберегают и рабовладельцы; они обеспечивают себя тем, что заставляют других работать на себя. Поэтому, в древности нет речи о сбережениях. Сокровища древнего мира составляли плод рабского труда. Они состояли в грудах золота и драгоценных каменьях, которые сохраняются, потому что не могут быть истребляемы. Процесс сбережения начинается там, где водворяются зачатки экономической свободы, а именно, в средневековых городах. На нем основан весь рост среднего сословия. Привычка к сбережениям установляется и в низшем земледельческом классе, там где он пользуется большими или меньшими правами и достаточно огражден от хищения. Но так как при господстве сословного порядка низшие сословия, вообще, рассматривались главным образом как предмет всевозможных поборов, то сбережения здесь не обращаются на новое производство, а прячутся от хищения. Только высшие слои промышленного сословия более или менее ограждены от фискальных требований; поэтому и экономический рост их так велик, что наконец он разбивает все преграды и превращает сословный порядок в гражданский. При господстве общегражданской свободы и равенства перед законом, все экономическое развитие народа основано уже вполне на начале сбережения. Только те классы способны поддержать себя на своем уровне и улучшить свою жизнь, которые имеют привычку сберегать. Иначе они беднеют или разоряются, и никакие государственные меры им не помогут.
    Пример мы можем видеть в собственном отечестве. Рабовладельческое хозяйство, как сказано, не могло развить привычки к сбережениям ни в помещиках, ни в крестьянах. Поэтому, при разрешении крепостной связи, ни те, ни другие не в состоянии были справиться с своею новою экономическою задачей. Значительная часть помещиков разорилась вследствие неумения сделать правильный хозяйственный расчет и приспособить свой быт к изменившимся условиям. То же самое следует сказать и о крестьянах. Несправедливо, что тяжести, возложенные на них Положением о выкупе, были так велики, что они не в силах были их нести. Возложенные на них тяжести были несравненно меньше тех повинностей, которые были с них сняты. Свободным заработком легко было их покрыть. В этом отношении, первые годы после освобождения были особенно благоприятны. Поэтому, в то время благосостояние крестьян, видимо, возрастало. Но полученные избытки не сохранялись на черный день, а тратились на разгул, который принял самые широкие размеры, и когда наступили более трудные времена, сбережений не оказалось никаких. Даже и при нынешних условиях, возможность для крестьян делать сбережения доказывается теми суммами, которые тратятся на водку и которые составляют лишь ничтожную часть потерь и ущерба, наносимого хозяйству привычкою к пьянству. Она доказывается и теми крупными издержками, которые, в силу обычая, делаются на свадьбы и которые ведут к разорению семейств на многие годы. Иногда в одном и том же селе оказывается, что все раскольники живут богато, а все православные в бедности. Однако и среди православных встречаются в особенности небольшие деревни, где крестьяне, смирные и работящие, пользуются довольством и исправно уплачивают все подати. Но вообще, у крестьян, также как у помещиков, в силу привычек, укоренившихся при крепостном праве, все лишние деньги уходят сквозь пальцы. А между тем народонаселение растет, силы земли истощаются все расширяющейся выпашкой, а долженствующий восполнить их капитал, при отсутствии сбережений, не образуется; чего же можно ожидать от такого экономического порядка, кроме общего обеднения?
    Никакие государственные меры не в состоянии помочь этому злу. Напротив, они могут только его усилить, приучая население к мысли, что не от него самого, не от его деятельности и предусмотрительности зависит улучшение его быта, а от благ, расточаемых на него правительством. Можно положить общим правилом, что всякое учреждение, подрывающее заботу человека о самом себе и о своих детях и побуждающее его полагаться на чужую помощь, приносит неисчислимый вред народному хозяйству. Сюда принадлежит и общинное владение, которое дает каждому нарождающемуся члену общины право получать участок земли из общего достояния. Домохозяин знает, что не от него, а от общины его дети получат свое обеспечение, а потому он о них и не заботится. Такой порядок, естественный в те времена, когда родовая община составляла одно целое, связанное кровными узами, уместный и при крепостном праве, когда хозяин наделяет своих рабов земельными участками, с которых они несут свои повинности, противоречит началам общегражданской свободы, которая делает каждого человека ответственным за себя и за свое потомство. К такого же рода учреждениям принадлежат и переселения на счет государства. В крайних случаях можно, конечно, прибегать к этой мере; но как постоянное учреждение, оно безусловно должно быть признано вредным. Без сомнения, каждому человеку должно быть предоставлено право переселяться, куда угодно, на свой собственный страх и риск. Во избежание совершенно бесполезных и разорительных трат, ему могут быть облегчены всевозможные справки. Но поощрение переселений разными льготами и пособиями на общественный счет действует развращающим образом на местное население. Человек перестает дорожить местным улучшением своего быта, когда он знает, что его перевезут на счет государства за тридевять земель и там он получит даром всевозможные блага. Такая политика менее всего уместна в стране с таким редким населением, как Россия. У нас обыкновенно говорят о возрастающей недостаточности крестьянского надела, как будто каждый крестьянин непременно должен быть наделен известным участком земли, обеспечивающим его существование. Те заработки, которые он может иметь на стороне, вовсе не принимаются при этом в расчет. Такой взгляд, составляющий остаток воззрений крепостного права, совершенно неприложим к порядку, основанному на свободе.
    В общегражданском строе единственным источником улучшения экономического быта служит свободное сбережение. Государство не может и не должно в это вмешиваться, ибо оно не вправе распоряжаться тем, что человек приобрел своим трудом, определять ту часть, которая должна идти на удовлетворение настоящих его нужд, и ту, которая должна быть сохранена для будущего. Оно не призвано быть судьею личных потребностей и заменять личную предусмотрительность. Приобретенным им достоянием свободный и взрослый человек распоряжается сам, по собственному усмотрению, в силу неотъемлемо принадлежащего ему права. И это имеет неисчислимые выгоды для всего народного хозяйства. Все изумительные успехи промышленности в новейшее время основаны на свободном сбережении.
    Этот процесс начинается сверху. Чем меньше в обществе капиталов и чем ниже стоит промышленное производство, тем труднее сберечь что-нибудь за удовлетворением насущных потребностей. Только крупные доходы дают возможность крупных сбережений. В этом состоит в высшей степени важная роль их в развитии народного хозяйства. Избытки крупных доходов обращаются на новое производство и тем питают промышленность и умножают народное богатство. Но с развитием последнего умножаются и средние доходы, которые, в свою очередь, открывают возможность все больших и больших сбережений. Этот процесс распространяется все далее и далее, на нижние слои, разливая благосостояние в массах. Отсюда те громадные суммы, которые скопляются в сберегательных кассах. В прежние времена правительства, когда хотели заключать займы, обращались к крупным банкирам; в настоящее время прибегают к всенародной подписке, которая покрывается в несколько десятков раз. Самый мелкий люд несет свои сбережения и получает доход на свой капитал.
    В результате, получается наибольшее сбережение при наибольшем, возможном в существующих условиях, удовлетворении потребностей. Это и составляет конечную цель всего промышленного развития. Здесь обнаруживается и отношение производства к потреблению. Постараемся его выяснить.
    Экономистов занимал вопрос о тех способах, какими можно получить наибольшую сумму удовлетворения в народном хозяйстве. Если под именем удовлетворения разуметь сумму получаемых удовольствий, то этот вопрос не только неразрешим, но даже и неуместен, ибо удовольствие есть чисто личное ощущение, для которого нет мерила. Все подобные оценки, в которых упражнялись Бентам и его школа, ничто иное как чистейший произвол. Но если мы спросим: чего ищут все потребители? то ответ может быть только один: возможной дешевизны произведений. Следовательно, наибольшее удовлетворение получается возможно большею, при существующих условиях, дешевизною произведений, а это достигается свободною конкуренцией производителей. Препятствует же дешевизне всякая монополия. Следовательно, задача государства, имеющего ввиду возможно большее удовлетворение потребителей, состоит в том, чтобы противодействовать монополиям.
    Конечно, государство может находящиеся в его владении предметы отдавать в пользование даром и тем увеличивать сумму удовлетворения. Но не надобно забывать, что даровое пользование всегда производится на чей-нибудь счет. Возобновление находящихся в пользовании предметов совершается из общественных сумм, то есть, на счет плательщиков податей. Это своего рода принудительная благотворительность. Такой порядок уместен только там, где пользование общее и одинакое для всех; но там, где пользование ограниченное и разнообразное, оно должно оплачиваться главным образом теми, которым оно служит удовлетворением. Улицами и грунтовыми дорогами можно пользоваться даром; но проезд по железным дорогам и пользование газовым освещением в домах должны оплачиваться потребителями. Этого равно требуют и справедливость и общественная польза. Государство, о котором мечтают социалисты, может все давать в пользование даром, потому что оно все себе присвоило и не нуждается уже ни в каких податях. Но оно дает не то, что от него требуется, а то, что оно хочет дать, ибо оно всеобщий монополист. Владея всем, оно определяет и потребности граждан и средства их удовлетворения. А так как всякое личное побуждение к деятельности прекращается, а само государство худший из производителей, то эти средства наименьшие, какие возможны. Социализм есть система наибольшего притеснения при наименьшем удовлетворении,
    Но и в системе свободы далеко не всегда установляется надлежащее отношение между производством и потреблением. Предел удешевлению произведений полагается здесь прибыльностью производства. Надобно, чтобы оно окупалось. Нередко, вследствие конкуренции, цена произведений падает даже ниже этого предела. Стараясь вытеснить друг друга с рынка, конкуренты продают товар себе в убыток. Нередко также, при выгодности известного производства, туда устремляются промышленные силы и производится более, нежели требуется. Тогда цены падают ниже стоимости произведений; производство страдает, и наступает промышленный кризис. Если в предприятие вложен крупный капитал, то переместить его нелегко; с этим сопряжены значительные потеря. Поэтому, производство некоторое время продолжается, даже при неблагоприятных условиях, в надежде на поднятие цен. Но работать себе в убыток постоянно невозможно; в конце концов производство должно сократиться. Вследствие этого, другие предприниматели разоряются, капиталисты лишаются своих капиталов, а рабочие теряют заработок. Это отражается и на других отраслях, ибо при сокращении производства уменьшаются доходы заинтересованных в нем лиц, а с тем вместе и требование их на всякого рода другие произведения, удовлетворяющие их нуждам. Еще хуже, когда это осложняется расстройством монетной системы, что, например, происходит ныне при обесценении серебра. Тогда происходит всеобщее удручение торговли, задержка производства и сокращение потребления.
