ЧИЧЕРИН Б. Н. КУРС ГОСУДАРСТВЕННОЙ НАУКИ. ТОМА I-III.
(Москва, типография товарищества И.Н. Кушнерев и Ко, 1894 г.

ТОМ I. ОБЩЕЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ПРАВО
ПРЕДИСЛОВИЕ
С 1861 по 1868 год я читал лекции общего государственного права в Московском университете. Тот же курс я читал в то время и покойному Цесаревичу Николаю Александровичу. У меня остались черновые этих лекций. При скудости нашей политической литературы, думаю, что не бесполезно их издать. Может быть, они кому-нибудь пригодятся. Тут есть некоторые, собственно мне принадлежащие мысли, проверенные многолетним изучением предмета. Полагаю, что они могут составить посильный вклад и в общую литературу государственной науки.
Истекшие с тех пор двадцать пять лет заставляют меня изменить весьма немногое. Есть некоторые новые факты, которые должны быть приняты во внимание; но, в сущности, наука государственного права с тех пор не подвинулась вперед. В направлении общественной мысли в этот промежуток произошел довольно резкий поворот: от стремления ограничить по возможности государственную деятельность она перешла к чрезмерному ее расширению. Но серьезные ученые не разделяли и не разделяют ни той, ни другой крайности. Преходящие колебания общественного мнения не касаются строгой науки, которая идет себе своим твердым шагом, стараясь основать свои выводы не на мимолетных потребностях настоящего дня, а на проверенной во всех своих частях теории и на непреложном фундаменте исторических фактов. Разница с прежним временем заключается лишь в том, что в ту пору приходилось ратовать главным образом против индивидуализма, отрицающего государственные начала, а теперь приходится обращаться против социализма, стремящегося поглотить лицо в государстве. Вследствие этого, изложенные здесь взгляды, без сомнения, подвергнутся в настоящее время упреку в излишнем индивидуализме, точно так же, как в прежнее время меня упрекали в излишней привязанности к государству. Правильная точка зрения может установиться только всесторонним изучением государства в его юридических основах и в его исторической жизни. Издаваемый ныне курс имеет целью способствовать по возможности выяснению этих вопросов.
Приступая к чтению курса в Московском университете, я не думал ограничиться одной юридической стороной предмета. На первой же лекции я высказал намерение кроме собственно государственного права читать также учение об обществе и политику. И эти лекции были у меня вчерне подготовлены. Но время и обстоятельства не дозволили мне исполнить эту задачу. Поэтому, эта часть курса далеко не получила такой обработки, как первая. Надобно вообще сказать, что учение об обществе мало разработано и в общей литературе. То что носит название социологии, в сущности, не что иное, как хаотическая смесь всяких экономических, юридических и политических сведений и взглядов, менее всего могущих иметь притязание на наименование науки. Попытки создать из этого нечто цельное, каковы, например, учения Конта, Спенсера и Шеффле, представляют только фантастические здания, лишенные всякого научного значения. На истинно научную почву стал Лоренц Штейн в своем Учении об обществе; были и другие, которые старались выяснить эти вопросы. Но доселе они еще не установлены в твердых началах. Тем не менее, считаю не лишним издать и эту часть, ибо только этим дается цельность государственной науки. Предоставляю более молодым силам идти далее по этому пути, хотя вполне сознаю, что именно в политике преимущественно требуется основанная на опытности умственная зрелость. Государственная наука всего менее может быть построена на односторонних увлечениях. Не ограничиваясь курсом государственного права, я выбрал для общего заглавия название государственной науки, соответствующее немецкому Staatswissenschaft. Слово политика, которое употреблялось древними, получило слишком специальное значение; оно обнимает только одну отрасль означенной науки. С другой стороны, взятые во множественном числе политические науки распространяются и на международное право, которое исключается из настоящего изложения. На русском языке это будет первая попытка представить предмет в его полноте. Как бы о ней ни судили, она, во всяком случае составляет плод многолетнего размышления и усидчивого труда.
Село Караул. 29 июня 1893 года.
КНИГА ПЕРВАЯ. СУЩЕСТВО И ОСНОВНЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ ГОСУДАРСТВА
ГЛАВА I. СУЩЕСТВО ГОСУДАРСТВА
Изложение государственного права должно начаться с установления понятия о государстве. Им определяется его существо, или свойственная ему природа.
Понятие выражается определением. Полное определение должно заключать в себе все основные элементы, или признаки предмета, определяющие его существо и отличающие его от других. Чтобы в этом отношении найти путеводную нить, припомним важнейшие определения государства, которые встречаются в истории политических учений.
Государство, говорит Аристотель, есть известный союз людей, а всякий союз заключается для известного блага. Высший из всех союзов будет тот, который заключается для высшего блага, обнимающего все остальные. Это и есть союз политический, которого цель есть самодовлеющая и совершенная жизнь. Поэтому государство определяется как союз родов и сел для жизни совершенной и самобытной.
Таким образом, здесь государство определяется его целью, полнотой и самобытностью жизни, чем оно отличается от других союзов, преследующих те или другие частные цели.
Ту же мысль выражает Гегель, когда он определяет государство как осуществление нравственной идеи (Der Staat ist die Wirklichkeit der sittlichen Idee: Rechtsphil. § 257). Нравственная идея, представляющая высшее сочетание свободы с разумным порядком, составляет природу государства, или внутреннюю цель, которую оно осуществляет в своем устройстве.
Иные элементы принимает Цицерон. Как Римлянин, он вводит в свое определение, с одной стороны, свободу граждан, с другой стороны – юридический закон, как связующее начало общества. Государство, по его определению, есть устроение народа (res publica est constitutio рорuli. De Rep. I, 26); «народ же не есть всякое собрание людей, соединенных каким бы то ни было образом, а собрание людей, связанных согласием права и общением пользы» (populus autem non omnis hominus coetus quoque modo congregatus, sed coetus multitudinis, juris consensu et utilitatis communione sociatus. Ib. 25). В другом месте, указавши на то, что «закон есть связь гражданского общества» (quum lex civilis societatis vinculum), он спрашивает: «Что такое государство, как не общение права?» (quid enim est civitas, nisi juris societas? Ib. 32).
Из новых писателей определению Цицерона следует родоначальник философии права нового времени, Гуго Гроций. «Государство, – говорит он,- есть совершенный союз свободных людей для охранения права и для общей пользы» (Civitasз est coetus perfectus liberorum hominum, juris fruendi et communis et causa sociatus. De jure belli ас рас. I, и § XIV). Но еще прежде него Боден существенным признаком государства считал верховную власть. Государство, по его определению, есть правое управление нескольких семейств и того, что им обще, с верховной властью (Republique est un droit gouvernement de plusieurs mesnages, et de ce qui leur est commun, avec puissancе souveraine. Dе la Rep. I, 1).
Тот же признак верховной власти, в связи с теорией происхождения государства из договора, полагает в основание своего определения Гоббес. «Государство, – говорит он, – есть единое лицо, которого воля, вследствие договора многих людей, считается волей всех, так что оно может употреблять силы и способности каждого для общего мира и защиты» (civitas est persona una, cujus voluntas, ех расtis plurium hominum, pro voluntate habenda est ipsorum omnium, ut singulorum viribus et facultatibus uti possit ad pacem et defensionem communem. Dе Cive. V).
То же понятие о единении воли на основании договора было усвоено и защитниками теории народовластия. По учению Руссо, в силу договора, которым отдельные лица соединяют свою волю в одну общую волю, образуется нравственное или собирательное тело, которое от этого акта получает свое единство, свое общее я, свою жизнь и свою волю. Это публичное лицо, образуемое единением всех, называется государством (Du Contr. soc. Liv. I, ch. 6).
Теория происхождения государств из договора, как известно, не выдержала критики и ныне всеми оставлена. Поэтому и вытекающие из нее понятия не могут входить в определение государства. Оно должно заключать в себе лишь то, что необходимо принадлежит к существу государства и без чего оно немыслимо. Изложенные выше определения содержат в себе всю совокупность этих необходимых элементов, а именно: соединяющиеся свободные лица, связывающее их юридическое начало, или закон, общую цель, во имя которой происходит соединение, и, наконец, верховную власть, составляющую характеристическую принадлежность государственного союза. Соединяя все эти элементы, мы получим следующее определение: «Государство есть союз народа, связанного законом в одно юридическое целое, управляемое верховной властью для общего блага».
Все эти элементы – власть, закон, свобода и общая цель – входят в состав всех других союзов, в которые слагается человеческое общежитие. Без них не обходится ни один. Эти союзы суть: союз кровный, гражданский и церковный. Первый основан на физиологических и нравственных отношениях мужа и жены, родителей и детей; второй на частных отношениях свободных или несвободных лиц, живущих под общими нормами права; третий на нравственно-религиозном законе, связывающем верующих в единое религиозное общество. Основные элементы всякого общежития, власть, закон, лицо и общая цель, присущи им всем, но в каждом из них один элемент является преобладающим: в кровном союзе полнота целей, образующая общение всей жизни для совокупного блага; в гражданском союзе – лицо с его частными правами и интересами; в церковном союзе – религиозно-нравственный закон; наконец, в государстве преобладает начало власти. Существенный признак, отличающий государство от всех других союзов, состоит в том, что все они юридически подчиняются государству, государство же владычествует над всеми. Верховный, державный, владычествующий союз называется именно государством. Другие союзы могут случайно быть совершенно самостоятельными. Отец семейства на необитаемом острове не подчинен никому. Средневековый предводитель дружины был вольный человек, не знавший над собой власти и командовавший другими такими же вольными людьми, состоявшими с ним в договорных отношениях. Но эта случайная самостоятельность есть не более как фактическое явление, а не юридическое начало, вытекающее из самого существа этих союзов. Государству же верховная власть принадлежит по самому его существу; это – признак, отличающий его от других союзов. Само понятие о верховной власти заключает в себе полноту права, которое делает из этого начала особый юридический принцип, неприложимый ни к какому другому союзу и специально свойственный государству. С этим объяснением можно вкратце определить государство, в отличие от других союзов, как союз народа, живущего под верховной властью.
Примеч. Русское слово государство точнее обозначает этот отличительный признак политического союза, нежели латинское civitas, или новейшее etat, Staat.
Разберем подробное определение, с целью установить точное понятие о всех входящих в состав его признаках.

  1. Государство есть союз. Многие публицисты, например Моль, определяют государство как учреждение. Если под именем учреждения разуметь всякое постоянное устройство, определяемое нормами права, то государство есть учреждение. Но это понятие слишком общее. Учреждения бывают и такие, которые не суть союзы, а места и лица, исправляющие известные общественные должности. В этом смысле государство может быть понято не как союз народа, а как система мест и лиц, стоящая над народом и им управляющая. Такое воззрение ведет к ложным последствиям, ибо через это граждане перестают быть членами государства; они не входят в его состав. Недостаточность этого понятия очевидна. Народ, устроенный в государство, образует одно целое, в состав которого входят, с одной стороны, соединяющиеся лица, с другой – система учреждений, которые служат ему органами. Все это вместе составляет одно юридическое тело, состоящее из лиц и учреждений; как таковое, оно должно иметь свое название, и это название есть государство. Публицисты, которые держатся понятия о государстве как об учреждении, сами принуждены признать эти начала. Моль постоянно называет государство организмом народного сожительства.
  2. Государство есть союз народа. Слово народ имеет два значения: этнографическое и юридическое. Народ в этнографическом смысле есть совокупность людей, связанных естественным происхождением и духовным единством. Внешним выражением этого единства служит общий язык. Народ в этом смысле может вовсе и не быть устроен в государственный союз. Один и тот же народ нередко входит в состав разных государств. В юридическом же смысле народ есть совокупность лиц, составляющих одно политическое тело. С точки зрения права, народ образуется именно соединением людей в государство. А так как союз состоит из множества лиц, связанных в одно целое, то и в юридическом смысле слово народ может быть понимаемо в двояком смысле: как единство и как множество. Как единое юридическое тело, народ тождествен с государством; но в это понятие, кроме лиц, входит и все юридическое устройство, связывающее народ в одно тело, то есть правительство. Государство составляется из граждан совокупно с правительством. Напротив, как множество, народ есть совокупность отдельных лиц или граждан, подчиненных высшей власти. В этом смысле народ противополагается правительству и подчиняется последнему, причем, однако, граждане, как свободные лица, имеют и права, которые могут простираться до участия в верховной власти.