    Таковы весьма обыкновенные явления, которыми сопровождается нарушение равновесия между производством и потреблением при системе экономической свободы. Эти явления повторяются как бы периодически. За периодом общего оживления промышленности и торговли следуют периоды упадка. Чем шире торговый рынок, чем теснее и оживленнее международные сношения, тем более изменения промышленных условий в одной стране отражаются на других. Иногда кризис происходит от соперничества стран, где разрабатываются непочатые еще богатства природы. Так, современный кризис земледелия в России и на Западе происходит от усилившегося производства в Северной и Южной Америке, в Индии и в Австралии. Иногда, наоборот, кризис наступает вследствие сокращения производства в другой стране, откуда получается необходимый материал. Таков был, например, хлопчатобумажный кризис в Англии вследствие междоусобной войны в Соединенных Штатах. Или же известное государство возвышает у себя таможенные пошлины и тем сокращает ввоз произведений из других стран. Вследствие этого, в последних оказывается излишек произведений, которые, не находя сбыта, падают в цене.
    Против всех подобных нарушений равновесия государство может принимать некоторые меры. Когда кризис происходит от иностранного соперничества на внутреннем рынке, оно может установлением таможенных пошлин оградить туземное производство, Но, как уже замечено выше, оно всегда делает это в ущерб потребителям, которые принуждаются покупать хуже и дороже. А так как удовлетворение потребителей составляет конечную цель промышленного производства, то подобные меры всегда представляют нечто ненормальное. Они могут оправдываться временными обстоятельствами, но окончательно они все-таки наносят глубокий вред народному хозяйству, придавая ему совершенно искусственное направление. Вместо свободного приспособления производства к потреблению, они водворяют принудительное обирание одних в пользу других. Производители приучаются полагаться не на самих себя, а на дарованные им правительством привилегии, под покровом которых они могут свободно налагать подать на чужие карманы. Когда же покровительство достигает высоких размеров, то этим, в свою очередь, вызываются внутренние кризисы, которые тем вреднее для народного хозяйства, что они составляют последствие искусственного направления промышленности. Соблазняемые выгодою, капиталы и предприимчивость устремляются в те отрасли, которым оказывается высокое покровительство; вследствие этого, тут происходит перепроизводство, которое многим грозит разорением. Чтобы помочь этому злу, государство, которое само его вызвало, прибегает к поощрению вывоза. Производители отправляют за границу излишек своих произведений и продают его за полцены, возмещая убыток премиею или поднятием цен на внутреннем рынке, огражденном от иностранного соперничества. Во всяком случае, расплачивается за это туземный потребитель, которого обирают не только в пользу производителей, но и в пользу иностранцев, покупающих их произведения по удешевленной цене. Все это мы видим на своих глазах в нашем сахарном производстве.
    Всего хуже, когда покровительство оказывается неравномерное, ибо, как уже было замечено, государство может покровительствовать только тем отраслям, которые ввозят, а не тем, которые вывозят. Обыкновенно вывозные премии составляют только возврату внутреннего акциза; во всяком случае, они являются исключением. Относительно предметов вывоза, все, что государство может сделать, это стараться облегчать их сбыть заключением торговых договоров и расширением колоний. Но оба эти средства весьма ненадежны. Первое зависит от воли других держав, второе – от географического положения страны и международных сношений. Против соперничества стран, находящихся в более благоприятных условиях на международном рынке, государство бессильно. Как ни могущественна Россия, она не может сделать, чтобы производство хлебов в Аргентинской Республике не понижало цен на европейском рынке и через это не ставило в критическое положение русских производителей, которые расширили свои запашки ввиду все возраставшего сбыта за границу.
    Окончательно, единственным средством против промышленных кризисов является сокращение производства, через что возвышаются цены и восстановляется нарушенное равновесие. Но это уже прямо дело самих производителей. Только сам хозяин может решить, выгодно ли ему продолжение производства или он должен его прекратить. Слабейшие в этих кризисах погибают; другие сокращают производство, и только наиболее способные и находящиеся в наиболее благоприятных условиях в состоянии выдержать борьбу. Таким образом, приспособление производства к потреблению и установление правильного между ними отношения, по существу своему, есть дело свободы. Это, вместе с тем, дело предусмотрительности и сбережений. Периодические колебания промышленности указывают на то, что во времена подъема нужно ожидать следующего затем периода упадка, а потому сберегать средства, чтобы поддержать себя в трудную пору, Успехи промышленности измеряются средним курсом. Самые периоды упадка содействуют экономическому развитию тем, что заставляют человека изыскивать новые средства и новые пути, чем и улучшается его экономический быт. Но изыскание этих средств и путей не есть дело государственной власти, которая ничего сама не изобретает: это – задача личной предприимчивости и расчетливости, постоянно стремящихся вперед, под влиянием личного интереса, составляющего душу всей экономической деятельности человека. А для этого первое условие есть экономическая свобода.
    От свободы зависит, наконец, и отношение потребления к сбережениям. Существеннейшим фактором является здесь рост дохода. Чем больше доход, тем очевидно больше возможность делать сбережения; но каким образом человек воспользуется этою возможностью, это зависит от личного его усмотрения и ни от кого другого. Опасение, которое высказывается писателями с социалистическим направлением, что избыток сбережений над потреблением ведет к перепроизводству, и что поэтому следует сокращать бесполезное сбережение(28) лишено всякого основания. Человек всегда склонен предпочитать настоящее удовлетворение неизвестному будущему; когда же с возрастанием народного богатства, соблазны в настоящем умножаются, а доход с сберегаемого капитала, напротив, уменьшается, то эта наклонность получает еще большую силу. Сбережения увеличиваются, когда производство идет успешно, и уменьшаются в периоды упадка. Равновесие установляется само собою, естественным путем, сообразно с обстоятельствами. Столь же неосновательна мысль, что перепроизводство происходит от избытка сбережений у одних, при недостатке покупной силы у других. Избыток сбережений ведет к умножению капитала, следовательно, к возвышенному спросу на рабочие руки, а потому к увеличению покупной силы рабочих классов. Как уже выяснено выше, весь рост народного богатства зависит оттого, что капитал умножается быстрее народонаселения, а это определяется количеством сбережений. Сокращение сбережений, при беcпрепятственном росте населения, есть верный путь к нищете. К этому и ведут все социалистические теории. В действительности, размер потребления, а вместе и отношение его к сбережениям, определяется тем уровнем быта (standart of life), который установляется в данное время в известной среде. Человек стремится в своей обстановке и в удовлетворении своих потребностей стать в уровень с окружающею средой. Тщеславие побуждает его даже ее превзойти. Но если он тратит все, что получает, то в трудные времена ему приходится идти назад, а это сопряжено с лишениями и страданиями. Опыт жизни научает его предусмотрительности. А так как эти различные побуждения действуют одинаково на всех, то из этого образуется средний уровень быта, который постепенно растет по мере увеличения народного богатства, то есть, по мере умножения сбережений и капитала. Этот уровень различен для различных общественных групп. Он очевидно тем ниже, чем меньше средства, и возвышается по мере увеличения дохода. Отсюда образование общественных классов, с различным достатком, положением и потребностями. Общество, действием экономических сил, располагается в иерархическом порядке. Стоящие внизу удовлетворяют только необходимым своим потребностям; стоящие посредине пользуются удобствами и удовольствиями; наконец, стоящие на вершине могут удовлетворять и потребностям роскоши. С умножением народного богатства общий уровень поднимается, но различия богатства и положения остаются, ибо они составляют необходимое последствие свободы. Мы видели, что свобода естественно ведет к неравенству. Это вполне прилагается к экономическим отношениям. Вытекающее из них неравенство общественных классов составляет важнейший общественный результат экономического развития, ибо им определяется самое строение общества. Поэтому оно требует внимательного рассмотрения. ГЛАВА VI. ОБЩЕСТВЕННЫЕ КЛАССЫ Общественные классы, как нам уже известно, имеют происхождение не только экономическое, но и юридическое, политическое и даже религиозное. В Общем Государственном Праве изложены были различные формы, которые они принимают в действительной жизни. Здесь нужно выяснить отношение юридических форм к экономическим началам. Оно наглядно выражается в их истории. Мы видели, что уже в родовом порядке, в силу понятий о кровном старшинстве, является различие классов. С высшею честью обыкновенно соединяется и высший достаток. Правящие роды получают несколько больший надел и владеют большим имуществом, нежели другие. Но вообще, это различие не велико. Каждый род имеет свой, более или менее равный с другими надел, который и составляет основание материального его положения. В родовом порядке господствует еще свойственное первоначальной ступени безразличие состояний. Самый экономический быт весьма прост; он ограничивается земледелием и скотоводством. При обилии непочатых еще естественных богатств, земли достает на всех, а как скоро оказывается излишек населения, он выселяется в колонии, которые занимают новые пустопорожние места. Поэтому здесь нет ни богатых, ни бедных; господствует средний, довольно впрочем низкий экономический уровень. Резкое различие классов, а вместе и достатка, появляется с переходом от чисто родового союза, с одной стороны, к гражданскому, с другой к религиозному. Последнее совершается выделением духовных функций, которые, силою религиозного сознания, создают свой особенный мир понятий, существенно видоизменяющих общественный порядок. Первое же происходит путем завоевания, которое к началам кровного союза присоединяет отношения гражданские, а на высшей ступени государственные. Покоренные становятся рабами или подвластными. Однако на этой первой ступени развития ни гражданский, ни религиозный союз не образуют еще самостоятельной области отношений, определяемых свойственными им началами. Общество все еще составляет единое цельное тело; но к первоначальным родовым элементам присоединяются другие, их видоизменяющие и возводящие их на высшую ступень. Восприятием их родовое начало преобразуется в государственное. Из этих новых элементов преобладание может получить или тот или другой. Преобладание религиозного начала ведет к теократии, преобладание гражданского начала к чисто светскому развитию. В Общем Государственном Праве были изложены различные формы теократического государства. Мы возвратимся к ним ниже. В отношении к экономическому быту все они имеют один общий характер: так как все здесь определяется религиозными понятиями, то экономическое развитие не получает самостоятельного значения, а потому не может быть влияющим фактором общественной жизни. В теократических государствах промышленное искусство может достигать весьма высокого развития; но при отсутствии свободы, в нем нет того внутреннего начала, которое производит движение вперед. Теократические государства всегда более или менее неподвижны. В массе сохраняется в большей или меньшей степени первобытный родовой порядок, над которым воздвигается религиозно-государственный