    Народ есть первый и необходимый элемент государства, ибо союз составляется из лиц. Но для того чтобы он мог образовать государство, нужно общее сожительство. Государство не составляется из рассеянных лиц, как церковь, как сословие, как племя, ибо в таком случае нет самостоятельного, полновластного целого. Для этого необходимо иметь свое, занимаемое союзом пространство, то есть территорию. Поэтому территория составляет необходимую принадлежность государства, и в этом смысле она входит в него, как один из составных его элементов. Народ в юридическом смысле может быть определен как совокупность граждан, живущих на своей территории и образующих одно юридическое целое.
  3. Народ, или составляющие его граждане, живут под общим законом. Человеческий закон есть постоянное правило жизни. Юридический закон есть принудительное правило, определяющее права и обязанности лиц. Этим он отличается от закона нравственного, который обращается к совести, но исполняется по свободному решению человека, а не в силу принуждения. Юридический закон подразделяется на гражданский и государственный. Первым определяются права и обязанности отдельных лиц между собой; вторым определяются отношения членов к целому и целого к членам. Этим самым государственный закон подчиняет лица постоянному высшему порядку и связывает их в единое тело. Подчинение лиц господствующей над ними власти совершается на основании закона; иначе это – право силы, а не юридическое начало. Закон, с другой стороны, ограждает и свободу, определяя права граждан. Следовательно, без закона невозможна гражданская свобода. Наконец, закон определяет устройство, права и обязанности государственных властей, ибо власть может повелевать только во имя законного права. Таким образом, закон составляет общую юридическую связь всех элементов государства. Это и выражается приведенным выше изречением Цицерона: lex est vinculum civitatis.
  4. Закон связывает народ в единое юридическое целое. Союз, составляющий юридически одно целое, называется юридическим или нравственным лицом. Таковое становится субъектом прав и обязанностей; оно имеет свою волю, органом которой является установленная в нем власть. Закон, связывающий лица в одно целое, вместе с тем подчиняет их воле этого целого, выражаемой установленной законом властью. Но этот верховный орган, в свою очередь, имеет подчиненные органы, через которые верховная воля переходит в исполнение. Вследствие этого, система государственных учреждений образует цельный, связанный внутри себя организм, в котором выражается цельность государственного порядка. А так как и граждане участвуют в деятельности этих органов, то все государство в совокупности может рассматриваться как организм. Но употребляя этот термин, не должно забывать, что это организм, составленный не из страдательных физических материалов, повинующихся непреложным физическим законам, а из разумносвободных лиц, имеющих каждое свои права, свои цели и свои интересы. Это – организм духовный, который имеет свою специальную природу и свои свойства. Поэтому всякие заключения от свойств физических организмов и всякие уподобления физическому организму тут неуместны. Они составляют плод ненаучной фантазии и ведут к совершенно ложным последствиям. Столь же неуместно смешение государства с обществом и распространение на последнее того понятия об организме, которое присваивается государству в силу его юридического устройства. Общество, даже с чисто юридической стороны, как гражданское общество, не составляет одного юридического лица; оно представляет совокупность частных отношений между входящими в состав его лицами, и этим самым оно отличается от государства. И тут смешение этих двух разных понятий ведет к радикально ложным последствиям, именно, к поглощению общества государством, а с тем вместе к уничтожению свободы лица. Истинное отношение этих двух союзов будет выяснено ниже.
  5. Государственный союз управляется верховной властью. Власть есть воля, имеющая право повелевать. Таковая необходима во всяком союзе, ибо она одна может охранять закон и порядок и ограждать свободу лиц от посягательства со стороны других. Свобода человека заключает в себе возможность нарушения чужого права, а вместе и уничтожения целей союза. При полной свободе лиц никакой союз существовать не может. Человеческое общежитие основано на том, что общая сила заставляет каждого подчиняться общей воле. Но как скоро существуют власти, так необходима власть верховная; этого требует общественное единство, которое невозможно при существовании властей, друг от друга независимых. В обществе, составляющем одно целое, все частные власти, в порядке юридических отношений, должны подчиняться единой верховной власти, как представительнице целого, владычествующего над частями. Из человеческих союзов, эта власть может принадлежать только государству, ибо оно представляет это высшее юридическое целое. По самой своей природе, или по своему понятию, государство есть союз, облеченный верховною властью.
  6. Цель государства есть общее благо. Благо союза заключается в полноте и согласном развитии всех его элементов. В этом состоит истинная природа государства, его идея. Поэтому можно сказать, что цель государства состоит в развитии его идеи. Эта цель содержит в себе и юридическое начало и нравственное: юридическое, ибо она осуществляется путем принуждения; нравственное, ибо подчинение частных целей общей есть нравственное требование. Но государство не имеет целью осуществление нравственных требований личной деятельностью его членов. Эта цель составляет задачу церкви, а не государства, ибо церковь, а не государство, действует на совесть; принудительное же исполнение нравственных требований есть отрицание самых оснований нравственного закона, который есть закон свободы. Государство осуществляет нравственные начала в собственной своей деятельности, на сколько ею определяются общие интересы союза. С другой стороны, государство не ставит себе целью частного блага своих членов. Частное благо есть цель гражданского общества, а не государства. Последнее содействует развитию частных интересов лишь настолько, насколько они входят в общий интерес. Государство есть союз, возвышающийся над другими союзами, а не поглощающий их в себе. Поэтому и цель его не совпадает с целью других союзов. Существенное отличие состоит в том, что цель его общая, а не частная. Но так как благо целого зависит от благосостояния частей, то косвенно целью государства становится содействие частным интересам. Насколько это содействие необходимо, это вопрос, которого решение зависит от изменяющихся условий жизни. Но коренное начало состоит в том, что вмешательство государства в область частных интересов составляет исключение, а не правило.
    Таково существо государства, выраженное его определением. Из него вытекают и существенные его свойства. Они суть следующие:
  7. Государство есть союз единый. Существо его состоит именно в том, что лица соединяются здесь в единое юридическое тело, имеющее одну цель – общее благо, и управляемое единой верховной властью, господствующей над частями. Однако, этот признак прилагается вполне только к простому, единичному государству. Но могут быть государства сложные, составленные из других государств. В таком случае верховная власть, представляющая верховное единство, распределяется между целым и частями. Формы этих соединений могут быть разные; они будут изложены ниже.
  8. Государство есть союз постоянный. Оно образуется не для временных целей, а во имя вечных начал, владычествующих в человеческой жизни, и подчиняющих ее высшему нравственно-юридическому порядку. Как юридическое лицо, государство не рождается и не умирает, а сохраняется неизменно, связывая следующие друг за другом поколения в одно целое. Эта связь не возобновляется беспрерывно, волей каждого поколения, как утверждают последовательные атомисты. Рождаясь в государстве, человек является на свет уже связанный государственным законом; он принимает все наследие предков, которое он точно таким же образом передает потомкам. Без этой преемственности сознания и воли нет духовной жизни, нет истории человечества. Эта преемственность не нарушается даже изменением всех учреждений. Государство есть союз, который остается тождественным с собой, хотя бы весь установленный в нем юридический порядок подвергся полному перевороту. Поэтому и обязательства государства сохраняют свою силу, не смотря на смену поколений и правительств. По идее, государство вечно, хотя, в силу обстоятельств, оно может разрушиться.
  9. Как единый, постоянный союз, государство юридически нераздельно. Фактически оно, конечно, может делиться, так же как оно может разрушаться, уступая внешней силе или вследствие внутреннего распадения. Части, которые не держатся вместе, могут разорвать свою связь. Но не может быть юридического закона, в силу которого государство было бы делимо, ибо это противоречит его существу. В средние века, и на Западе и у нас, княжества нередко делились между сыновьями владельца; но это именно доказывает, что тут не было государственного порядка. Это были союзы, управляемые частным правом, а не государства в истинном значении этого слова.
  10. Государство есть союз самостоятельный. Будучи облечено верховной властью, оно не подчиняется никому. Это – тело державное. Отсюда внешняя его независимость. Однако, и тут могут быть уклонения от этого начала. В сложных государствах части пользуются неполной самостоятельностью. Государство может быть подчинено другому и в силу завоевания. Сохраняя часть своих прав, оно ограничивается в других. Через это оно не перестает быть государством, хотя не вполне соответствует этому типу. При полной зависимости оно превратилось бы в простую область; сохраняя часть своих прав, оно представляет нечто среднее между областью и государством. Подобные полусамостоятельные государства можно назвать полугосударствами. Действительная жизнь всегда представляет переходы из одной формы в другую; но это не мешает обозначить существенные признаки каждой формы.
    В результате государство представляет организацию народной жизни, сохраняющейся и обновляющейся при непрерывной смене поколений. В нем народ становится исторической личностью и исполняет свое историческое назначение. Поэтому в государстве выражаются физиологические и духовные свойства народа. Каждый народ имеет свои особенности, данные природой и выработанные историей. Эти особенности он вносит и в государственную жизнь. Через это не изменяется сущность государства, ибо оно коренится в неизменной природе человеческого общежития. Но из присущих ему элементов получает перевес тот или другой. Этнографическим началом изменяется не существо государства, а действительная его жизнь.
    Для отдельного лица эта общая, охватывающая его среда, в которой оно рождается, живет и умирает, к которой оно принадлежит, как часть к целому, называется отечеством. Каждому человеку отечество представляется вечной идеей, которой он обязан служить всем своим существом, жертвуя для него даже жизнью. Любовь к отечеству составляет одно из самых высоких и священных человеческих чувств. Эта идея отечества, получая общую организацию, устраиваясь как одно целое, имеющее одну волю, становится государством. Государство есть организованное отечество.
    ГЛАВА II. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ЦЕЛЬ
    Определив существо государства, разберем один за другим все основные его элементы. Начнем с цели, представляющей полное выражение идеи государства, то есть, его природы и конечной причины его существования. Общая цель каждого существа, заключающая в себе все частные его цели, состоит в исполнении его назначения. Назначение же предмета определяется его природой, которая составляет внутреннюю цель развития, или идею, руководящую его деятельностью. Поэтому высшая цель государства состоит в осуществлении его идеи, или в развитии его существа.
    Существо государства изложено выше: оно представляет сочетание разнообразных общественных элементов в единый органический союз. Следовательно, общая цель государства состоит в развитии этих элементов и в гармоническом их соглашении.
    Это цель практическая, а не теоретическая. Государство не исследует истины, а осуществляет добро. Поэтому, развитие науки, искусства, религии, само по себе, не составляет цели государства. Оно в этих вопросах не имеет голоса. Однако теоретические вопросы находятся в тесной связи с практическими. Разрешение практических задач, общественное устройство, порядок и развитие зависят от разлитых в обществе мыслей и убеждений, от степени его образования, а с своей стороны, теоретические цели часто нуждаются в практических средствах, находящихся в распоряжении государства. В обоих случаях они входят в круг ведомства государства, которое им содействует, имея ввиду приносимую ими практическую пользу.
    Но это цель косвенная; прямая же цель состоит в гармоническом устройстве общественной жизни. Эта общая цель распадается на столько отдельных целей, сколько существует отдельных элементов в государстве, ибо каждый элемент, развиваясь, имеет свою, присущую ему цель. Отсюда разнообразие приписываемых государству целей и те разноречия, которые мы находим у писателей.
    Характеристическим признаком государственного союза является, как мы видели, верховная власть. Она управляет государством, следовательно служит верховным двигателем всех его целей. Но собственное ее назначение, независимо от других элементов, состоит в установлении безопасности. Это сила, побеждающая все другие силы, препятствующая нарушению порядка, а вместе охраняющая союз от внешних нападений. Итак, установление безопасности – вот первая цель государства. Эту цель приписывают ему Гоббес и другие писатели. Средством для этого служит развитие государственной силы, которая через это сама становится целью для государства. Очевидно, что эта цель чисто отрицательная; она состоит в устранении зла. Но устранить зло, или неправомерное насилие, можно только насилием, то есть, новым злом. Следовательно, с этой точки зрения, власть, а потому и государство ничто иное как неизбежное зло, установленное для избежания зла еще большего. Еслибы все люди были добродетельны, то государства были бы вовсе не нужны. А потому идеал человеческого общежития состоит в упразднении государства. Такой взгляд высказывают даже такие основательные исследователи государственного права, как Цахариэ.
    Софизм состоит здесь в том, что отрицание зла не есть зло, а добро. Насилие тогда только есть зло, когда оно является нарушением права, а не тогда, когда оно является восстановлением права, отрицанием отрицания. Частному лицу воспрещается самоуправство, ибо оно не может быть судьей собственного права; но в обществе необходим орган, охраняющий и восстанавливающий право, и таковым является государство, как представитель целого, господствующего над членами. Если бы даже все люди были добродетельны, то и в таком случае подобный орган был бы необходим, ибо отрицательная деятельность предполагает нечто положительное, что требуется охранять. Запрещая насилие, устанавливая безопасность, государство тем самым объявляет свободу и права человека неприкосновенными для других. Но для того чтоб охранять права, нужно сначала их определить. Свобода и права имеют границы, отделяющие область свободы одного лица от области свободы другого; следовательно, необходимо установить для них положительные нормы, а это опять дело власти, как представительницы целого, господствующего над частями. Определение и охранение свободы и прав лица – такова вторая цель государства. Эту цель приписывают ему учения ХVIII века.
    Личная свобода и проистекающие из нее права принадлежат к области гражданского общества. Государство, являясь верховным установителем и охранителем этих прав, тем самым подчиняет себе гражданское общество. Но свобода составляет существенный элемент самого государства. Оно состоит из свободных лиц, которые, подчиняясь высшей власти, сами, в большей или меньшей степени, участвуют в решении общественных дел. Это участие составляет сущность свободы политической, в отличие от свободы личной или гражданской. Следовательно, развитие свободы политической составляет также одну из целей государства. Теоретики народовластия считают ее даже неотъемлемой принадлежностью всякого правомерного государства.
    Но свобода в государстве подчиняется высшему нравственному порядку. Свобода человека потому должна быть уважаема, что человек – существо разумно-нравственное, носящее в себе сознание высших начал. В государстве он становится членом высшего нравственно-юридического союза, который, подчиняя части целому, тем самым осуществляет нравственный закон и служит средством для нравственного возвышения людей. Таким образом, осуществление нравственного порядка составляет также цель государства. Эту цель приписывает ему школа Лейбница, также Фихте и Шталь.
    Однако не всякое исполнение нравственного закона может быть целью государства. Коренная область нравственного закона есть внутренний мир человека, в котором господствует свободная совесть. Человек действует нравственно, когда он действует по внутреннему побуждению, а не под влиянием внешних сил. На эту область государственная цель не распространяется, 1) потому что это сфера частная, а государственная цель общая; 2) потому что это область свободы, которая не подлежит действию принудительной власти. Принуждение к нравственным действиям есть притеснение совести, следовательно отрицание нравственности в самом ее корне, в свободном побуждении человека. Принудительная нравственность есть безнравственность. В этой области может действовать только церковь своим нравственным влиянием и своим действием на совесть. Государство же имеет целью исполнение нравственного закона, насколько он осуществляется в общественной жизни. Нравственный закон исполняется установлением прочного законного порядка и справедливых норм жизни. Ему противоречат произвол и притеснение. Как представители этого высшего нравственного порядка, правители обязаны руководиться в своих действиях нравственным законом. Это не есть уже требование личной совести, в которой каждый является сам себе судьей; это – требование государственного союза, осуществляющего в себе нравственный закон.
    Но в государственной жизни нравственные требования сочетаются с материальными интересами, насколько они касаются целого союза. Совокупность тех и других составляет общественное благо, которое и есть высшая и конечная цель государства, заключающая в себе все остальные. Государство не есть только внешнее учреждение, установленное для охранения права и безопасности; это и не чисто нравственный союз, как церковь. Государство есть организм народной жизни, личность народа, как единого, постоянного целого, а потому все интересы народа суть собственные интересы государства. Все человеческие интересы, как материальные, так и духовные, в известной мере получают этот характер; частные интересы, в силу взаимной связи, становятся интересом общественным, ибо только в союзе с другими людьми человек достигает своего назначения. Таким образом, частное хозяйство находится в зависимости от промышленного состояния целого народа, личное образование от состояния народного просвещения. Эти совокупные интересы, образующие то, что называется общественной пользой, составляют, следовательно, необходимую цель союза. Эту цель приписывают государству, как скептическая школа, или утилитаристы, так и идеалисты, и наконец социалисты.
    Последние, однако, доводят это начало до такой крайности, в которой личные цели вполне поглощаются общественной. Лицо в этой системе является только орудием общества. Между тем всякая общественная жизнь слагается из двоякого элемента, личного и общественного; каждый из них имеет свою принадлежащую ему область, которая не может быть у него отнята. Идеал состоит в гармоническом их соглашении, а не в поглощении одного другим. Как уже было указано выше, область частных интересов, или частной пользы, относится к гражданскому обществу, где господствует свободная деятельность лиц. Государство, по принципу, в это не вмешивается. Оно не заботится о частном хозяйстве, об образовании отдельных граждан. Устройство личного благосостояния за счет общества есть нарушение обязанностей государства. Деятельность последнего начинается там, где интерес действительно становится общим, то есть, там, где требуются общее законодательство или общие учреждения. Оно не вмешивается в частные промышленные предприятия, но заведует общими условиями промышленной деятельности, каковы, например, монетная система или пути сообщения, находящиеся в общем пользовании; оно устанавливает общие условия безопасности и санитарные требования и т. д. Этим оно, с одной стороны, содействует частным интересам, а с другой стороны, подчиняет их интересу общественному.
    Таким образом, в начале общественной пользы заключается и удовлетворение личных целей и осуществление высшего порядка. Цель государства состоит, следовательно, в сочетании противоположных элементов, входящих в его состав, личного и общественного. Это и разумеют, когда целью государства ставят сочетание порядка и свободы. Эту идеальную цель приписывает государству конституционная школа, а также Шлейермахер. Но еще полнее выражается та же мысль изложенным выше определением, что цель государства состоит в развитии его идеи, то есть, в полном развитии и гармоническом сочетании всех его элементов. В этой верховной цели заключаются мир, свобода, порядок, общая польза, и все это приводится к высшему гармоническому единству. В этом состоит то совершенство жизни, о котором говорит Аристотель.
    Эту цель приписывают государству философы-идеалисты, Платон, Аристотель и Гегель. Платон говорит, что государство представляет собой все добродетели, мужество, или силу, мудрость, умеренность и, наконец, правду. И точно, сила есть добродетель власти, охраняющей безопасность; мудрость есть сознание высшего закона, устанавливающего порядок; умеренность есть добродетель граждан, преследующих личные свои цели, но подчиняющих их цели общественной; наконец, над всем царствует правда распределяющая, которая каждому элементу указывает подобающее ему место в общем организме и удерживает его в должных пределах, сообразно с его назначением. Так как государство есть союз, владычествующий над всеми, то оно является высшим осуществлением правды. Это и есть его идея, составляющая внутреннюю цель развития. В этом состоит и общее благо, а потому государство есть высшее осуществление идеи добра. Вместе с тем оно является и высшим осуществлением свободы, но не свободы личной, которая, сохраняя принадлежащую ей область и свои неотъемлемые права, становится здесь подчиненным началом, а свободы духа, то есть разумного самоопределения человеческого духа, представляющего высшее единство личностей в общем союзе. Так понял государство Гегель. Но это цель чисто идеальная. Она составляет высший идеал человеческого развития. В действительности же она осуществляется только постепенно, в историческом процессе, который следует известным историческим законам, поочередно выдвигая то один элемент, то другой, сообразно с изменяющимися потребностями жизни. В этом процессе каждый народ является с своими особенностями, вытекающими из его природных свойств и его истории. Один народ дает перевес одному элементу, другой – другому, один – власти, другой – свободе. Мало того: один и тот же народ, в различные эпохи своего развития, дает перевес то одному элементу, то другому. Это зависит как от степени его развития, так и от практических потребностей общества в данную пору. Разительные тому примеры представляют в древности Греция и Рим, в новое время – Франция. Таким образом, если общая цель государства состоит в полном развитии его идеи, в гармоническом сочетании всех элементов, то в действительности это развитие совершается сообразно с способностями каждого народа, с степенью его развития, с жизненными его задачами. К идеальному, или метафизическому, началу присоединяются элементы физиологический и исторический, которые общую цель ограничивают и делают частной целью данного народа, в данное время. Практическая цель государства, в отличие от идеальной, есть развитие его идеи в приложении к данному обществу, или народу. В этом смысле говорят, что высший закон есть благо народа (salus populi suprema lex).
    Эти частные цели народов находятся во взаимной связи. Народ не заключается в тесном кругу своей внутренней жизни; он призван играть роль в исторических событиях. Народы вступают во взаимные сношения, мирные или неприязненные; они вместе действуют на общем поприще всемирной истории, где каждый исполняет свою задачу и имеет свое назначение. Идеальная цель государства осуществляется совокупными силами народов. Исполнение этого высшего назначения народа, его исторического призвания, деятельное участие в судьбах мира составляет также цель государства. Здесь оно является уже не в отношении к внутренним своим элементам, а как единое целое, отличное от других таких же особей, но состоящее с ними в связи.
    Из сказанного ясно, что все, что составляет цель практической жизни человека, есть вместе цель государства, но лишь настолько, насколько эта цель становится общей. Государство есть нравственное лицо, стоящее над физическими лицами, но не поглощающее их в себе, а оставляющее им собственную сферу свободной деятельности, подчиненную только целям целого. Теперь мы можем разрешить вопрос: есть ли государство только средство для личных целей граждан, для их счастья и совершенствования, или же оно вместе и само себе цель, то есть оно имеет собственное назначение, а не только служение лицам?
    Очень многие публицисты держатся первого мнения, которое составляет очевидное последствие чисто индивидуалистической точки зрения. И точно, нет сомнения, что государство составляет средство для отдельных лиц. Каждое разумное существо есть само себе цель; оно не должно быть низведено на степень простого средства. Чувство, сознание и воля составляют принадлежность отдельной особи, а не нравственного лица, которое может хотеть и действовать только через физические лица. Как разумно-свободное существо, каждый член государства имеет свои, неотъемлемо принадлежащие ему цели, в которых он сам верховный судья. Эти цели он преследует в союзе с другими, и в этом отношении союз является для него средством. Таким образом, когда государство охраняет право, оно имеет ввиду ограждение личности каждого гражданина; когда оно заботится об общей пользе, оно имеет ввиду благосостояние своих членов. Но с другой стороны, когда государство охраняет право, оно имеет ввиду исполнение высшего закона, осуществление идеи правды на земле; заботясь о благосостоянии, оно имеет ввиду благо целого, а не пользу отдельных лиц. Наконец, очевидно, что всемирно-историческая роль народа не может составлять цель отдельного лица, а только целого союза. Здесь уже лицо становится средством для государства. Государство имеет право требовать от него жертвы, даже всецелой, доходящей до пожертвования своей жизнью для интересов целого союза. Это именно оказывается на войне. Если бы люди соединялись в государства единственно для собственного счастья, то подобной жертвы нельзя было бы требовать. Все имеют одинаковое право на счастье, и никто не может быть принужден жертвовать собой для других. Я соглашусь пожертвовать частью своего достояния для сохранения других высших благ; но как скоро от меня требуют, чтобы я пожертвовал жизнью, так уничтожается самая цель, для которой я вступил в союз, именно – мое собственное благосостояние. На чем же основано подобное требование? На том, что назначение человека не есть только собственное его благоденствие, но и служение высшей цели, общему делу. Высшие способности, лучшие стремления человека развиваются именно в этом служении. Только этим служением человек достигает возможного для него совершенства и в нем находит высшее свое удовлетворение. В порядке взаимных частных отношений между людьми, это высшее призвание, деятельность на пользу других, есть дело свободы. Здесь требование остается нравственным, а не юридическим. Но как скоро человек делается членом высшего нравственно-юридического союза, так в отношении к этому союзу, как целому, нравственное требование становится вместе и юридическим. И тут все, что есть дело личного призвания, исполняется добровольно; но есть принудительные повинности на пользу целого, одинаково распространяющияся на всех. Все граждане обязаны отдавать часть своего достояния для общих целей, все обязаны по призыву власти идти на защиту отечества, подвергая опасности самую свою жизнь. Этим обнаруживается то, что цель государства состоит не только в ограждении личной свободы и в развитии частного благоденствия, но прежде всего в установлении такого порядка, где личная свобода и частное благо являются составными элементами, подчиняясь высшим началам, без которых невозможно и разумное счастье человека.