строй, управляемый неизменными нормами. Таковы, вообще, восточные народы. Совершенно иное имеет место при светском развитии. Оно ведет к постепенному разложению родового порядка примыкающими к нему сторонними элементами, которые требуют уравнения прав и в конце концов достигают своей цели. Таков именно был процесс развития классических государств. От родовой аристократии они постепенно переходят к демократии. Но с уравнением политических прав и с уничтожением основанного на них различия классов, на сцену выступает экономическое различие, как определяющий фактор: является противоположность богатых и бедных, а вследствие того возгорается борьба между ними. К этому результату ведет все предшествующее развитие общества. Завоевание имеет последствием создание многочисленного класса рабов, на которых возлагается удовлетворение хозяйственных нужд. Гражданин же всецело посвящает себя общественным делам; он или сражается на поле брани или подает голос на площади. Заниматься своими хозяйственными делами ему некогда. Поэтому средний класс свободных земледельцев, обрабатывающих свои участки, тот класс, который составлял главную силу греческих республик и римского государства, постепенно исчезает. Является, с одной стороны, класс богатых рабовладельцев, которые захватывают все большее и большее количество земель и рабов в свои руки, с другой стороны – голая чернь, которая сама не работает, но имеет право голоса в общественных делах и пользуется им для того, чтобы получать пропитание и увеселения на счет государства и богатых лиц. Естественно, что она хочет употребить предоставленную ей власть для улучшения своего состояния. Это делается не путем свободного труда, а с помощью государственных мер, которые имеют ввиду, с большею или меньшею долей справедливости и целесообразности, обобрать богатых в пользу бедных. Естественно, с другой стороны, что последние стараются дать отпор революционным стремлениям, направленным на изменение экономического порядка. Отсюда нескончаемые междоусобия, наполняющие историю Греции и Рима в позднейший период их развития, следующий за водворением демократии. При экономическом быте, основанием на рабстве, из этой борьбы нет исхода. Посредствующим звеном между богатыми и бедными может быт только средний класс, а его нет, да и не откуда ему взяться, ибо нет свободного труда. При таких условиях, общественная свобода немыслима. Над борющимися классами воздвигается деспотическая государственная власть, которая сдерживает их в должных приделах и каждому элементу указывает подобающее ему место в общей системе. Здесь лежит и начало перехода к сословному строю. Каждая группа отделяется от других и получает свое назначение. Государство же стоит над ними, как представитель целого, охраняющий это распределение и обращающий его на общую пользу. Но именно вследствие такого отрешения от общественных элементов, оно лишается почвы и как бы висит на воздухе. Поэтому, оно само обречено на падение. Древнее государство в историческом процессе рушилось; но сословный порядок, который начинал установляться под его сенью, через это не исчез, а, напротив, получил еще большее развитие с падением сдерживающей власти. Каждая группа однородных интересов замкнулась в себе и обставила себя привилегиями. Слабые подчинились сильным, а те, которые, сомкнувшись, в состоянии были себя отстоять, образовали самостоятельные союзы, также с привилегированным положением. Так установился средневековой сословный порядок, с многообразными видоизменениями, но тождественный в основных чертах. Здесь экономические силы снова были вполне подчинены юридическим определениям. Крепостное право охватило все низшие слои населения; промышленность была: опутана всевозможными сетями. Однако здесь было начало, которое могло быть источником нового, высшего развития. Таким началом была свобода промышленного труда, нашедшая себе убежище в городах. Не смотря на все стеснения, она пробила себе путь; капитал накоплялся и промышленность росла. На помощь ей пришло возродившееся государство, которое в городском сословии искало поддержки против притязаний феодальных владельцев. К горожанам примкнула и развивающаяся бюрократия, ставившая себе целью подчинение сословных привилегий высшим требованиям государства. Наконец, эти соединенные силы, которые носили в себе и накопляющееся богатство и все возрастающее образование, опрокинули все преграды и разрушили сословный порядок. «Что такое третье сословие? – спрашивал Сиэс. – Ничто. Чем оно должно быть?-Всем». Под напором возрастающих экономических сил сословный порядок уступил место общегражданскому. Здесь уже экономическая свобода получает полное развитие. Она сдерживается юридическим законом, воспрещающим одному лицу нарушать права других; но это закон общий и равный для всех, не установляющий никаких привилегий, ограждающий, а не стесняющий человеческую свободу. Каждый под его охраною волен работать, пользоваться плодами своего труда и полученным от предков достоянием и беспрепятственно подвигаться на общественной лестнице. Преграды человеческой деятельности ставятся лишь естественными условиями и состоянием экономического быта, а не юридическими нормами. Такой порядок вполне соответствует, как идеалу права, так и требованиям экономического развития. В нем равная для всех юридическая свобода и полное обеспечение прав сочетаются с неотъемлемыми требованиями экономической свободы, составляющей первое условие развития, и с проистекающим из нее бесконечным разнообразием экономических положений и отношений. Выше было уже замечено, что такое разнообразие положений и отношений составляет необходимое условие проявления всякой реальной силы в действительном мире. Всякая сила природы, действуя в бесконечно изменяющихся условиях пространства и времени, производит все присущее ей разнообразие явлений. Таков мировой закон. Это бесконечное разнообразие, с вытекающими из него частными отношениями, составляет действительность. То же самое прилагается и к силам, действующим в области человеческих отношений. Как реальное существо, а не как воображаемая единица, человек находится в условиях пространства и времени и не может от них отрешиться. А потому лежащий в этих условиях закон бесконечного разнообразия положений подчиняет его себе с неотразимою силой. Совокупность проистекающих отсюда частных отношений и взаимодействий составляет тот действительный мир, в котором он живет. В особенности этот закон проявляется в экономической деятельности, которая вся направлена на подчинение внешней природы потребностям человека. Находясь во взаимодействии с силами природы, человек подчиняется присущим им условиям пространства и времени. Только через это он может ими пользоваться. И это приспособление к бесконечно разнообразным внешним условиям вполне соответствует собственной его природе, не только как единичного физического существа, обладающего органическим телом, но и как духовного существа, одаренного внутренним самоопределением. Как свободное лицо, человек действует на внешнюю природу и подчиняет ее своим целям; как свободное лицо, он занимает в экономическом порядке то положение, которое дается ему собственною его деятельностью и личными его отношениями к окружающему его миру и к предшествовавшим ему поколениям. Таким образом, действием свободных экономических сил образуется иерархия лиц с различными степенями достатка и проистекающею отсюда различною шириною потребления. Так происходят общественные классы, высшие, средние и низшие. В общегражданском порядке, между ними нет юридических преград; каждое лицо может беспрепятственно повышаться и понижаться по общественной лестнице. Но люди с одинакими средствами, естественно, занимают одинакое общественное положение и связываются общими интересами. Общество разделяется на слои или группы, незаметно переходящие друг в друга, но, тем не менее, имеющие свои отличительные особенности и свое призвание в целом. Это призвание не налагается на них принудительным законом, а вытекает из фактического их положения; оно составляет естественный результат свободного движения экономических сил. В экономическом производстве зажиточные классы являются представителями накопленного веками богатства. Их экономическое значение состоит в обладании силами природы, в накоплении капитала, в руководстве обширными промышленными предприятиями. В противоположность им, масса, составляющая огромное большинство населения, призвана участвовать в производстве своим физическим трудом. Пока человек существует на земле и имеет физические потребности, до тех пор покорение природы и пользование ее силами всегда будут требовать массы физического труда, и всегда этот физический труд будет делом наименее достаточной части населения. Таков неизменный и непреложный закон, управляющий всем экономическим производством и составляющий необходимое условие всякого улучшения человеческого быта, ибо только разделением труда и различием общественных призваний достигается высшее экономическое развитие. Но этот железный закон не действует на отдельное лицо с роковою необходимостью: он не полагает свободе человека неодолимых преград, а побуждает его только искать своего призвания в том, что естественно дается его положением и способностями. Если он чувствует в себе высшие силы, ничто не мешает ему, пользуясь благоприятными обстоятельствами, достигать даже самых высоких ступеней. Примеры рабочих, которые делались миллионерами, нередки в наше время. Но обыкновенно возвышение идет медленным путем, через средние ступени, и совершается в течение нескольких поколений. Экономическое призвание средних классов состоит именно в том, что они связывают крайности, представляя сочетание высших форм труда с руководящею деятельностью в мелком производстве. Через них, незаметными переходами, способнейшие люди из низших классов достигают высших ступеней. Они составляют связующий элемент экономического быта. От них же исходит и главная инициатива движения, которая имеет своим источников напряженный умственный труд, не ослабленный ни потребностью удовлетворения физических нужд, ни обеспеченностью положения, а упорно стремящийся к достижению предположенных им целей. Умственный труд требует образования. Оно одно делает его истинно плодотворным. В этом отношении опять обнаруживается различие призвания тех и других общественных классов. Оно касается уже не одного экономического быта, а всей общественной жизни, которой высшее значение состоит в развитии духовных сил, зависящих от образования. Экономический достаток дает средства и досуг для приобретения знаний и для умственной деятельности. Поэтому, зажиточные классы суть вместе образованные классы. Это опять неизменный и непреложный закон, управляющий всею жизнью и развитием обществ. Какой бы высокой степени просвещения ни достигло человечество, никогда человек, которого жизненное призвание состоит в физическом труде, не будет равняться в образовании с тем, который посвящает себя умственной деятельности. Стремление установить равное для всех интегральное образование ничто иное, как праздная мечта, обличающая совершенное непонимание истинного существа просвещения. Можно читать рабочим классам сколько угодно лекций: хватание верхушек не сделает из них образованных людей. Этим путем можно только водворить в их умах полный хаос понятий и способнейших увлечь от настоящего их назначения, ибо образованный человек никогда не будет считать своим жизненным призванием физический труд. Он посвятит себя умственной работе, к которой влечет его возбужденный в нем высший интерес и в которой одной он может найти удовлетворение. Серьезное образование требует такого количества досуга и труда, которое всегда делало и будет делать его достоянием немногих. В этом отношении, зажиточные классы поставлены в счастливые условия, которые значительно облегчают им эту задачу. Они воспитываются и живут в такой сфере, где главный интерес заключается не в удовлетворении физических нужд, а в умственном общении, основанном на широком знакомстве с современным бытом. У них есть и средства многое видеть; есть и обширные связи с людьми различного положения и направления. Самые окружающие их разнообразные и утонченные потребности в сколько-нибудь восприимчивых натурах возбуждают интерес к образованию. Конечно, бывают многие исключения. Человек, пользующийся значительным достатком, нередко употребляет его единственно на удовлетворение своих физических влечений. Бывают и целые классы, погруженные в роскошь и забывающие высшие интересы. Но это всегда служит признаком вообще весьма невысокого общественного развития. Можно сказать не ошибаясь, что там, где таковы зажиточные классы, там низшие в умственном отношении стоят еще гораздо ниже. Высшее развитие образования прежде всего обнаруживается в верхних слоях, от которых оно постепенно переходит на остальные. Таков опять непреложный закон человеческого совершенствования. И в этом отношении оказывается существенное различие между высшими классами и средними. Значительный избыток средств, избавляя человека от необходимости работать, вообще ослабляет напряжение умственного труда; поэтому, за редкими исключениями, научное и литературное движение исходит от средних классов. Зато высшие более посвящают себя общественной деятельности; в этом состоит главное их призвание. На всяком поприще личный интерес составляет одно из сильнейших побуждений к деятельности; самоотверженное желание общего блага всегда является исключением. Но для зажиточных классов экономический интерес представляется уже второстепенным; они в этом отношении удовлетворены. Поэтому, стремление их обращается к общественной деятельности, которая дает им влияние и почет. И это для самого общества чрезвычайно важно. Общественное дело стоит несравненно выше, когда с ним не соединяется никакой экономический интерес, то есть, когда оно исполняется безвозмездно, а это именно достигается тем, что оно находится в руках зажиточных классов. Средние классы не имеют этой выгоды. Занятые своим специальным делом, на котором основывается их благосостояние, они не имеют ни времени, ни охоты посвящать себя общественной деятельности. Обыкновенно ей предаются те, которые нажили себе состояние и отстают от экономического производства. Однако и участие средних классов в общественной жизни в высшей степени важно. Оно одно полагает предел поползновению высших классов обратить общественное дело в орудие частных своих выгод. Средние классы, преимущественно перед всеми другими, являются представителями общего права; на них, поэтому, главным образом, лежит поддержание общественного порядка; в них находят главную свою опору и начала свободы. Низшие классы, напротив, и по своим свойствам, и по своему положению менее, всего способны к общественной деятельности. Не имея ни экономической независимости, ни образования, они либо являются покорными орудиями власти, либо попадают в руки профессиональных политиканов, ищущих своих личных выгод, а еще чаще демагогов, которые направляют их к своим разрушительным целям, возбуждая их страсти и представляя им в превратном виде то, что они сами не в состоянии понять. Все это в особенности приложимо к представительному порядку. Политическая свобода немыслима без обеспеченных состояний. Только экономическая независимость обеспеченных классов дает обществу независимость политическую. Это – истина, которая яркими чертами написана на страницах истории, и на которой нельзя достаточно настаивать. Поэтому, бедная страна не может быть свободной страной, разве в весьма тесных пределах и на ниской ступени развития. Там, где при простых условиях жизни, общие дела, весьма несложного свойства, постоянно находятся у всех на виду и блиско знакомы всем, для участия в них не требуется особенной способности. Но здесь обыкновенно нет и резкого различия богатых и бедных. При невысоких потребностях все состояния более или менее обеспечены. Напротив, в обширных странах, где отношения несравненно сложнее и в общественном деле замешаны крупные интересы, где, самою силою вещей, развивается противоположность правительства, как представителя государства, и общества, как совокупности частных сил, там самостоятельность последнего и участие его в государственных делах зависят исключительно от экономической обеспеченности его членов. Поэтому все, что расшатывает экономический быт образованных классов отдаляет возможность политической свободы. Отсюда понятна громадная важность экономического развития для политической жизни народа. Понятно и все безумие социалистических мечтаний, которые хотят основать народную свободу не на умножении обеспеченных состояний, а на полном их уничтожении. В социалистическом строе все граждане становятся служителями государства, приставленными к исполнению известной общественной обязанности, колесами громадной бюрократической машины, охватывающей всю жизнь человека и делающей его чистым орудием власти. Всякая независимость исчезает; каждый гражданин относительно всех мелочей жизни и всех средств существования постоянно находится в руках всемогущего правительства, то есть, владычествующей партии и руководящих ею демагогов, которым нет возможности сопротивляться и от которых некуда уйти. И этот чудовищный деспотизм украшается именем свободы и выдается за высший идеал общественного устройства. Подобными небылицами можно кормить ничего не смыслящую толпу, но для всякого человека способного связывать две мысли, они представляются произведениями чистейшего шарлатанства и грубого невежества. В науке они находят место, лишь как историческое явление, указывающее на состояние умов в данную эпоху. Кроме количественных степеней богатства, важное общественное значение имеет и различное его качество. Характер собственности и связанной с нею экономической деятельности, определяя призвание человека и окружая его известными впечатлениями, кладет свою печать на весь его образ мыслей и привычки и тем дает ему специальное назначение в целом. В этом отношении, важнейшую роль играют различия недвижимой и движимой собственности, умственного и физического труда. Земля не есть произведение человеческого труда; она дается самою природой. Человек не может располагать ею по произволу, переносить ее с места на место, изменить ее существо, истреблять и уничтожать ее. Она остается вечно неподвижною и неизменною, и этот характер более или менее сообщается владельцам. Те же свойства имеет и деятельность, обращенная на обработку земли. Земледельческие работы совершаются под влиянием вечных и неизменных законов природы, с которыми человек должен сообразоваться и которыми он не может располагать по своему произволу. Правильные смены времен года требуют правильного и неизменного порядка жизни. Самые плоды труда окончательно зависят от стихийных сил, перед которыми человек беспомощен, Постигающие его случайности, которыми разрушается иногда все, что он готовил и сеял, являются произведением неотразимых законов природы. Высшее развитие земледелия требует и приложения капитала; но и это делается медленно, постепенно, в строго ограниченных пределах. Вложение капитала в землю следует закону уменьшающейся доходности. Поэтому нет отрасли, которая бы развивалась такими медленными шагами, как земледелие. Тут нет ни быстрого обогащения, ни быстрого обеднения, а есть только постепенное движение в ту или другую сторону, сообразно с условиями сбыта. Временные колебания зависят от метеорологических влияний, определяющих не только местное производство, но и состояние мирового рынка. К ним надобно применяться составлением при хорошем урожае запасов для дурных годов; а это требует предусмотрительности и бережливости. Производя предметы первой необходимости, земледелец может всегда рассчитывать на известный сбыт и на удовлетворение самых насущных своих потребностей; но улучшение состояния возможно для него только весьма медленно, приспособляясь к независимым от него условиям, с помощью правильного и неусыпного труда и бережливости. Все эти обстоятельства заставляют земледельца не столько полагаться на собственные силы, сколько покоряться владычествующему над ним порядку. В нем развиваются не столько предприимчивость и изобретательность, сколько постоянство. Он должен собственную свою жизнь устроить в правильно изменяющемся порядке; он держится не новизны, а преданий и опыта. Он любит улучшения постепенные, которые не изменяют разом всего быта, но совершаются в связи с предшествующим, правильным течением жизни. Одним словом, как недвижимая собственность, так и земледелие развивают в человеке дух охранительный, а это составляет для государственной жизни элемент первостепенной важности. Само государство основано на преемственности поколений, на предании, идущем из рода в род и связывающем в одно живое целое отдаленнейшие времена. Эта связь и делает его юридическим лицом, имеющим права и обязанности, унаследованные от предков и передаваемые потомкам. Потребность развития вносит в него и начало движения; но охранительный дух всегда составляет самую основу его существования. Там, где его нет, государству грозит разрушение, и если в здоровом обществе он временно затмевается, он скоро восстановляется с новою силой. Этот охранительный дух, в связи с независимостью положения всего более свойствен крупной поземельной собственности. Последняя дает владельцу и обширное местное влияние, а вместе и наибольший досуг для занятия общественными делами. Переходя из рода в род, она является носительницею преданий и высокого общественного положения, передаваемого потомственно. Поэтому, во все времена и при всех порядках, крупная поземельная собственность составляет материальную опору родовой аристократии. Даже при полном гражданском и политическом равенстве, она фактически остается главною представительницею аристократического элемента, необходимо присущего всякому развитому обществу, носящему в себе государственные предания. Где качество поглощается количеством, уровень общественной жизни не может быть высок. Однако одной крупной поземельной собственности недостаточно для того, чтобы дать аристократическому элементу подобающее ему общественное значение. Надобно, чтобы материальное обеспечение отражалось и на духовном мире: с экономическою независимостью должна соединяться независимость нравственная. По своему положению, поземельная аристократия всего более призвана к участию в государственных делах. Обеспеченная в своем материальном положении и имея досуг, она естественно стремится к почету и власти. Но почет и власть она может приобрести двояким путем: либо как независимая общественная сила, облеченная правами, либо пользуясь благодеяниями правительства, охраняющего ее привилегии. В первом случае она является политическою аристократией, во втором случае она становится аристократией служебною и придворною. Через это общественное ее значение умаляется и может даже совершенно исчезнуть. Чем более она дорожит своими привилегиями, чем менее ее притязания соответствуют истинному ее достоинству, тем более она возбуждает против себя низшие классы. Вместо того, чтобы стоять во главе общества, как требуется ее призванием, придворная аристократия делается помехою развитию. Поучительный пример в этом отношении представляет французское высшее дворянство. Все свое могущество, идущее от феодальных времен, оно употребляло главным образом для сохранения своих привилегий. Понятие об общественном благе было ему до такой степени чуждо, что даже в половине ХVII века высшие его представители нисколько не затруднялись соединяться с врагами отечества и идти на него войною. Когда же наконец его сила была сломлена, оно столпилось ко двору и вместе с собою повлекло к погибели самую монархию, которая, окруженная царедворцами, потеряла смысл истинных нужд народа и сделалась расточителем милостей для привилегированных классов. Такая же участь должна постигнуть всякую аристократию, которая потеряла политические права и сделалась покорным орудием власти. Между общественным значением, требующим независимости, и придворным положением, требующим угодливости, есть коренное противоречие, которое может разрешиться