    Таким образом, если с одной стороны государство служит средством для лица, то с другой стороны лицо служит средством для государства. Одно существует для другого. Это отношение целого и частей называется органическим, а потому государство можно назвать организмом, памятуя только, что это организм духовный, состоящий из свободных лиц.
    ГЛАВА III. ЗАКОН
    Государственный закон есть совокупность юридических норм, определяющих устройство и деятельность государства. Им определяются, как устройство и деятельность правительственных властей и учреждений, так и права граждан.
    Выше было сказано, что закон составляет юридическую связь политического тела; он сообщает последнему постоянство и дает ему обязательную силу в отношении к членам. А так как без этих начал нет нравственного лица, то закон есть необходимый элемент государства.
    Юридическое начало, определяющее государственный закон, есть публичное право (jus publicum). Его существо состоит в том, что оно истекает из понятия о государстве, как едином целом, владычествующем над частями, то есть из идеи государства. Этим оно отличается как от частного права, истекающего из понятия о свободе и правах лица, так и от нравственного закона, истекающего из понятия об обязанностях человека как разумно-нравственного существа. Идея государства, как мы видели, соединяет в себе оба начала; она представляет сочетание прав и обязанностей. Посмотрим, какие из этого вытекают отношения государственного права, с одной стороны, к частному праву, с другой стороны к нравственному закону.
    Общая черта государственного права и частного состоит в том, что и то и другое есть право, то есть отношение свободной воли, определяемое общей принудительной нормой. Право есть законное определение свободной воли. Свобода, определяемая законом, есть право в субъективном смысле; закон, определяющий свободу, есть право в объективном смысле. Первое присваивается человеку, как разумно-свободному существу; это и есть коренной источник права. Отсюда определение римских юристов: «Право получило название от правды; правда же есть постоянная и непрерывная воля воздавать каждому свое»(jus a justitia appellatum est; justitia autem est constans et perpetua voluntas suum cuique tribuendi). Свое, то есть то, что принадлежит лицу, составляет, следовательно, основное начало права. Но, проявляясь во внешних действиях, свобода одного лица сталкивается с свободой других. Отсюда необходимость взаимного разграничения. Вследствие этого право определяется как взаимное ограничение свободы. Это разграничение совершается установлением общей нормы, которая и есть право в объективном смысле. А так как это разграничение происходит в области внешних действий, то оно необходимо сопровождается принуждением. Область свободы одного лица может подвергнуться нарушению со стороны других; для ограждения ее от насилия, для охранения общей нормы необходимо принуждение. Право есть закон принудительный*(1).
    Эти основания – общие для публичного права и частного. Различие между ними состоит в том, что последним определяются взаимные отношения отдельных лиц между собой, а первым – отношение частной воли к общей воле союза, как целого. И в частном праве, в силу взаимных отношений отдельных лиц, образуются союзы, но союзы частные и временные, которые составляются и распадаются по частной воле членов, в силу их личных целей, или в силу частных отношений. Таково семейство; таковы различные товарищества. Но как скоро образуется союз постоянный, с принудительной властью и независимый от частной воли членов, так он подходит под нормы публичного права и становится элементом государства. В последнем начала публичного права выражаются во всей их полноте. Здесь образуется единое и постоянное нравственное лицо, которого воля, выражаемая законом установленными органами, владычествует над волей членов. Следовательно, право определяет здесь отношения воли владычествующей к воле подчиненной. Это подчинение воли совершается во имя общей цели; но целью служит не личная только польза членов, из чего мог бы возникнуть лишь частный союз: оно имеет высшее нравственное значение. Это единение происходит во имя нравственной идеи, которая дает верховной воле абсолютный характер. Таким образом, в государстве к юридическому началу присоединяется нравственное; оно сообщается ему законом, определяемым началами публичного права. Такое же сочетание нравственного элемента с юридическим мы находим и в семействе. Но действительное семейство есть союз случайный и временный, заключаемый во имя частных целей; в нем, поэтому, общая воля сливается с волей членов. В государстве, напротив, эта общая воля выделяется и образует свой собственный постоянный организм, который, в силу закона, является выражением высшего нравственного порядка. Поэтому нравственное значение государства измеряется твердостью господствующего в нем законного порядка. Ему противоречит всякий произвол, как сверху, так и снизу.
    Из этих свойств публичного права вытекают следующие коренные отличия гражданского права и государственного:
  11. В обоих господствуют различные начала правды: в гражданском праве правда уравнивающая, которая берет за основание равенство лиц, как свободно-разумных существ; в государственном праве правда распределяющая, которая берет за основание различное достоинство лиц, как членов союза и, сообразно с этим, дает им различное место и значение в целом. Но и в гражданском праве прилагаются начала правды распределяющей, как скоро из отношений частных лиц образуется органический союз. Такой именно характер носит на себе союз семейный, в котором, в силу присоединения физиологических и связанных с ними нравственных отношений, различные члены имеют различное положение и назначение, сообразно с чем определяются и их права.
  12. Гражданское право определяет только формальное отношение свободных воль; они должны существовать вместе, под общим законом, не посягая друг на друга. Самое же содержание деятельности, цели, которые имеются ввиду свободными лицами, предоставляются их воле. Напротив, в государстве лица подчиняются власти во имя общей цели; этою целью определяются взаимные права и обязанности власти и граждан. Поэтому публичный закон определяет и самое содержание государственной деятельности, ее цели и способы действия. Так, например, государственное хозяйство определяется законом, тогда как частное хозяйство предоставляется свободе.
  13. Отсюда ясно, что обязанности, налагаемые гражданским правом, суть обязанности отрицательные: не посягать на чужое право. Положительные обязанности каждый принимает на себя по доброй воле. Исключение опять составляет союз семейный, в котором чисто гражданские начала видоизменяются физиологически-нравственным значением союза. Дети не по своей воле подчиняются родителям. В государстве же, по самому существу союза, обязанности граждан имеют характер положительный. Государство имеет право требовать от граждан все, что нужно для пользы целого, не спрашивая согласия каждого. Если народ, непосредственно или через представителей, призывается к участию в установлении податей и повинностей, то этим самым он становится участником верховной власти, то есть органом государства.
  14. Гражданское право дает лицу только юридическую возможность приобретать, действовать, вступать в обязательства; действительное же право, например, собственность известной вещи, право на чужое действие, приобретается особым актом воли, как-то: договором, завладением, принятием наследства и т. п. Этот сообразный с законом акт есть юридический титул (titulus acquirendi), на основании которого лицо может требовать то или другое. Напротив, в государстве права даются лицам для общей пользы постановлением государственной власти. С их стороны особенного акта воли не требуется.
  15. Поэтому частные права суть права приобретенные, то есть присвоенные лицу как его достояние. Они не могут быть отняты произвольно; их можно требовать судом. Если государство в законодательном порядке считает нужным отменить известного рода гражданские права, то приобретенные права, тем не менее, по правилу считаются неприкосновенными. Они или сохраняются или заменяются равной ценностью. Напротив, государственное право никогда не может быть приобретенным: оно дается и отнимается волей государственной власти во имя общего блага, и если в некоторых случаях оно подвергается судебному разбирательству, то суд представляет здесь не более как гарантию беcпристрастного решения. Он разбирает не юридический титул, а согласие данных условий с законом. Это делается, например, в случае спора о выборных правах лица. Есть, однако, случаи, когда из государственного права вытекают для лица известные имущественные права, которые становятся приобретенными и могут быть предметом иска. Таково, например, право на пенсии.
  16. Лицо не обязано пользоваться своим гражданским правом (nemo jure suo uti cogitur); но государственным правом оно обязано пользоваться, ибо право дается для общей пользы. Однако и тут обязанность не всегда имеет юридическую санкцию. Там, где элемент права перевешивает начало обязанности, государство обыкновенно предоставляет пользование правом свободе лица. Чиновник не может не пользоваться предоставленными ему правами; бездействие власти есть преступление. Но участие в выборах предоставляется свободному решению совести. Предполагается, что кто не дорожит своим правом, того голос в общем деле не имеет веса.
  17. Лицо пользуется своим гражданским правом для частной своей выгоды; государственным правом оно должно пользоваться не иначе, как для общей цели. Поэтому взятки, продажа голоса считаются преступлением.
    Если частное право приобретается частной волей лиц, то оно также изменяется и отчуждается личной волей. Напротив, государственное право не может изменяться и отчуждаться частными лицами; оно частным сделкам не подлежит (jus publicum privatorum pactis mutari nequit).
    Из всего этого очевидно, что формы гражданского права неприложимы к государственному. Эти формы суть семейное право, собственность, договор. В семействе есть власть, но власть частная, которая возникает из частных отношений и исчезает вместе с ними. Государственная же власть есть власть общественная, постоянная, действующая во имя общей цели. Государство не есть семейство и не может быть уподоблено семейству. Все такого рода аналогии основаны на смешении понятий. Точно так же неприложимо к государству понятие о собственности. Ни политические права, ни власть не могут становиться собственностью лиц. Когда говорят о владениях князя, то это не более как метафорическое выражение, унаследованное от средневековых порядков. В то время, при господстве начал частного права, общественные власти и должности имели характер собственности. Но это противоречит государственным началам, в силу которых власть присваивается лицу как должность, как обязанность, а не как собственность. Только относительно вещей, исключительно служащих общественной пользе, государство является собственником, наравне с другими. Здесь к публичному праву присоединяется частное. Эта сторона будет подробно рассмотрена ниже.
    Наконец, к собственно государственному праву неприложимо и понятие о договоре. Договор есть сделка между независимыми друг от друга раздельными волями; в государстве же раздельные воли членов подчинены верховной воле союза, которая издает обязательный для всех закон. Если эта верховная воля распределяется между несколькими лицами, которых содействие требуется для установления закона, то предварительное соглашение этих лиц отнюдь не есть договор между ними. Отдельная воля каждого не имеет никакого юридического значения; тут нет взаимных обязательств, и только результат, совокупная воля лиц является выражением воли государственной. Если, например, власть предоставлена коллегии или собранию, то для решения бывает необходимо предварительное соглашение большинства; но проистекающий отсюда закон не может рассматриваться как договор между лицами, подававшими голос в его пользу: закон есть постановление целого собрания, как единого тела, органом которого признается большинство. Точно так же не может рассматриваться как договор и конституция, утвержденная согласием государя и подданных, хотя часто она называется этим именем (le pacte constitutionnel). Форму конституции условленной, или пактированной, противополагают даже конституции пожалованной, или октроированной, односторонней волей князя. Внешнее сходство с договором затмевает здесь сущность юридического начала. Здесь могут быть два случая. Первый тот, что князь есть постороннее лицо, которому предлагается верховная власть на основании конституции. Тогда конституция есть выражение воли народной, которая в данную минуту составляет верховную власть в государстве. Князь же изъявляет свое согласие на принятие возлагаемой на него власти так же, как чиновник изъявляет свое согласие на принятие должности. Или князь есть уже государь народа. Тогда верховная власть распределяется между ним и народными представителями, и только согласием обеих властей может быть установлен закон, выражающий верховную волю государства. Между обоими случаями нет никакого юридического различия, ни в существе закона, ни в обязательной его силе, точно так же как нет его между конституцией пожалованной и договоренной. Государь, даровавший конституцию, тем cамым ограничил свои права и отныне связан действующим законом, наравне со всеми подданными. Изменить или отменить закон можно только совокупной волей установленных властей.
    В истории встречаются, однако, примеры настоящих договоров между князем и народом. Такие примеры мы видим и в собственной нашей истории, в отношениях Новгорода к своим князьям. Каждый договор представлял здесь ряд условий, заключаемых с каждым князем отдельно. Эту форму, очевидно, нельзя подвести под понятие о государственном законе. Но именно это показывает, что тут не было государственных начал. В средние века государство поглощалось гражданским обществом; частное право определяло все отношения. Поэтому здесь возможны были как отношения собственности, так и договоры между князем и народом. В самих княжеских вотчинах отношения между князем и его слугами определялись частными договорами: слуги считались вольными людьми, имевшими право по своей воле переходить от одного князя к другому и вступать с ними с добровольные соглашения. В государстве, напротив, все отношения членов союза к установленной в нем верховной власти определяются не договором, а подданством, на чем бы оно, впрочем, ни было основано, на рождении или на добровольном вступлении в союз.