в ту или другую сторону, сообразно с чем изменяется и самая историческая роль высшего сословия. Образцом умения поддержать свое общественное значение может служить английская аристократия, которая искони стояла во главе общества и, отказавшись от всяких гражданских привилегий, в союзе с другими классами, отстаивала народные права. В течение веков она была руководителем общества на пути политического развития, носителем государственных преданий и одним из краеугольных столпов английской конституции. Если бы она была унесена напором демократии, то Англия перестала бы быть Англией. Те, которые хотят подражать английской аристократии, должны прежде всего усвоить ее историческую роль; иначе это будет только жалкая карикатура. Истинная аристократия есть политическая аристократия. Крупная поземельная собственность служит ей материальной опорой, но на этой основе развивается политический дух, сочетающий уважение к преданиям с стремлением к свободе; только этот дух дает аристократии право на высший почет. С несколько иным оттенком проявляется тот же дух в прежних землевладельцах. Они составляют настоящее зерно землевладельческого класса, без которого самая поземельная аристократия лишена настоящей почвы. В сословном порядке они образуют низшее дворянство; в общегражданском строе они остаются классом среднего состояния помещиков, живущих на местах и занятых своим хозяйством. Не пользуясь высоким политическим и служебным положением, они не подвергаются тем соблазнам, которые окружают высшие сферы, а потому сохраняют большую или меньшую независимость, даже когда высшая аристократия становится чисто придворною. Настоящее их общественное призвание состоит в руководстве местными делами, областными и уездными. Значение их тем выше, чем большая доля предоставляется самоуправлению. На этом поприще они сталкиваются с бюрократией, а потому становятся естественными ее врагами. Правильная организация и разумное примирение этих двух элементов в местном управлении составляют одну из существенных задач государственной политики. Вмешательство государства в этой области тем необходимее, чем шире привилегии местных землевладельцев и чем более они склонны пользоваться ими для своих хозяйственных выгод и для подчинения себе низшего народонаселения. Удаленные от центров, где проявляется свободное движение мысли, местные землевладельцы, вообще, причастны охранительному духу в еще большей степени, нежели высшие слои, и этот дух, вследствие связи с местными интересами, принимает у них более уский характер. Поэтому они вообще являются противниками всяких нововведений, особенно тех, которые касаются их личных прав и интересов. Это вытекает из самого их положения. Нет, поэтому, ничего удивительного в том, что значительная часть русского дворянства нехотя приняла великую реформу освобождения крестьян. Надобно, напротив, удивляться тому, что нашлось так много местных помещиков, которые всем сердцем отдались делу, грозившему подорвать все их благосостояние, требовавшему коренного изменения всего их хозяйственного быта, и вынесли его на своих плечах. Это делает величайшую честь русскому дворянству. Но эта готовность жертвовать своими правами имеет и свою оборотную сторону. Она делает русский помещичий класс бессильным против натиска бюрократии и неспособным стоять за свои права. На это есть свои исторические причины, коренящиеся в слишком недостаточном развитии начал права в Русском государстве. Немцы в этом отношении имеют несравненно более стойкости. Воспитанные корпоративным духом, унаследованным от феодальных учреждений, они умеют стоять за себя. Они уже и упорнее, нежели русские, но гораздо самостоятельнее. Охотно подчиняясь верховной власти, охраняющей их права и интересы, они на местах хотят быть хозяевами. Они сплотняются и организуются там, где русские расплываются и покорствуют. Это отражается и на самом экономическом быте. Немцы умеют вести правильный расчет, устроить свое хозяйство сообразно с изменяющимися условиями и соединяться для совокупных целей. Русские же оказываются бессильными против экономических невзгод и только взывают к помощи правительства. Между тем, землевладельческий класс, который не способен стоять на своих ногах и не умеет сам устроить свой экономический быт, не может иметь никакого общественного и политического значения. Он теряет всякую независимость. Таким образом, исторические начала и народный характер видоизменяют те черты, которые вытекают из экономического положения различных общественных классов. Наконец, и мелкие землевладельцы, то, что можно назвать русским именем крестьянства, одушевлены тем же охранительным духом, который составляет общее свойство землевладельческого класса. Чем более они отдалены от общих центров и привязаны к своим местным интересам, чем ниже их образование, тем упорнее держатся в них уважение к преданиям, любовь к старине, господство обычая и отвращение от всяких нововведений. В них религиозные влияния находят самую сильную поддержку; крестьянство во всех европейских странах составляет главную опору клерикальной партии. Отсюда громадная важность этого класса для государства, которого охранительные силы покоятся на этом фундаменте; отсюда необходимость чувством личной собственности привязать его к гражданскому строю. Эта необходимость растет с водворением общегражданского порядка, основанного на свободе. При сословном быте, крестьянство подчиняется крепостному праву и составляет только страдательный элемент общества. Но как скоро оно получило свободу, так оно становится самостоятельным фактором общественной жизни; с тем вместе рождается потребность поставить его в условия, благоприятные свободному развитию. В демократических странах в особенности, класс мелких землевладельцев составляет главную общественную силу, охраняющую политический порядок и мешающую ему носиться по воле ветра и волн. Таково именно положение дел во Франции. Там же, где этот класс, вследствие исторических причин, исчез, там, с развитием демократии, является потребность создать его вновь. В Англии с этою целью принимаются чисто искусственные меры, несогласные с правильным гражданским порядком, но объясняемые политическою потребностью. Необходимость правильного устройства гражданских отношений мелкого землевладения тем настоятельнее, что, не смотря на присущий ему охранительный дух, оно может подпасть и радикальному направлению. Когда на нем лежат тяготы в пользу высших классов, оно становится во враждебное отношение к последним, а с тем вместе и к тем государственным началам, которых они являются представителями. Ограниченное ускою сферою своих мелких интересов и удаленное от образованных течений, оно неохотно несет и те тягости, которые требуются общими государственными нуждами; оно готово верить тем, которые говорят ему, что собираемые с него подати идут на прихоти, роскошь и затеи высших классов и правящих лиц. С этой стороны, проповедь радикализма находит в нем восприимчивую почву. Еще опаснее проповедь социализма, подрывающая не только основы государства, но и весь существующий общественный строй. В чувстве собственности она находит самое сильное противодействие, а потому, в демократических странах в особенности, крепкий класс мелких землевладельцев представляет самый надежный оплот против разрушительных стремлений. Но этой проповеди открывается самое обширное поприще, как скоро колеблются основания собственности и крестьяне привыкают думать, что землю можно произвольно отнимать у одного и отдавать другому; а к этому именно ведут учреждения, подобные общинному землевладению. Когда за него стоят социалисты, которые видят в нем осуществление своих мечтаний, то это понятно; но когда его поддерживают люди, дорожащие гражданственностью и порядком, то можно только удивляться их ослеплению. Они готовят своему отечеству неисчислимые бедствия. Переходом от землевладельцев к обладателям движимой собственности является класс фермеров, которые вкладывают свой капитал в арендуемую ими землю. Здесь существенно важно то отношение, в котором они состоят к владельцам земли. Мы видели, что в Англии мелкие землевладельцы нашли выгодным продать свои участки и сделаться фермерами на землях крупных земельных собственников. Это именно возвело земледелие в Англии на такую высокую степень, с которою не может соперничать ни одна страна в мире. При таких условиях, класс фермеров становится естественною опорой поземельной аристократии, от которой они состоят в экономической зависимости. Но тоже Соединенное Королевство представляет в другой своей части, в Ирландии, явление совершенно противоположного характера. Здесь, вследствие исторических причин, поведших к насильственному обезземелению населения, голодные фермеры соперничают между собою в погоне за клочком земли; алчущие поземельной собственности становятся в радикально враждебное отношение к тем, которые ею обладают. Это и повело английское правительство к принятию мер чисто революционного свойства, клонящихся к установлению класса мелких земельных собственников Таким образом, при одних условиях, фермеры являются опорою охранительных начал, при других они становятся орудиями самого крайнего радикализма. Носителем прогрессивных начал в человеческих обществах является движимая собственность. Мы видели, что развитие народного богатства состоит в накоплении капитала, передающегося от поколения поколению. В этом и заключается экономический прогресс, который влечет за собою и прогресс умственный, ибо капитал доставляет средства и досуг для занятий и открывает все новые и новые поприща деятельности. Капитал не дается природою; он чисто произведение человеческого ума. Человек может располагать им по произволу, переносить его с места на место, прилагать его к новым предприятиям. В экономической деятельности, основанной на капитале, успех зависит не от действия стихийных сил, не подчиняющихся воле человека, а главным образом от собственной его изобретательности и расчета. Но здесь есть и риск, при котором можно или много выиграть или все потерять. Отсюда возможность быстрого обогащения и столь же быстрого обеднения. Отсюда колебания промышленности и состояний, какого нет в земледелии. Эти свойства движимой собственности и основанных на ней отраслей производства развивают в владельцах сознание собственных сил, дух предприимчивости, стремление к нововведениям, наконец любовь к свободе. Из этого класса исходили главным образом либеральные стремления новых европейских народов. Он составляет подвижный элемент общества, и это свойство проявляется в нем тем с большею силой, чем значительнее этот класс, чем выше стоят промышленность и образование. Но исходящее от него движение только при сильном разгаре страстей. принимает бурный характер. Вообще, оно правильное и постепенное; оно соединяется с любовью к порядку, ибо порядок для промышленности и торговли составляет насущную потребность. Всякий беспорядок причиняет остановку в делах и грозит страшными потерями. Поэтому, при внутренних переворотах, промышленные классы легко кидаются в объятия реакции. Эта противоположность недвижимой и движимой собственности усиливается свойствами той среды, в которой они призваны действовать. Средоточием движимой собственности является город, средоточием земледелия село. Эти два центра имеют совершенно различный характер. К влиянию движимой собственности присоединяются в городе скопление людей, разнообразие интересов, постоянные столкновения, совокупление сил для общих предприятий. Город есть настоящий центр деятельности и образования. В селах, напротив, люди живут более или менее разобщенные, столкновения реже, жизнь однообразнее, поводов к умственному движению меньше. Здесь настоящая среда для охранительных элементов общества. И в движимой собственности различный ее размер кладет особенный отпечаток на владеющие классы и дает им различное общественное значение. Наиболее охранительным духом естественно отличается крупная собственность. Значительные капиталисты образуют денежную аристократию, которая составляет необходимое восполнение и противовес аристократии поземельной, или родовой. Денежное богатство редко переходит из рода в род. Обыкновенно оно дробится; поддержание его требует коммерческих способностей, которые не передаются по наследству. Есть, конечно, торговые фирмы и банкирские дома, которые сохраняются в целом ряде поколений, но они составляют исключение. Тем не менее, обладая громадными средствами, денежная аристократия занимает высокое общественное положение. Соперничая в этом отношении с аристократией родовой, она не дает последней замыкаться в сословных предрассудках. Связанная коммерческими расчетами, она, вообще, обладает меньшею шириною политических взглядов, но зато она более открыта новым движениям. В истории, замкнутые торговые аристократии проявляли крупные политические способности, однако всегда с некоторою узостью взглядов, которая окончательно подрывала их силу. Таков был в древности Карфаген, а в новом мире Венеция. В общегражданском строе класс крупных капиталистов играет выдающуюся общественную роль. Когда другие общественные силы, основанные на предании, падают, могущество денег не только остается непоколебимым, но получает еще большее значение. В экономической области этот класс является регулятором промышленного движения и денежного оборота. Для экономического развития страны в высшей степени важно, когда эту роль исполняет независимая общественная сила, а не государственная власть, подчиняющаяся разнообразным политическим соображениям, переменам партий, а нередко и случайным взглядам государственных людей. Неисчислимы те выгоды, которые приносит богатым странам существование независимого центрального банка, приходящего на помощь государству в случаях нужды, но стоящего вдали от всяких политических колебаний и твердо хранящего предания экономической устойчивости. Только с помощью независимых и крупных общественных сил сохраняется устойчивость во всяком движении. И в классе движимых собственников, также как среди поземельных владельцев настоящее его зерно составляют средние состояния. Они образуют связующее звено между высшими слоями и низшими; через них совершается движение вверх и вниз по общественной лестнице. В них проявляются и все то разнообразие положений и та подвижность, которые составляют результат развития движимой собственности. А так как все это дается свободою, то эти классы, по преимуществу, являются носителями либеральных идей. Таковыми они были во всех европейских странах, где развитие богатства и образования давало им возможность играть более или менее значительную общественную роль. Они же доставляли главные элементы той бюрократии, которая составляла важнейшее орудие королей в их борьбе с средневековыми привилегиями и тем подготовляла водворение нового порядка. Можно сказать, что общегражданский строй, основанный на свободе и равенстве, был главным образом созданием этих классов, которые и по количеству и по качеству собственности носили по преимуществу название средних. Ратуя за себя, они боролись за всех. У нас, слабое развитие этого общественного элемента и невысокий уровень его образования составляли и доселе составляют главную помеху либеральному движению. Если на средних ступенях движимой собственности развивается наклонность к либерализму, то низшие слои этого класса представляют удобную почву для радикализма. Чем меньше их экономическое достояние, тем меньше они дорожат существующим общественным строем, а чем ниже их образование, тем меньше их способность к общественной деятельности. А между тем, стоя на низших ступенях общественной лестницы, они естественно стремятся вверх и хотят играть общественную роль. Их притязания вообще не соответствуют их способностям, а это и составляет отличительную черту радикализма. Отсюда и стремление отрешиться от разнообразных условий действительной жизни и все подводить под общий уровень отвлеченных начал. В гражданской области такой взгляд находит себе надлежащее место, ибо здесь установляются только общие, одинакие для всех нормы права, действительное же их осуществление предоставляется свободному движению экономических сил. Но в политической области, где всякое право дает вместе власть над другими, такое направление представляет серьезную опасность. Однако и на этих низших ступенях промышленного мира присущее им начало собственности проявляет свою охранительную силу. Мелкие промышленники и торговцы боятся всяких потрясений, задерживающих те промыслы, которые дают им средства существования, и грозящих даже совершенно уничтожить их маленькое, трудом приобретенное достояние. Поэтому они готовы подчиниться самому деспотическому правительству, лишь бы оно охраняло порядок и избавило от их анархии. Это связанное с собственностью побуждение исчезает только там, где исчезает самая собственность, то есть, в классах, которые питаются исключительно своим трудом. Здесь необходимая в обществе устойчивость поддерживается уже не упроченными плодами экономического развития, а господствующими в обществе духовными силами. Мы видели, что труд разделяется на умственный и физический. Первый может быть обращен вовсе не на экономическое производство, а на разработку и усвоение тех высших областей духа, которые составляют лучшее достояние человечества – религии, науки, искусства. Здесь собственною личною деятельностью выдвигаются те светила, которые властвуют над умами и указывают человечеству его путь. Они составляют зерно того, что можно назвать умственною аристократией, в отличие от поземельной и денежной. Соединяя в себе охранительные начала и прогрессивные, она служит как бы связующим звеном между ними. Это высшее сочетание противоположных направлений вытекает из того, что, с одной стороны, проложение новых путей требует свободной деятельности и только на почве свободы может происходить высшее умственное и общественное развитие, а, с другой стороны, изучение совокупности явлений истории ведет к неотразимому убеждению, что будущее коренится в прошедшем и подготовляется путем медленного и постепенного перехода от одного строения к другому. Чем глубже понимание, тем ярче из временных, изменяющихся явлений выступают те вечные начала, которые выражаются в развитии человеческого духа. Призвание руководителей умственного движения состоит главным образом в том, чтоб указать современникам правильное отношение противоположных начал. В различные эпохи может преобладать то или другое, смотря по изменяющимся потребностям и по состоянию общества. Мы увидим далее, что развитие человеческого ума идет не прямолинейным ходом, а путем разработки односторонних направлений и последующего сведения их к высшему единству. Но именно поэтому, задача руководящих мыслителей, понимающих свое призвание, состоит в том, чтоб обнаружить односторонность взглядов и выяснить место и значение каждого элемента в совокупном составе общества и в последовательном его развитии. История показывает, что эта чисто теоретическая работа всегда имела громадное влияние на современное состояние умов, а вследствие того, и на весь ход событий. Теоретики мысли были всегда двигателями человеческого прогресса. Поэтому, от более или менее высокого уровня этой умственной аристократии в значительной степени зависит и самый уровень общественного быта. Каковы бы ни были успехи промышленности, если в высших умственных сферах есть разлад, то будет разлад и в обществе. Эта умственная работа имеет, однако, и свою экономическую сторону. Она приносит доход. Но этот доход совершенно несоразмерен с тем умственным трудом, которому он служит вознаграждением. Всякий экономический доход определяется потребностью; поэтому и доход с умственных произведений определяется потребностью массы, а эта потребность, вообще, весьма невысокого свойства. Именно те произведения, на которые всего более положено умственного труда, всего менее доступны толпе, ибо для понимания их и оценки тоже нужен умственный труд, превышающий ее способность. Этот недостаток может отчасти восполняться помощью государства и оценкою зажиточных классов, которых общественное значение через это возвышается. Но вообще, соразмерность между трудом и вознаграждением здесь вовсе не требуется, ибо цель работы заключается не в экономической выгоде, а в удовлетворении иных, высших потребностей духа. Результат зависит, с одной стороны, от способностей и таланта работников, с другой стороны – от свойства и уровня той среды, в которой они призваны действовать. В ином виде представляется отношение работы к доходу в прикладных сферах, где плоды теории обращаются на получение экономических выгод. И тут нередко первые зачинатели дела, именно те, которые положили на него всего более умственного труда, вследствие недостатка средств, неприлаженности условий или малого развития потребностей, не только не получают никакого вознаграждения, но даже разоряются. Таково свойство всякого промышленного предприятия. Но если приложение теории действительно выгодно, то оно скоро получает общее признание и становится обильным источником экономического дохода. Отсюда те крупные богатства, которые приобретаются техниками. Здесь умственная работа и экономическая прибыль находятся в большем или меньшем равновесии. Техники составляют один из важнейших элементов тех средних классов, которые соединяют движимую собственность с умственным трудом и предприимчивостью. Сюда же следует причислить и другие профессии, требующие умственной подготовки и обращенные на практические цели, хотя и не экономического свойства. Таковы медики, адвокаты, журналисты, учителя. Все они образуют наиболее интеллигентную часть средних классов; а так как они, по преимуществу, получают доход свой от личного умственного труда, то они всего более восприимчивы к либеральным идеям. Это прямо вытекает из их общественного призвания н положения. Но либеральное направление умеряется самыми приобретаемыми ими средствами, которые, установляя гармонию между умственным развитием и материальным положением, служат сдержкою разрушительным стремлениям. Этой сдержки нет в тех сферах умственного труда, где ощущается недостаток в экономических средствах. Человек, получивший известное образование, не может уже посвящать себя физическому труду, который не соответствует ни его привычкам, ни его подготовке, ни его кругозору. Могут встречаться единичные оригиналы, которые находят в этом удовольствие или предаются физической работе по убеждению; общим такое явление не может быть, ибо оно ненормально. А между тем поприщ для умственного труда может быть слишком мало для желающих. Случается, что предложение превышает спрос. Такое явление редко встречается при нормальном порядке воспитания молодых поколений, когда родители дают детям образование на собственные средства, ввиду тех поприщ, на которые они могут рассчитывать впоследствии. Однако и тут стремление низших общественных слоев к повышению, желание избавить детей от физического труда и дать им возможность занять более почетное место на общественной лестнице, может вести к переполнению свободных профессий и к избытку кандидатов на государственную службу. Но в еще большей мере это несоответствие между предложением и спросом обнаруживается там, где высшее образование дается даром и даже поощряется стипендиями. Государство, нуждающееся в образованных чиновниках, может прибегать к подобной мере, имея ввиду дать своим стипендиатам определенные места. Но затем является общественное увлечение; учреждаются бесчисленные стипендии, в надежде, что лишь было бы образование, поприща всегда найдутся, а эта надежда на практике может оказаться совершенно неверною. Из этого образуется так называемый умственный пролетариат, класс людей, которых умственная подготовка вовсе не соответствует материальному достатку. Необходимое в человеческой жизни равновесие между духовною стороной и физическою нарушено. Притязания велики, а средств для удовлетворения нет. Отсюда внутренний разлад, недовольство и озлобление против существующего порядка, в особенности против богатства, которое тем ненавистнее, чем более чувствуется в нем недостаток. Воображают, что