    О конституциях, установленных договором отдельных государств, заключающих между собой постоянный союз, будет речь ниже, при рассмотрении вопроса о происхождении государств.
    Есть, однако, форма гражданского права, которая прилагается и к государственному: это – начало наследственности. Корень его лежит в преемственности поколений. На этой преемственности основаны как кровный союз, так и государство. Но значение наследственности в обоих случаях не одинаково. Гражданское наследство есть передача частных прав, перенесение имущества одного лица на другое. При этом участвуют и частная воля умирающего, выражающаяся в завещании, и частная воля наследника в принятии наследства. В государстве же наследственность означает преемственность государственного положения и вытекающих отсюда прав и обязанностей. Это начало прилагается, во-первых, ко всем гражданам, как членам союза; право гражданства приобретается рождением. Во-вторых, оно прилагается и к особенным правам сословий, во имя общественной пользы. Высшее положение сословия в государстве воспитывает в нем общественный дух, устанавливает предания и содействует развитию высших способностей к управлению. На этом основано государственное значение аристократии. В-третьих, наконец, и верховная власть, во имя общего блага, может передаваться по наследству. Этим устанавливается твердость и неизменность законного порядка в передаче власти; он становится независимым от случайной воли лиц. Но именно этот государственный характер наследственной передачи власти требует устранения форм, свойственных гражданскому праву. Здесь уместно только единонаследие. Гражданское наследство истекает из свойств семейного союза; в государственном праве оно служит средством для осуществления общественных целей.
    Таковы существенные признаки, отличающие государственное право от частного. Все они основаны на том, что в государстве отдельные лица, во имя высшей нравственно-юридической цели, подчиняются высшей воле. Это приводит нас к отношению государственного права к нравственному закону.
    При рассмотрении этого вопроса надобно прежде всего определить, что такое нравственный закон.
    Нравственный закон, вообще, есть предписание делать добро. В приложении к взаимным отношениям людей, это – предписание действовать на пользу ближних. Этот закон, освящаемый религией, истекает из разумной природы человека. Разум в человеке есть именно сознание общих начал. Как разумное существо, человек должен действовать по общему закону и для общих целей. Это общее сознание составляет связь между людьми; общие цели достигаются совокупными силами людей. Разумно-духовная природа человека развивается только в общении с другими. Жизнь духа состоит в общении разумных существ. Поэтому деятельность на пользу других составляет обязанность человека, как разумного существа. Эта обязанность нравственная, ибо она относится к воле.
    Но разумное существо есть вместе существо свободное. Нравственный закон не есть закон физической необходимости; он обязателен для человека, как для свободного существа, которое исполняет закон не по внешнему принуждению, а по собственному внутреннему самоопределению. Если бы человек действовал по законам необходимости, если б у него не было свободной воли, от него нельзя было бы требовать исполнения нравственного закона. Нравственным называется только то действие, которое исполняется свободно, а не то, которое вынуждено. Свобода составляет необходимое условие нравственности, так же как и, наоборот, нравственность есть условие свободы, ибо человек по природе своей свободен потому, что он разумное существо, которое может не подчиняться естественным влечениям, а действовать по предписаниям разума. Следовательно, обязательная сила нравственного закона основана на свободном сознании долга. Это сознание не ограничивается умственной сферой; оно охватывает все существо человека, который имеет и чувства, побуждающие его действовать на пользу ближних. Основное нравственное чувство есть любовь. Нравственный закон есть закон любви, а любовь не вынуждается: она составляет явление свободной души человека. Наконец, и сознание и чувство соединяются в нравственном акте, которым человек, по внутреннему побуждению, решает, что добро и что зло. Это внутреннее решение есть голос совести, которая, как явление разумно-свободной личности, свободна по самому своему существу. На нее не может простираться никакое человеческое действие.
    Отсюда ясно различие государственного закона и нравственного. Коренное отличие состоит в том, что нравственный закон обязывает, но не принуждает; государственный закон обязывает и принуждает. Очевидно, следовательно, что государственный закон не может быть основан на чистом нравственном законе. Надобно, чтобы к последнему присоединялся закон юридический, имеющий принудительную силу, действующий и помимо совести. Юридический же закон истекает из существа свободной воли; им определяются и разграничиваются права. Этот закон получает высшее нравственное значение, когда самая воля, которой права он определяет, становится органом и представителем высшего нравственного порядка, то есть когда это воля общественная. Цели частного лица, составляющие содержание личной воли, могут быть эгоистические, корыстные; до юридического закона это не касается. Пользуясь своим правом, лицо может из корыстных видов нанести величайший вред другому (summum jus summa injuria). Напротив, общественная, или государственная, воля должна действовать во имя общего блага; для этого она установлена. Если она действует иногда из частных видов, то это противоречит ее существу. Поэтому она имеет высшее нравственное значение. В государстве принудительная сила, истекающая из юридического закона, действует для нравственной цели, для осуществления нравственного порядка, вследствие .чего она получает высшее нравственное освящение, и наоборот, нравственный закон получает принудительную силу, насколько он осуществляется в государственном организме, представляющем высший нравственный порядок.
    Однако общая цель, которую преследует государство, не есть чистое выражение нравственного закона. Как уже было замечено выше, нравственный закон представляет отвлеченное, формальное начало, содержание которого определяется жизнью. В государстве, к отвлеченному нравственному требованию присоединяется начало пользы, разнообразное, изменчивое, распространяющееся и на удовлетворение физических потребностей. Это начало вытекает из области личных целей, которые, соединяясь, образуют цели общественные. Через это последние, с одной стороны, получают нравственный характер, ибо личное начало подчиняется общему, а в этом и состоит требование нравственного закона; но с другой стороны, сюда вносится элемент изменчивый и случайный, который может породить уклонения от чистых требований нравственного закона.
    Из сказанного вытекают следующие отличия нравственного закона и государственного:
  18. Нравственный закон налагает на человека одни только обязанности; он не определяет прав, хотя он и праву, как началу, вытекающему из требований разумно-свободной личности, дает высшее освящение. Государство, напротив, устанавливает права.
  19. Нравственный закон не имеет принудительной силы; он обращается к совести. Государственный закон, напротив, есть закон принудительный.
  20. Обязанности, налагаемые нравственным законом, совершенно неопределенны. Чистый нравственный закон есть закон формальный, так же как и чисто юридический закон. Он ограничиваетея предписанием делать добро, любить ближнего, действовать для общих целей; но каковы эти цели, что человек должен делать в данном случае, это предоставляется решению свободной его совести. Государственный закон, напротив, определяет цели и требует от человека известных действий, например, уплаты известного количества податей.
  21. Обязанности, налагаемые нравственным законом, по своей общности обнимают всю жизнь человека; государственный же закон определяет обязанности человека только как члена государства. В область частной нравственности он не вмешивается, до тех пор пока безнравственные действия частных лиц не нарушают чужого права и не препятствуют достижению общих целей. Государству предоставляется осуществление нравственного закона только в области общественных отношений. Заботясь о частной нравственности, оно выходит из своей сферы, ибо вторгается в область свободы.
  22. С другой стороны, нравственный закон обнимает только одну, хотя и высшую, сторону человеческой жизни; он имеет ввиду только нравственное совершенство человека. Государственный же закон заботится и о материальном благосостоянии; он обнимает все интересы людей, насколько они становятся общими.
  23. Поэтому нравственный закон остается вечной, неизменной нормой жизни, хотя сознание его может изменяться, развиваясь в человечестве. Государственный же закон, по самому своему существу, соображается с временными, изменяющимися потребностями общества. Вследствие этого, здесь возможно столкновение различных целей. Ввиду временных потребностей, государственный закон нередко уклоняется от вечно неизменной нормы, ибо для него высшее начало есть не нравственная деятельность, а благо народа.
    Спрашивается: как же должен поступать гражданин при столкновении нравственного закона и государственного? Должен ли он свою совесть подчинить государственному закону или, наоборот, отказать государственному закону в повиновении во имя совести?
    Когда государственный закон определяет то, что входит в собственно ему принадлежащую область, именно, общественные отношения людей, то нет сомнения, что никто не вправе отказать ему в повиновении. Государство есть союз, владычествующий над всеми, и все общественные отношения подлежат определению государственной власти. Я по совести могу считать известный закон несправедливым и безнравственным, но как член государства я обязан ему повиноваться. Причина та, что пока нравственный закон остается отвлеченным правилом, толкователем его является личная моя совесть; как же скоро он становится положительным законом человеческого союза, так личное мое толкование должно уступить толкованию общественному, которого законный орган есть государственная власть. Это требуется самим нравственным законом, который подчиняет мою личную волю воле целого союза. Поэтому, если я во имя совести отказываю в повиновении государственному закону, хотя бы он был несправедлив, то я тем самым преступаю высший нравственный закон, на котором держится человеческое общество и который поэтому всегда должен иметь преимущество перед законом личной совести.
    Однако это подчинение имеет пределы. Когда государство распоряжается в собственно ему принадлежащей области общественных отношений, повиновение должно быть полное, и ссылки на совесть быть не может. Но когда оно, выходя из пределов, поставленных ему собственной его природой и существом юридического закона, хочет насиловать совесть человека в той области, в которой она не может сложить с себя ответственность за совершенное дело, тогда безусловная обязанность повиновения прекращается. Нравственный закон требует, чтобы совесть не отказывалась от своих прав и от своей ответственности. Примером могут служить христианские мученики, которые умирали, но не повиновались приказанию поклоняться идолам. Этот пример является и высшим образцом исполнения долга перед совестью и перед государством. Действуя во имя нравственного закона, совесть обязана соблюдать его вполне, то есть оказывать повиновение и государству принятием наказания, налагаемого на ослушников, хотя бы оно было несправедливо. С точки зрения строгой нравственности, человек, который решился отстаивать права совести, должен быть готов на принятие мученического венца.
    При всем том не всегда возможно разграничить эти две области, частную и общественную, они находятся в тесной связи, а потому иногда нелегко определить, в каком случае человек должен следовать внушениям своей совести, и в каком он обязан свою совесть подчинить требованиям государственного закона. Из этого для обеих сторон вытекает двоякая нравственная обязанность: лицо должно глубоко взвесить в своей совести последствия своего действия, прежде нежели оно решится отказать закону в повиновении, а государство должно щадить совесть человека, не насилуя ее даже там, где его право очевидно. Это делается, например, когда меннониты избавляются от военной службы и, взамен того, на них налагаются повинности, не состоящие в противоречии с их религиозными убеждениями.
    Итак, государственное право отличается от частного тем, что оно имеет высшее нравственное значение и не подлежит свободной воле лица, а, напротив, подчиняет свободную волю высшему порядку; от нравственного же закона оно отличается тем, что не остается отвлеченной нормой, обязательной для совести, но становится юридическим законом союза, в котором члены подчинены целому. Гражданский закон рассматривает человека, как свободное лицо, имеющее права, нравственный закон как разумно-нравственное существо, государственный закон как члена верховного союза.
    Этими признаками определяется философско-юридическая сущность государственного закона, его идеальная сторона. Но для того, чтобы действовать в государстве, идеальный закон должен сделаться законом положительным, то есть изданным верховной властью, с обязательной силой для граждан. Отсюда троякое отношение положительного закона: 1) к идее государства, 2) к верховной власти, 3) к гражданам. В этом выражается отношение закона к остальным элементам государственной жизни.
    Идеей государства определяется идеальное, или естественное, государственное право. Положительный закон составляет частное приложение закона естественного; следовательно, он должен быть сообразен с идеей государства. На этом основано развитие государственного законодательства, устраняющее формы, несогласные с государственным порядком, как-то: частный характер власти, крепостное право, подчинение государства церкви. Устроение государства сообразно с его идеей составляет руководящее начало законодательной деятельности. Однако это требование не безусловное. Мы видели, что цель государства состоит в развитии его идеи в приложении к данному обществу, следовательно, не во всей ее полноте. Если естественное, или философское, право представляет полное и всестороннее развитие начал и элементов государства, то положительный закон допускает это развитие настолько, насколько это дозволяют общественные условия. Естественный закон остается идеалом, но не абсолютной нормой положительного закона. К этому ограничению присоединяется то, что сознание естественного закона не всегда одинаково. Он прилагается настолько, насколько он сознается государством. Наконец, положительный закон заключает в себе элемент, которого нет в естественном, именно – элемент случайных, изменчивых и разнообразных потребностей общества, судьей которых может быть только государственная власть. Следовательно, если идея государства есть высшее начало, или цель, определяющая установление и развитие государственного закона, то приложение этой идеи, сообразно с условиями, потребностями и сознанием общества, всегда зависит от верховной воли государства. Естественный закон получает обязательную силу, только когда он становится законом положительным.
    Однако есть случаи, когда естественный закон сам по себе может получить обязательную силу, восполняя закон положительный. Это бывает: 1) через посредство установленных властей. Не издавая положительного закона, власть может в своих частных решениях руководствоваться естественным законом, за недостатком положительного. Это прилагается в особенности к судебным решениям. Суд может решить вопрос государственного права, не определяемый законом, исходя от идеи государства, или толковать существующий закон на основании этой идеи. Примеры представляют Соединенные Штаты при толковании союзной конституции верховным судилищем. 2) Естественный закон получает обязательную силу, когда нет ни положительного закона, ни власти, его устанавливающей. Это случается, например, при первоначальном устройстве государства, когда власть еще не установлена, а также при пресечении династий, или при государственных переворотах. Здесь, по естественному закону, власть принадлежит народу, ибо он остается единственным представителем государства.
    Таково отношение государственного закона к идее государства. Последняя составляет цель, осуществление которой зависит от государственной власти. Верховная власть является единственным законным толкователем естественного закона. Иначе и быть не может, ибо обязательный закон в государстве должен быть один, а толкование естественного закона может быть разнообразно. Здесь необходим обязательный толкователь, а это и есть верховная власть. Она одна может быть судьей и тех временных и случайных потребностей общества, которые требуют видоизменения естественного закона. Поэтому никто не вправе нарушать положительный закон во имя естественного. Каждый может толковать естественный закон как ему угодно и считать свое толкование лучшим, но во внешних своих действиях гражданин должен свое частное толкование и усмотрение подчинить толкованию и усмотрению государственной власти. Положительный же закон получает свое бытие от государственной власти. Она – его источник; она его изменяет и отменяет по своему усмотрению. Поэтому верховная власть как таковая, в своей полноте, выше положительного закона. Это и выражается римским изречением: princeps legibus est solutus. Никакой положительный закон не может связывать верховную власть так, чтобы она не могла его изменять. Вечные законы не мыслимы.
    Это не значит, однако, что верховная власть всегда вправе нарушить свои собственные законы. Она может изменять их по своему усмотрению, но пока они существуют, она должна их соблюдать, ибо прочность законного порядка составляет одну из существенных потребностей государства; это – то, что дает ему высшее нравственное значение. Однако верховная власть, будучи сама источником закона, связана им нравственно, а не юридичеcки. Кто может отменить закон, тот может и отступить от него в случае нужды, и это отступление может быть иногда оправданно, ибо законный порядок составляет один из элементов государственной жизни, но не единственный. Он, как и все другие элементы, подчиняется высшему единству цели, судьей которой является верховная власть. Во имя государственной цели законный порядок может быть нарушен верховной властью. Но это всегда должно составлять исключение, ибо иначе водворяется произвол. На этих соображениях основаны те гарантии законного порядка и те правила относительно отступлений, которые устанавливаются в положительных законодательствах.
    Коренное начало, что верховная власть, как источник положительного закона, стоит выше его, не относится, однако же, к отдельным органам власти, которые не представляют ее во всей полноте, а потому не имеют права самовольно отменять закон. Таково положение монарха, ограниченного правами народного представительства. Для установления, а равно и для отмены закона, требуется согласие представительного собрания; следовательно, монарх является носителем верховной власти не во всей ее полноте, а потому он связан основным законом не только нравственно, но и юридически, от кого бы, впрочем, этот закон ни проистекал, от собственной его воли или от соглашения с представителями народа. И тут возможно нарушение закона во имя высшей цели, но оно, так же как революция, может быть оправданно лишь в крайних случаях, правом нужды, когда дело идет о спасении общества. Самовольное нарушение основного закона конституционным монархом есть революция сверху.
    Отсюда ясно, что если, с одной стороны, положительный закон заимствует свою силу от верховной власти, то, с другой стороны, сама власть издает и отменяет закон, потому что она имеет право это делать, а право устанавливается законом. Только предписания законной власти обязательны для граждан. Иначе водворяется господство силы, а не юридическое начало. Таким образом, здесь оказывается логический круг: закон потому обязателен, что он издается верховной властью, а верховная власть потому издает закон, что самый закон дал ей на это право. Этот круг разрешается тем, что первоначально власть получает свое право не от положительного закона, а от естественного. Она становится законной тем, что устанавливается сообразно с идеей государства, во имя общественной цели, и получает общее признание. Это бывает как при первоначальном происхождении государств, так и в случае переворотов. Но установившись, власть издает положительный закон, который определяет дальнейший порядок ее перехода и обязывает граждан.
    Из этого ясно отношение государственного закона к гражданам. Закон имеет для них обязательную силу, то есть ему следует повиноваться. Закон есть обязательная норма, и повиновение является прямым логическим последствием его существования. Закон, которому можно не повиноваться, не есть юридический закон, а отвлеченное нравственное правило, конкретное приложение которого предоставляется свободной воле лиц. Повиновение подобает закону, не потому, что он хорош или дурен, а просто потому, что это – закон, следовательно выражение высшего порядка, которому лица обязаны подчиняться. Это и выражается римским изречением: dura lex, sed lex. Мы видели, что верховная власть, как источник закона, может и нарушать его во имя высшей цели; но определение этой цели принадлежит верховной власти, а не отдельному лицу. Последнее, нарушая закон, делает это во имя частного своего сознания. Это сознание может быть лучше общественного, выраженного верховной властью в положительном законе, но поставление частного сознания на место закона есть извращение всего общественного порядка, основанного на подчинении лица закону; это противоречит идее государства, подчиняющей лицо целому. Поэтому, когда правду внутреннюю противополагают правде внешней, то есть юридическому закону, то этим самым личное толкование ставится выше общественного; на место законного порядка водворяется личный произвол, а это есть уничтожение государства, которое без закона существовать не может. Как уже объяснено выше, обязанность повиновения юридическому закону прекращается только там, где прекращается самая область права, во внутреннем мире человека и в действиях, определяемых решением совести. Кроме того, невозможно отвергнуть и права нужды, когда дело идет о спасении лица или общества. Здесь нарушение закона если не оправдывается юридически, то может быть извиняемо нравственно. Наконец, иногда само государство, вместо того чтоб отменить обветшавший или вредный закон, допускает его нарушение. Но подобные отступления всегда служат признаком низкого или ненормального состояния общественного быта.
    Относительно граждан обязательная сила закона поддерживается наказанием. Поэтому при всяком законе должно быть определено известное наказание за его нарушение; иначе он теряет принудительный характер и перестает быть положительным законом.
    Таково отношение закона к остальным элементам государства, к государственной цели, к верховной власти и к гражданам. Теперь перейдем к последним двум элементам.
    ГЛАВА IV. ГРАЖДАНЕ
    Народ, образующий государство, состоит из граждан. Гражданин есть лицо, как член государства. В этом качестве он имеет права и обязанности. Собственно гражданином лицо называется, как имеющее права. Как подчиненное государству, или как имеющее обязанности, оно называется подданным. Это два термина, означающие одно и то же понятие с двух разных точек зрения. Поэтому слово подданный употребляется преимущественно там, где преобладают обязанности, слово гражданин – там, где преобладают права.
    Соответственно этим двум значениям понятия, принадлежность гражданина к государству называется подданством или правом гражданства. Как принадлежность к стране, она называется также индтенатом, то есть туземством. Право гражданства приобретается и теряется известными законными способами, которые могут быть различны. Об этом будет речь ниже. Здесь дело идет только о разъяснении основных понятий.
    Гражданин имеет права и обязанности, как лицо свободное, ибо только свободному лицу присваиваются права и обязанности. Свобода есть основное начало в понятии о гражданине. Государство составляется из свободных лиц для общего блага, а не из рабов для пользы господина. Поэтому мы должны точнее определить понятие о свободе гражданской и отличить ее от других значений этого слова.
    Свобода означает прежде всего отсутствие внешнего насилия и возможность действовать по собственным побуждениям. Это – свобода естественная, которая может принадлежать животным так же, как и человеку. Мы говорим, что животное находится на свободе, когда оно не терпит насилия. Но такая свобода есть факт, а не право. Источником права свобода становится только в человеке, одаренном разумной волей. Это – свобода человеческая, которая требует к себе уважения. Основание ее есть свобода воли, то есть возможность определять свои действия по внутреннему решению, выбирать между различными побуждениями. Животные всегда повинуются влечениям и не могут им не повиноваться, ибо у них нет других побуждений. Сильнейшее влечение одолевает другие и определяет их действия по закону необходимости. Здесь свободной воли нет. В человеке же есть способность воздерживать свои влечения, противополагая им господствующий над ними разум. Если он следует влечению, то он делает это добровольно, а потому несет ответственность за свои действия. От него можно требовать, чтобы он поступал нравственно, ибо он может выбирать между естественными побуждениями и разумными началами, и этот выбор зависит от свободной его воли. Вследствие этой двойственности природы человека, его свободная воля представляется в двух видах. Высший вид, составляющий корень и основание свободной воли, есть свобода нравственная, то есть способность определяться к действию на основании разумных понятий о добре и зле, отвергая всякие другие побуждения. В этом смысле говорят, что человек поступает свободно, когда он поступает разумно, ибо здесь он действует на основании собственной своей разумной природы, внутреннего своего существа, а не под влиянием внешних для него причин, возбуждающих в нем те или другие влечения. Эта нравственная свобода есть свобода от внешних влечений, но вместе и от внешнего насилия, ибо человек поступает нравственно только тогда, когда он определяется к действию по собственному внутреннему побуждению, а не по страху наказания. Эта высшая способность дает нравственное значение и свободе внешней, или произволу, который состоит в возможности определять свои действия по своему усмотрению, независимо от внешнего принуждения. Это то же, что мы назвали выше естественной свободой, но здесь это естественная свобода человека как разумного существа. Она тесно связана с свободой нравственной, которая без внешней свободы не может проявиться во внешнем мире: для того чтобы человек мог определяться к действию по своему внутреннему побуждению, необходимо, чтобы он по собственному изволению определял свои внешние действия. Но в этом изволении он может и уклоняться от нравственной свободы, повинуясь своим влечениям. Выбор предоставлен ему одному, как свободному существу.
    Эта внешняя свобода составляет источник права. Человек может своим правом пользоваться и неразумно, и никто не вправе ему это возбранять, пока этим не нарушаются права других. Однако правом свобода становится только в гражданском порядке, где господствует юридический закон, ибо право есть взаимное ограничение свободы под общим законом. Внешняя свобода человека есть свобода гражданская, в отличие от естественной. Но так как свобода присуща воле человека, так как она вытекает из самого его существа, то закон ее не создает, а признает. Человек не потому свободен, что закон делает его свободным, а закон ограждает его свободу, потому что свобода свойственна ему, как человеку.
    Однако и здесь, как в развитии всякой идеи, осуществление лежащего в природе человека начала подвергается историческому процессу, в течение которого сознание идеи вырабатывается только постепенно. В самом идеальном своем виде свобода не является безусловным правом, которого закон не может касаться, которое он обязан безусловно уважать. Свобода есть только один из элементов общежития, но далеко не единственный. Подчиняясь гражданскому порядку, свобода лица подвергается весьма значительным стеснениям и ограничениям. 1) Свобода и права лица ограничиваются свободой и правами других; эти ограничения определяются законом, и никто не вправе протестовать против них во имя своей свободы. 2) Как член государства, гражданин составляет часть высшего организма. Он подчиняется здесь высшим началам; свобода его стесняется, когда она может приносить вред целому союзу; на него налагаются положительные обязанности во имя общего блага. Чтобы взять один пример из многих, свобода солдата значительно стесняется, и он ставится в самую тесную зависимость от офицера, потому что этого требует польза государства.