оно несправедливо присваивается одними в ущерб другим; ополчаются против общества, которое узаконяет эту неправду. Умственный пролетариат представляет самую благодарную почву для всяких разрушительных стремлений. И чем ниже его умственный уровень, тем резче выступают эти стремления. В этом отношении русский нигилизм представляет поучительное явление. Без сомнения, он не объясняется одним размножением умственного пролетариата; корни его лежат гораздо глубже. Они кроются вообще в современном состоянии европейских обществ и в особенности в том гнете, который так долго тяготел над русскою мыслью. Чем сильнее было давление, тем беспорядочнее действует сила, освобожденная от оков. Нет ничего ужаснее взбунтовавшихся холопов, а таковы именно русские нигилисты. Поэтому они дерзостью превзошли своих европейских собратьев, несмотря на то, что среда, в которой они действовали, представляла гораздо менее благоприятных условий, и поводов к действию не было никаких. Когда совершались величайшие преобразования, в то время как освобождались двадцать миллионов крепостных, менее всего можно было жаловаться на правительство. Если, несмотря на то, нигилисты могли образовать более ими менее сплоченную силу, то это произошло потому, что они нашли благодарную почву в расплодившемся у нас умственном пролетариате. Недоученные юноши, руководимые фантазирующими журналистами, у которых смелость заменяла знание и талант, вообразили себя цветом человечества, призванным разрушить весь существующий строй и дать русскому народу невиданные доселе формы жизни. И во имя этих диких мечтаний совершались чудовищные злодеяния, глубоко потрясшие все русское общество и свернувшие Россию с правильного пути гражданского развития. Над таким явлением не может не призадуматься историк и мыслитель, наблюдающий разнообразные движения общественной жизни. Но умственный пролетариат остается бессилен, если он не находит поддержки в пролетариате рабочем. Мы видели, что и в массах, имеющих призванием физический труд, образуются различные классы. Высшие формы труда, связанные с техникой и умением, дают рабочим возможность приобрести некоторый достаток и тем возвыситься на общественной лестнице. Они вступают в ряд мелких капиталистов, – явление наиболее ненавистное социалистам, которые в рабочем, сделавшемся мещанином, видят отступника, ускользающего из-под их влияния. Но в этом именно заключается вся будущность рабочего класса. Поднятие его уровня зависит от возможности приобретать достаток и тем самым поступать в ряды мещанства. Этим уничтожаются и реские экономические грани между различными классами, а с тем вместе смягчается их противоположность. Затем, однако, остается масса, для которой единственное средство пропитания заключается в ежедневной физической работе. Она и образует настоящий пролетариат, которого общественное назначение состоит в физическом труде. Имея при этом скудное образование, следовательно, лишенная именно того накопленного предшествующими поколениями материального и умственного капитала, который возводит человека на высшую ступень, она, естественно, занимает низшее место на общественной лестнице. Она всего более подвержена лишениям и страданиям, а потому возбуждает наибольшее сочувствие. К ней с любовью обращаются и милосердные души во имя христианского братства, и служители церкви, несущие страждущим слово утешения, и художники, которые в самой ниской сфере умеют раскрывать человеческий образ и высокие черты духовной жизни. Но к ней же, с видом участия, обращаются и те, которые хотят ее лишения и страдания сделать орудием своих разрушительных целей, вдыхая в нее семена ненависти и злобы. Недостаток обращается в право. Пролетариям твердят, что они, в сущности, производители всего человеческого богатства, и что если они им не пользуются, то это происходит оттого, что их обирают жадные капиталисты; их уверяют, что различие состояний есть плод насилия и обмана; что им стоит сплотиться, чтоб опрокинуть весь этот основанный на неправде общественный строй; что к этому ведет самая история, выдвигающая на первый план сперва верхние классы, затем средние и, наконец, пролетариат, который призван окончательно восторжествовать над всеми и таким образом является венцом всего человеческого развития. Умственная и нравственная превратность этой проповеди очевидна. Недостаток каких бы то ни было жизненных благ не рождает ни малейшего на них права. Право состоит в свободе действовать и приобретать, не нарушая чужого права, и эта свобода в общегражданском порядке присвоивается всем на совершенно равных основаниях. Фактическая же возможность приобретать и пользоваться жизненными благами зависит от накопления именно того элемента, который выставляется главным врагом рабочего класса – капитала. Пока его мало, он сосредоточивается в немногих руках; чем более он накопляется, тем более он разливается в массах. В этом и состоит прогресс человеческого благосостояния. Противоположение безмерного богатства одних и нищеты других не есть, без сомнения, отрадное явление, но оно составляет необходимую посредствующую ступень экономического развития. Это хуже, нежели общее довольство; но это лучше, нежели общая нищета. История ведет к большему и большему накоплению капитала, следовательно к большему и большему экономическому преобладанию капитализма, а отнюдь не к поставлению на первое место именно тех, которые ничего не имеют. Представление материального и умственного недостатка венцом человеческого развития есть чудовищное извращение понятий и отрицание истории. Как бы высоко ни поднялось человечество, физический труд всегда имел и будет иметь значение служебное, а потому никогда не может быть первенствующим фактором общественной жизни. Эти весьма простые истины понятны всякому, кто получил до статочное образование и чей ум не затемнен предвзятыми идеями. Но они совершенно недоступны массам, не имеющим ни малейшего понятия о науке, о праве, о задачах государства, об историческом развитии, и когда их страсти разжигаются, когда им говорят, что они имеют право на все и что их обирают, они готовы верить. В этой среде, противовесом разрушительной проповеди социализма могут служить только одинаково доступные всем истины религии. Взывая к самым глубоким нравственным основам человеческой души, религия учит ее смирению и покорности; она указывает на высшую Волю, управляющую судьбами человека; она страдающим и удрученным обещает вознаграждение в ином, лучшем мире, где плачущие утешатся и последние будут первыми. И эта высокая нравственная проповедь именно в смиренных и угнетенных сердцах находит живой отголосок. Пока пролетариат подчиняется влиянию религии, он в простоте сердца исполняет свое человеческое призвание, терпеливо перенося лишения и невзгоды, неразлучные с земным существованием, и наслаждаясь теми высокими радостями, которые равно доступны всякому человеку. Таков большею частью пролетариат сельский, удаленный от соблазнов и сохраняющий привычки и предания, свойственные простому деревенскому быту. Поэтому он более всех других классов подчиняется влиянию духовенства; в нем клерикальная партия находит самую сильную поддержку. Напротив, на пролетариат городской действуют всякие развращающие влияния: и разнообразные искушения городской жизни, и вид безмерной роскоши одних рядом с нищетою других. Здесь он приходит в сношения с умственным пролетариатом и увлекается его зажигательною проповедью: религиозные убеждения в нем расшатываются, распаляются политические страсти; он становится открытым всем разрушительным учениям. Городской пролетариат представляет настоящую почву и орудие для социальной борьбы. На этом явлении, которое играет выдающуюся роль в современных обществах, следует остановиться. Борьба составляет необходимую принадлежность всякого взаимодействия частных сил. Она существует в физической природе; она проявляется и на каждой ступени человеческого развития. Всякий новый порядок вырабатывается борьбою с старым. В этом заключается условие движения, как в политической, в умственной, так и в экономической сфере. Чем разнообразнее и противоположные взгляды и интересы, тем с большею силой возгорается между ними борьба. Мы видели, что в древнем мире, после борьбы за право, выступила на сцену борьба за экономические интересы. Богатые и бедные старались захватить в свои руки государственную власть с тем, чтобы обратить ее в свою пользу. Но при рабовладельческом хозяйстве не могла еще возникнуть борьба между капиталом и трудом; последний был в неволе. Происходили только случайные и временные возмущения рабов. По той же причине не могла развиться экономическая борьба при сословном порядке, основанном на крепостном праве. Только с водворением экономической свободы, когда человеческой деятельности предоставляется полный простор и противоположность интересов различных общественных классов может проявиться во всей своей рескости, возгорается между ними борьба на экономической почве. При господстве закона предложения и требования, предприниматели естественно стремятся нанять рабочих за возможно меньшую плату и получить от них наибольшую выгоду; рабочие, со своей стороны, стремятся по возможности возвысить плату и сократить работу. Возгорается соперничество между самими предпринимателями, борьба крупных капиталов с мелкими и друг с другом; является конкуренция и между рабочими, ведущая к понижению платы и к старанию не допускать посторонних. Всякая борьба, составляя условие развития, имеет и свои невыгодные стороны, ибо слабые не могут соперничать с сильными. Но отвратить эти невыгоды нельзя иначе, как уничтожив самый источник борьбы, человеческую свободу, а с тем вместе задержавши самое развитие низведением сильных к уровню слабых. Все, что человек может сделать во имя нравственных требований, это – подать помощь слабым, там, где в этом оказывается нужда. Это и составляет задачу общества и государства. Здесь открывается обширное поприще для благотворительности. Пока вопрос держится на этой почве, он составляет, можно сказать, нормальное явление жизни, не представляющее никакой опасности для общества. Но он получает совершенно иной характер, как скоро он из экономической области переносится на почву юридическую, когда, при господстве политической свободы, противоположные интересы стремятся к тому, чтобы захватить государственную власть в свои руки и обратить ее в свою пользу. Богатые стараются путем законодательства притеснить бедных, а бедные обобрать богатых. Это стремление выказывается в особенности со стороны масс. Зажиточные классы довольствуются свободою, которая удовлетворяет их умственным, нравственным и экономическим потребностям. Самый общегражданский порядок, установляя одинакую для всех свободу и равенство, полагает предел возможным притеснениям. Народные массы, напротив, не довольствуются свободою; они хотят экономических выгод и за этим обращаются к государству, которое они стремятся сделать своим орудием для ограбления зажиточных классов. Развитие демократии предоставляет им для этого все нужные средства: с водворением всеобщего права голоса верховная власть достается в руки большинства, а большинство составляют рабочие классы. Через это рабочая партия становится грозною силой, которая, если не получает перевеса, то вынуждает уступки; с нею надобно считаться. Начинается эра законодательства, обращенного исключительно на пользу масс: регламентация работ, введение прогрессивного налога с избавлением бедных, участие государства в пенсионных кассах принудительное отчуждение земли в пользу частных лиц и т. п. Однако все эти частные меры не в состоянии удовлетворить требования рабочих. В самых демократических странах зажиточные классы, обладая естественным превосходством, которое дается образованием и богатством, сохраняют свое преобладающее положение в государстве и не дают ему обратиться в чистое орудие ограбления. Вследствие этого у руководителей масс рождается мысль, что весь государственный и общественный строй, как он создался веками и выработался историею человечества, основан