    Из этого ясно, что не может быть речи о так называемых прирожденных, или естественных, правах человека в смысле прав гражданских. Это было учение мыслителей ХVIII века, которые в государстве видели договор свободных лиц, заключенный единственно для охранения свободы и права. Естественная свобода и проистекающие из нее права казались им святынею, которой государство не может касаться. Это и было признано в знаменитом Объявлении прав человека и гражданина, изданном во время Французской революции. Но это воззрение заключает в себе противоречие. Свобода не может считаться неприкосновенным правом, ибо закон всегда ее касается, ограничивая ее во имя чужой свободы и общественной пользы, и судьей этих ограничений может быть только сам закон, как высшее начало, а не подчиненное ему лицо. Если мы взглянем на права человека, то увидим, что нет ни одного, которого бы закон не мог ограничить или даже уничтожить в данном случае. Первое из всех прирожденных прав – личная свобода, подлежит многочисленным ограничениям. За преступление или даже просто по подозрению человека сажают в тюрьму; преступника можно держать даже в пожизненном заключении. Из зараженного места запрещают выходить. Сумасшедшего, пьяного лишают свободы во имя общественной пользы. Другое право есть собственность; она подлежит налогам, регалиям, экспроприации. Свобода мысли и совести во внешних своих проявлениях, которые одни подчиняются действию власти, ограничивается запрещением вредных учений. Никакое государство не может терпеть проповеди восстания; не терпятся секты вроде скопцов. Наконец, государство имеет право на самую жизнь человека. Преступник подвергается смертной казни. Последователи учения XVIII века отвергали это право. Беккариа утверждал, что при первоначальном общественном договоре человек не мог отдать государству право на свою жизнь, ибо этим уничтожалась бы самая цель, для которой он вступал в общество. Но не говоря об основаниях этой теории, если государство имеет право подвергать преступника пожизненному заключению, то не значит ли это, что оно вправе предать его участи худшей, нежели смерть? Притом государство не в этом одном случае располагает жизнью граждан. На войне оно требует от всех, чтоб они подвергали опасности свою жизнь для общей защиты, и это право не отрицается никем.
    Таким образом, нет ни одного человеческого права, которое было бы безусловно неприкосновенным. Определение прав зависит от воли государства, которое имеет ввиду не только свободу лиц, но и общее благо. Нет сомнения, однако, что свобода коренится в самой природе человека, а потому возможно полное ее развитие составляет одну из целей государства. Как идеал свободы, Объявление прав человека и гражданина имело существенное историческое значение. В демократическом обществе оно составляет самый могучий оплот против социализма, стремящегося поглотить лицо в государстве. Но выставленный в нем идеал односторонний, ибо утверждение и развитие свободы не есть единственная цель государства; она должна быть согласована с другими, высшими началами. А потому никто не имеет права восставать против государственного закона во имя неприкосновенности своей личной свободы.
    Гражданская свобода разделяется на собственно гражданскую в тесном смысле и на политическую. Первая принадлежит лицу в его частной сфере, в частных отношениях с другими, то есть как члену гражданского общества; вторая принадлежит лицу как члену государства. Первая составляет источник частных или гражданских прав, вторая – прав политических. Но гражданская свобода, с одной стороны, подчиняясь государственной власти, требует ограждения от произвола, а с другой стороны, свободная деятельность лиц имеет влияние и на государственный быт. Эти две области связаны друг с другом. А потому здесь является третий разряд прав, так называемые личные права, определяющие отношения личной свободы к государству. Сюда относятся свобода вероисповедания, свобода печати, свобода собраний и т. д. Гражданские права до нас не касаются; но личные права и политические входят в область государственного права, а потому мы здесь должны обозначить общее их юридическое существо, предоставляя определение отдельных прав дальнейшему изложению.
    Основание личных прав лежит в личной свободе человека; но она ограничивается государственною пользою, то есть государственной целью. Развитие личной свободы в государстве должно быть согласовано с силой власти, с требованиями законного порядка, с возможностью действовать общими силами для общей цели. Государственная польза, или общее благо, есть высшее начало; лицо, как часть целого, подчиняет свои цели общим. А так как цели государства разнообразны и изменчивы, то и ограничение личных прав может быть большие или меньше. Очевидно, ограничения требуются тем в большей степени, чем более самое право имеет политический характер и может иметь влияние на общие дела. Однако, с другой стороны, государственная цель не должна подавлять личную свободу. Мы видели, что высшая цель государства состоит и в сочетании порядка с свободой. Если первое начало, руководящее государственной деятельностью, есть общее благо, то второе – есть охранение свободы. Поэтому ограждение личной свободы и проистекающих из нее прав от всякого произвола составляет существенную задачу государства. Эта задача исполняется тем, что личные права ставятся под защиту самого закона. Они стесняются только законом, а не по усмотрению власти. Закон же ограждает их от нарушения. Через это свобода согласуется с законным порядком, входя в него как один из составных его элементов.
    Но закон исполняется властью; приложение закона в каждом данном случае может быть произвольно, а потому личные права опять ничем не ограждены. Вследствие этого требуется, чтобы приложение закона к правам граждан совершалось такой властью, которая бы играла роль беспристрастного третьего, которая, имея ввиду не только исполнение государственной цели, но и охранение прав граждан, держала бы весы между обеими сторонами и решала на строгом основании закона. Такая власть есть суд. Независимый и беспристрастный суд составляет самую надежную гарантию личных прав граждан против произвола властей. Он же, с другой стороны, подчиняет личную свободу требованиям закона.
    Нет сомнения, однако, что в конце концов личные права находятся в полной зависимости от государственной власти, ибо она устанавливает закон и от нее исходит суд. Иначе и быть не может, ибо власть представляет высший порядок, которому лицо должно подчиняться. Поэтому полное ограждение личных прав возможно единственно через то, что лица сами становятся участниками власти; высшее обеспечение состоит в том, что сами граждане участвуют как в установлении закона, так и в суде, то есть полное юридическое обеспечение личных прав заключается в правах политических. Поэтому те народы, которые поставляют себе задачей развитие и охранение личного права, дают гражданам участие в государственной власти.
    В этом состоит существо прав политических. Они могут простираться как на местные дела, так и на общегосударственные. Спрашивается: те ли самые начала определяют политические права, какие определяют права личные?
    Здесь существует мнение, что политическое право есть не столько право, сколько обязанность или должность, исполняемая для общественной пользы. Политическое право дает участие в правлении; но на это человек по природе не имеет права, ибо власть и государство проистекают не от личной воли, а устанавливается для общей пользы во имя высших начал. Требования общего блага определяют и участие граждан в правлении. Оно дается лицам, способным сознавать потребности порядка и государства и действовать сообразно с этим сознанием. Следовательно способность, а не свобода, составляет основание политического права.
    Это мнение, которое поддерживается даже значительными либеральными публицистами, содержит в себе долю истины; однако с ним нельзя вполне согласиться. Политическое право заключает в себе оба начала, но с преобладанием того или другого. Оно состоит или в занятии известных должностей, или в праве избрания лиц на известные должности. В первом очевидно преобладает начало обязанности, или должности. Члены законодательных собраний, присяжные заседатели исполняют известные должности. Но избирательное право, которое выражает политическое право в его чистоте, имеет совершенно иной характер. Юридические признаки, отличающие его от должности, суть следующие: 1) политическое право приобретается каждым лицом, исполняющим общие, законом постановленные условия; должность, как функция власти, вручается особенным актом – назначением, выбором, жребием. 2) Правом, вообще, можно пользоваться или не пользоваться, это зависит от воли лица; должность же лицо непременно обязано исполнять. Между тем, выборное право обыкновенно следует первому правилу: лицу предоставляется и не участвовать в выборе; обязанность остается нравственная. Это правило распространяется даже на выборные законодательные должности: депутаты не принуждаются участвовать в заседаниях или подавать голос по тем или другим вопросам. 3) С должностью соединяются вознаграждение или почетные преимущества; с правом ничего подобного не соединяется. В древних государствах за участие в народном собрании платилось иногда вознаграждение; но в то время народные собрания были настоящим законодателем: они решали дела. 4) Право теряется прекращением условий, установленных для его существования, или же в виде наказания; должность теряется, как в наказание, так и по добровольному отказу, истечением срока, сменой по воле назначившего. Наконец, 5) должность учреждается, как функция власти, ввиду общественной пользы право существует для охранения интересов облеченного им лица.
    Из последнего очевидно, каким образом политическое право проистекает из свободы лица. Человек, как отдельное лицо, не может требовать себе влияния на судьбу других; но личные его права, как члена гражданского общества, вытекают из принадлежащей ему свободы, а потому должны быть обеспечены. Между тем, если он обязан только повиноваться власти, не имея на нее никакого положительного влияния, то это требование теряет всякое юридическое значение. Юридически обеспечить личные права, вытекающие из гражданской свободы, может только право политическое. Последнее, таким образом, коренится в личной свободе человека.
    Но этого мало. Хотя государственная жизнь не есть произведение личной природы человека, но она вытекает из его общественной природы. Человек, по природе, есть существо государственное, и в государстве он остается свободным лицом, а потому имеет не только обязанности, но и права. Свобода человека, вступающего в союз с другими, состоит в праве участия в общих решениях. Это явно во всяком товариществе. Пока человек действует один, он может только требовать, чтобы другие не препятствовали проявлению его личной воли; но как скоро он соединяется с другими для совокупного действия, так он уже не вправе ставить свою личную волю общим законом для всех: он может только требовать, чтобы его голос был услышан и при общем решении имел вес, соответствующий его участию в деле. Этим свободный союз отличается от несвободного: в первом члены участвуют в общем решении, во втором они подчиняются воле, от них независимой. В свободных государствах граждане принимают участие в правлении не как должностные лица, а как свободные члены союза, не по обязанности, а по праву. Государство потому дает им это участие, что оно признает их свободу. Следовательно, и здесь свобода составляет основание права; но подчиняясь высшему порядку, она признается, стесняется и отменяется государством сообразно с требованиями общего блага.
    В этом отношении между правами собственно гражданскими и политическими есть существенная разница. Гражданское право принадлежит гражданину в его личной сфере, независимо от других. А потому нормальное требование состоит здесь единственно в ее ограничении пределами чужого права и общего блага. Участие же в правлении дает ему влияние на судьбу всех; ему вверяется известная власть. Поэтому политическое право имеет характер общественный; оно составляет не только проявление человеческой свободы, но вместе известное отправление государственного организма. Самое подчинение меньшинства большинству не есть явление свободы; оно устанавливается законом, который признает это большинство органом целого. Таким образом, здесь право и обязанность, свобода и власть соединены теснейшим образом. Это вытекает из самого существа государственного организма, который представляет сочетание противоположных начал. В естественном организме член есть орган целого и самостоятельного значения не имеет. В гражданском обществе, напротив, союз представляет только общий порядок, связывающий самостоятельные личности. В государстве же, как цельном союзе, член есть вместе и орган целого и свободное лицо. Права его существуют не только для него самого, но и для блага целого союза, который, состоя из свободных лиц, делает их своими органами. Поэтому здесь гражданин получает права, только когда он способен сделаться органом государства, то есть когда он носит в себе сознание высших начал и может прилагать это сознание к действительности. Гражданин не может располагать своим правом по произволу, но обязан употреблять его сообразно с целями государства. Ему предоставляется устраниться от участия в общих делах, ибо это не только обязанность, но и право; но нравственная обязанность остается.
    Таким образом, здесь начало политической способности составляет необходимое условие для политической свободы лица; последняя допускается только там, где есть первая. В должности это начало является преобладающим; она вверяется лицу не как свободному гражданину, а как способному человеку. В политическом праве, напротив, свобода составляет основание права, а способность -условие.
    Чем же определяется начало политической способности? какие его признаки? кто способен и кто неспособен?