на неправде и должен быть ниспровергнут. Рабочая партия становится носителем учений социализма в различных его видах, в форме всепоглощающего и всеподавляющего государственного деспотизма или в форме безумной анархии, представляющей полную разнузданность человеческой воли. История социализма показывает, что это две ветви одного и того же корня; обе исходят из одних начал и одинаково имеют ввиду разрушение всего существующего. Пока сплотившийся пролетариат сдерживается страхом, он, в лице своих вожаков, может прикидываться политическою партией; как скоро он получает силу в руки, он становится чистым орудием разрушения. Террор 1793 года, Июньские дни и ужасы Парижской коммуны доказали это с очевидностью. Если первый находит объяснение в политических условиях того времени, в ожесточенной борьбе, возгоревшейся при отмене старого порядка, в необходимости раздавить внутренних врагов, чтобы дать отпор внешнему неприятелю, то последние явления не находят уже ни малейшего оправдания: тут не было ни внешней, ни внутренней опасности; не было даже спорных вопросов, из-за которых бы разгорелась борьба, а просто проявлялись зверские инстинкты разнузданной массы. Это – факты, которых нельзя вычеркнуть из истории. Рабочий пролетариат, руководимый пролетариатом умственным, теоретически является носителем самых безумных учений, а переходя в действие, становится зверем. Таким он показал себя в самых образованных странах мира; чего же можно ожидать в остальных? Из этого ясно, что социальный вопрос, как он ныне ставится в Европе, имеет две существенно разные стороны, экономическую и умственную, с которою связана и нравственная: хозяйственное положение рабочего класса и то умственное состояние, которое делает его жертвою нелепых учений. Обе стороны вопроса требуют разрешения; ибо где есть борьба, там должен быть и выход. Составляя условие развития, борьба все-таки не есть цель, а средство; цель же состоит в высшем примирении противоположностей. Задача человеческого разума состоит в том, чтобы сознать эту цель и держаться того пути, который к ней ведет. Мы видели, что в древности, при рабовладельческом хозяйстве, из этой борьбы не было исхода. Только отвлеченная государственная власть, воздвигаясь над борющимися классами, могла сдерживать их в должных границах и указывать каждому подобающее ему место в целом. В новом мире, напротив, при свободе экономического труда, исход прямо указывается жизнью. Он состоит в развитии посредствующих звеньев, связывающих крайности, то есть, средних классов. Всякое разумное примирение противоположностей состоит именно в развитии связующих элементов, которые, идя в разнообразных сочетаниях от одной крайности к другой, представляют высшее их соглашение. На почве экономической свободы повторяется общий закон человеческого развития. На первых порах, при появлении новых промышленных сил, выдвигаются крайности: первобытные мелкие производства падают и заменяются фабричною промышленностью; с этим вместе является противоположение крупных капиталов и рабочего пролетариата. Но как скоро промышленное движение входит в нормальную колею, распространяя благосостояние в массах, так в возрастающей прогрессии развиваются именно средние состояния. Крупные богатства дробятся естественным ходом вещей, и если при открытии новых поприщ они вновь образуются в еще более широких размерах, то они уже не действуют в одиночку, а призывают на помощь средние состояния, которые одни, массою своих сбережений, способны доставить средства крупным акционерным компаниям, затевающим новые предприятия. Этот неудержимый рост средних состояний составляет характеристическую черту нашего времени. Статистика не оставляет на этот счет ни малейшего сомнения(29) Все толки о том, что экономическая свобода ведет к безмерному обогащению одних и к обеднению других, лишены фактического основания. Исходя от частных явлений, они упускают из вида общий неотразимый ход экономической жизни. Статистика свидетельствует и о крупном подъеме благосостояния рабочего класса в нынешнем столетии, именно при господстве экономической свободы. И в этом фактические исследования не оставляют никакого сомнения. Джиффен рассчитывал, что за сорок лет, от 1843 до 1883 г., доход капиталистов увеличился на 100 процентов, а заработок рабочих на 160 процентов. Первый в 1883 году равнялся 400 миллионов фунтов, а последний – 620 миллионов(30) И этот прогресс идет все возрастая. Чем более понижается процент с капитала, тем более растет заработная плата. Следовательно, исход борьбы найден. С экономической точки зрения вопрос вполне разрешается свободою, которая сама собою ведет к развитию средних классов и к поднятию общего уровня. Против этого могут возразить, что это процесс медленный, а нужды пролетариата настоятельны и требуют врачевания. Но где же мерило быстроты человеческого развития? Всякий прогресс совершается медленно и постепенно; если движущей силе дать искусственный толчок, то она, по присущему ей закону, возвратится назад и будет колебаться до тех пор, пока достигнется состояние устойчивого равновесия. На почве свободы возможны и всякие улучшения, ведущие к подъему рабочего класса, как-то: промышленные товарищества, потребительные и даже производительные, участие рабочих в прибылях предприятия, страхование и пенсионные кассы, наконец самое широкое развитие благотворительности. Не в изменении юридического порядка, а в дальнейшем развитии экономических и нравственных сил лежит вся экономическая будущность человеческих обществ. Юридический порядок, который есть порядок формальный, совершил свое дело, когда он установил право общее и равное для всех. Затем, под этою охраною, открывается самое широкое поприще движению свободных сил, от которых зависит все дальнейшее преуспевание. Но если на чисто экономической почве социальный вопрос вполне разрешается свободою, то этим не разрешается вопрос умственный и нравственный. Напротив, чем выше поднимается экономический уровень рабочих классов, тем они становятся притязательнее и тем менее они готовы довольствоваться своим настоящим положением и дожидаться медленного улучшения в будущем. Чем больше им предоставляется прав, тем более они склонны воспользоваться ими для того, чтобы захватить власть в свои руки и обратить ее в орудие ограбления зажиточных классов. Для человека, который с научной точки зрения исследует различные стороны общественного быта и умеет связывать свои мысли, не может быть ни малейшего сомнения в том, что социализм есть экономический, юридический, нравственный и политический абсурд; но как убедить в этом массы, которые не имеют ни малейшего понятия о науке, и вожаков, воображающих себя пророками, призванными возвестить человечеству неведомые доселе начала? Фактического доказательства нелепости социалистических мечтаний представить нельзя, ибо в действительности социализм никогда не осуществлялся и не может осуществиться. Если бы даже ему удалось где-либо получить перевес и временно произвести полное разрушение общественного быта, за чем, разумеется, последует еще более сильная реакция, то все же он может оправдываться тем, что обстоятельства были неблагоприятны, и утверждать, что при лучших условиях ему удастся, наконец, осчастливить человеческий род. При отсутствии всякой почвы, фантазировать можно сколько угодно. Где нет фактического доказательства, там, по выражению Милля, люди с самыми обширными научными сведениями рассуждают иногда таким же жалким образом, как и круглый невежда; чего же ожидать от чуждых всякому образованию масс? И вот мы видим то удивительное явление, что парижская чернь, произведшая ужасы Коммуны, считает себя высшим цветом человечества, а недоученные нигилисты, у которых в голове нет ничего, кроме целиком проглоченных нелепостей Карла Маркса, видят в себе провозвестников идеального будущего, призванных обновить человеческие общества! Лекарство против этого зла, составляющего величайшую язву современного мира, заключается только в развитии просвещения. Накипевший в Европе социальный вопрос есть в сущности вопрос не экономический, а умственный и нравственный. Экономически, как и сказано, он разрешается свободою, которая ведет к постепенному улучшению быта рабочего класса; но для умственного и нравственного исправления требуется работа совершенно иного рода. Тут необходимо действие тех духовных сил, которые призваны направлять человечество. Социализм тогда только будет побежден, когда человеку, сколько-нибудь причастному образованию, будет также совестно признать себя социалистом, как совестно признать себя последователем народного поверья, что земля стоит на четырех китах. А для достижения этой цели нужно не только постепенное развитие образования в средних и низших слоях, но и умножение того умственного капитала, который составляет его источник. К несчастью, именно в этом отношении современное просвещение представляет самые существенные прорехи. Весь умственный капитал, унаследованный от предшествующих поколений, кинут за борт, и работа начата сызнова, исходя от фактов. Но доселе она привела только к полному хаосу понятий. Все коренные основы. на которых строились человеческие общества, расшатаны, а нового и прочного не выработано ничего. Нет, можно сказать, ни одного существенного начала, на котором бы сходились люди, стоящие во главе современного просвещения; самые коренные запросы человеческой души те, от которых зависит все нравственное существование человека, объявляются неразрешимыми. В результате получается только полное разочарование в самой жизни, или же строятся фантастические утопии, которые должны в будущем заменить слишком тяжелое настоящее. В такой среде социалистические бредни обретают готовую почву. При хаотическом брожении умов, самые дикие вымыслы, говорящие страстям, находят отголосок и собирают вокруг себя сплоченные массы, не встречая надлежащего отпора. Отсюда успехи социализма. Они коренятся не в собственной его силе, а в дряблости тех элементов, которые призваны ему противодействовать. Таким образом, экономические воззрения, господствующие в обществе, находятся в зависимости от действующих в них духовных сил. Но исследование этих сил выходят уже из области экономической науки. Вынуждаемые самим предметом, который обнаруживает связь разнородных явлений в действительной жизни, новейшие экономисты пытаются из чисто экономической сферы перейти в область права, нравственности и государства; но тут они обнаруживают только полную свою несостоятельность. Для раскрытия начал, господствующих в высших сферах человеческого духа, нужны исследования совершенно другого рода. Они составляют задачу общественной науки, которая имеет ввиду изучить различные факторы, входящие в состав общественной жизни, и показать их влияние на устройство и развитие общества. Кроме экономических интересов, есть интересы духовные, которые имеют самостоятельную природу и свойства, а которому требуют особого исследования. К ним мы теперь и переходим. КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ. ДУХОВНЫЕ ИНТЕРЕСЫ ГЛАВА 1. РЕЛИГИЯ Из всех духовных интересов человека, религия есть тот, который является наиболее могущественным фактором общественной жизни. Она имеет самое сильное влияние на массы. В истории она производила самые глубокие перевороты. Появление христианства было поворотною точкой в истории человечества. В науке об обществе исследование этого элемента должно быть ведено, конечно, не с точки зрения того или другого вероисповедания, а чисто объективно, с точки зрения науки, изучающей явления и объясняющей их значение в общественной жизни и их влияние на ход событий. Субъективно, каждый может исповедывать ту или другую веру по указаниям своего разума и своей совести; он может даже не исповедывать никакой, что, однако, не делает его более беспристрастным. Объективно, всякое вероисповедание изучается со стороны тех действий, которые оно производило или производит на общество. Рассматривая религию в ее совокупности, мы должны прежде всего признать, что она отвечает коренным потребностям челове