    Конечно, тут не может быть речи об определении политической способности каждого отдельного лица. Это и невозможно и бесполезно. Государству нужно только, чтобы в совокупности лиц, облекаемых избирательным правом, преобладала способность, а не то, чтоб она оказывалась в каждой отдельной подаче голоса, исчезающей в массе. Поэтому законодательство ограничивается установлением общих признаков, относящихся к целым разрядам граждан. Некоторые из этих признаков вытекают из естественного состояния людей, а потому имеют постоянное значение, другие зависят от изменяющегося состояния общества. К первым принадлежат:
  24. Пол. Один мужской пол, по своей природе и по естественному назначению, способен к политической жизни. Назначение женщин – не политическое, а семейное. Облечение ее политическими правами было бы, с одной стороны, введение в государство несродного ему элемента, а с другой стороны, введение в семейную жизнь противоречащего ей политического начала. Поэтому женщины всегда и везде устраняются от политических прав. Это – мировой факт. Исключение составляет наследственная монархия, где начало способности подчиняется высшим требованиям законного порядка. Но здесь дело идет о гражданах, а не о верховной власти. Однако и при наследовании престола женщины иногда совершенно исключаются, а обыкновенно следуют за мужчинами. Нельзя, впрочем, не заметить, что история представляет не один пример великих правительниц, стоявших на высоте своего призвания.
  25. Возраст. Дети по природе неспособны к политической жизни. Самое определение возраста зависит от положительного закона. Политическое совершеннолетие может совпадать или не совпадать с гражданским.
  26. Здравый рассудок. Это ясно само собой. К изменяющимся условиям относятся:
  27. Рождение от известных родителей. Политическая способность составляет продукт известных взглядов, чувств, образования, общественного положения, которые, передаваясь потомственно, образуют предания рода или целого класса людей. Эти предания составляют могучий фактор политической жизни. На них основана всякая аристократия.
  28. Занятия. Известные занятия естественно развивают связанные с ними способности. Вследствие этого, древние считали неспособными к политической жизни людей, занятых механическими ремеслами. На этом зиждется и различие сословных прав, там где оно существует. В новое время промышленные занятия, сделавшись всеобщими, уже не исключают из политических прав. Нет сомнения, однако, что жизнь, посвященная чисто физическому труду, уменьшает способность к политической жизни, которая требует высшего умственного развития.
  29. Независимое общественное положение, обеспечивающее возможность свободно подавать свой голос и мужественно стоять за свои права. В силу этого начала, политического права лишаются иногда лица, состоящие в домашнем услужении. Чиновники исключаются из представительных собраний.
  30. Образование. Оно одно может дать надлежащее понимание государственных дел; а так как самый выбор представителей определяется теми мнениями, которые они защищают, то и для правильного пользования избирательным правом необходимо образование.
  31. Имущество. Оно заключает в себе все предыдущие условия, кроме рождения. Достаток дает возможность образования, а вместе независимость положения и материальное обеспечение, избавляющее от физического труда и оставляющее достаточный досуг для умственного развития и ближайшего ознакомления с государственными вопросами. Зажиточные классы суть образованные классы. Вместе с тем, ставя человека в разнообразные отношения, материальный достаток развивает в нем более широкие взгляды на общественный быт; он внушает и привязанность к порядку, составляющему необходимое условие материального благосостояния. У кого ничего нет, тому нечем и дорожить.
  32. Оседлая жизнь, которая также рождает привязанность к прочному общественному порядку. Для участия в местных выборах известный срок оседлости обеспечивает возможность ближе ознакомиться с местными делами.
    Все эти условия принимаются более или менее во внимание, в зависимости, с одной стороны, от государственного устройства, с другой стороны, от состояния общества. Здесь излагаются только общие начала.
    Отношением свободы к способности определяется равенство или неравенство политических прав.
    Равенство, совокупно с свободою, составляет одно из определяющих начал современного государственного быта. Но это именно то начало, которое подвергается наибольшим извращениям. Поэтому понятие о равенстве требует точного выяснения.
    Равенство есть закон правды, существо которой состоит в беспристрастном отношении к лицам. Воздавая каждому свое, она держит одинаковые весы для всех. Но как правда, так и вытекающее из нее равенство имеют два вида. Правда прежде всего исходит от того начала, что все люди, в качестве разумно-свободных существ, между собой равны; человеческое достоинство во всех одинаково. А так как право истекает из свободы, то и права всех должны быть равны. Всякое увеличение прав одного в ущерб другим есть неправда. Этот вид правды есть правда уравнивающая, которой основное начало есть равенство арифметическое, а точка отправления – свобода, или человеческое достоинство лиц.
    Но при одинаком человеческом достоинстве люди могут иметь совершенно различное общественное достоинство. Их способности, их заслуги могут быть различны. Воздавать всем одинаково при неравном достоинстве есть неправда. Отсюда второй вид правды, которая воздает каждому по достоинству, это – правда распределяющая, которой основное начало есть равенство пропорциональное, а точка отправления – различное значение человека для общества. Здесь предполагаются уже не только свободные лица с их правами, а высшее общественное начало, которое распределяет власть и честь между членами общества, сообразно с значением каждого. Нередко первого рода равенство называется собственно равенством, а второе – неравенством, но это не более как смешение понятий.
    В обоих случаях это – равенство юридическое, то есть равенство прав, или равенство перед законом, что одно составляет требование правды. Совсем другими началами управляются фактические отношения людей. Их естественные силы, их имущество, их положение, их частные отношения – все это определяется свойствами лиц, окружающими их условиями, наконец личной деятельностью. А так как все это разнообразно до бесконечности, то здесь необходимо господствует неравенство. Общее юридическое начало, правда, определяет одни формальные права, истекающие из свободы; жизненные же отношения предоставляются свободному движению естественных сил. Здесь водворение равенства было бы не осуществлением правды, а самым страшным деспотизмом, уничтожением свободы личной и общественной, следовательно самого корня, откуда истекает право. Если смешение равенства арифметического с равенством пропорциональным представляет путаницу понятий, то смешение равенства юридического с равенством фактическим есть уже полное извращение основного начала. Это-уничтожение, как естественного закона, установляющего бесконечное разнообразие положений, так и юридического закона, воздающего каждому свое. Этим разрушаются самые основы человеческого общежития во имя фантастической идеи, имеющей почву только в смутных умах, руководимых низкими страстями*(2).
    Очевидно, что равенство арифметическое составляет основное начало гражданского общества, а равенство пропорциональное – основное начало государственного строя. Поэтому в области гражданской равенство прав есть идеальная норма, к которой должно стремиться общество. Однако и здесь не устраняется пропорциональность. Она устанавливается всякий раз, как образуется союз, в котором члены имеют различное значение. Таков союз семейный, где муж и жена, родители и дети, получают права сообразно с своим назначением в целом. Таковы же частные союзы, в которые члены вступают с неравными долями участия, а потому и с неравными правами. В компании на акциях акционеры имеют различное право голоса, сообразно с количеством акций, которыми они владеют.
    Еще большие уклонения от юридического равенства представляют человеческие общества в своем историческом развитии. Предоставленное себе, без высшего уравнивающего начала правды, охраняемого государством, гражданское общество естественно стремится подчинить юридические нормы фактическим отношениям. Сильный покоряет слабого. Большее могущество, больший интерес рождает и большие права. Отсюда распространяющееся на все гражданские отношения юридическое неравенство. Так было в средние века. Здесь, в силу фактических отношений, образовались сословия с различными правами, одни более или менее крепостные, другие, напротив, с значительными преимуществами, не только политическими, но и гражданскими. Фактическое неравенство само собой превращалось в юридическое. Государство, возникая из среды такой организации, стремится ее уничтожить. Действуя во имя высшего начала правды, оно не позволяет сильному притеснять слабого и возводит последнего на степень свободного лица. Однако это уравнение происходит не вдруг. Это медленный процесс, в котором государство идет постепенно, приноравливаясь к жизненным потребностям. Нередко оно даже само пользуется этим устройством, приспосабливая его к своим целям. Фактически образовавшимся сословиям оно дает значение политическое, указывая каждому свое место и назначение в государственном организме. Так было, например, в России. Через это еще более усиливается неравенство. Но так как гражданское неравенство не только не соответствует истинным требованиям государства, а, напротив, состоит в противоречии с высшим его назначением, с установлением правды в общественных отношениях, то государство, развиваясь, рано или поздно приходит к идеальной норме. Оно отделяет область собственно гражданскую от области политической, устанавливая в первой начало равенства арифметического и предоставляя второй начало равенства пропорционального. В настоящее время во всех западноевропейских обществах, начало гражданского равенства признается безусловно. Все граждане одинаково пользуются покровительством закона, несмотря на различие положения, имущества и вероисповедания. Всем одинаково присваивается полная личная свобода, а вместе и право селиться где угодно и входить во всякие гражданские отношения наравне с другими. Это высокое начало, представляющее полное осуществление вечной правды в гражданском быте, составляет прочное достояние человечества. Сознание этого начала и водворение его в жизни останется неотъемлемой славой западноевропейских народов.
    Нельзя того же сказать о равенстве прав политических. Оно представляет одностороннее развитие политических начал, не соответствующее истинной идее государства. Здесь принимается в расчет одна свобода, а начало способности устраняется или ограничивается одними естественными условиями. Между тем высшее развитие государства несомненно требует преобладания высшей способности. Невозможно признать одинакую политическую способность в массе, преданной физическому труду, и в классах, обладающих высшим образованием. Это есть отрицание политического значения просвещения. Такое одностороннее преобладание массы нельзя считать идеалом государственного устройства, хотя оно имеет свое существенное значение в историческом процессе, который приближается к идеалу только путем одностороннего развития элементов.
    В политической области, идеальное отношение свободы к равенству состоит в том, что условия способности должны одинаково относиться ко всем. Здесь свобода составляет основание права, а способность – условие; но это условие должно быть равно для всех. Поэтому идеально правомерны только те условия, которые могут быть приобретаемы всеми, каковы имущество и образование. Напротив, условие рождения или наследственного занятия ограничивает способность известной категорией лиц, исключая остальные. Таково устройство замкнутой аристократии. Но и в открытой аристократии условия не одинаковы для всех. Одни приобретают их просто рождением, а другие только в исключительных случаях. Отсюда борьба либерализма со всякими наследственными правами. При этом, однако, следует заметить, что начала свободы и равенства не служат исключительным мерилом политических прав. Свобода составляет один из элементов государственной жизни, но не единственный. Она подчиняется высшим государственным требованиям, и если наследственное сословие действительно имеет доказанную историей высшую способность, то общее благо, равно как и справедливость требуют, чтобы рядом с установлением общего права ему предоставлено было особое место в государственном организме. Это требование соответствует интересам самой свободы, для которой высшая способность наследственного сословия служит гарантией законного порядка. Поэтому мы видим в Англии аристократию, которая уживается с самой широкой свободой. Такое устройство становится даже тем более необходимым, чем менее начало способности признается в общем политическом праве. При всеобщем праве голоса, наследственная аристократия, опирающаяся на предания, остается единственным убежищем высших требований государственного порядка.
    Можно спросить: кто же судья политической способности граждан? Очевидно, установленная государственная власть, которая одна является законным органом государственного сознания и государственной воли. От нее зависит приложение идеи к изменяющимся условиям и потребностям общества.
    Кроме прав граждане имеют и обязанности. Эти обязанности двоякого рода. С одной стороны, как подданный, гражданин подчиняется верховной воле государства, с другой стороны, как член союза, он участвует в общей жизни и деятельности. Из первого отношения рождается обязанность повиновения закону и власти, из второго – обязанность содействия общим целям – государственное тягло. Что повиновение закону составляет непременную обязанность гражданина, без которой государство немыслимо, об этом было уже говорено. Так как личные воли друг другу противоречат, то общественный порядок возможен единственно при подчинении их общему закону. В государстве это подчинение вытекает из понятия о государстве, как о едином союзе, в котором части подчиняются воле целого. А так как закон распространяется на всех, то и повиновение должно быть для всех одинаково. Тут не может быть большего или меньшего повиновения.
    Если гражданин обязан повиноваться закону, то тем более он обязан повиноваться государственной власти, которая составляет источник самого закона. Однако, с другой стороны, как мы уже видели выше, самая власть определяется законом, а потому здесь повиновение находит себе границу. Повиновение власти есть повиновение законное, сдержанное в пределах закона, то есть повиновение власти законной и действующей законным путем. Это относится и к верховной власти в ее совокупности: гражданин обязан повиноваться ей, только когда она законна. Незаконной власти никто повиноваться не обязан. Однако и здесь повиновение иногда требуется во имя государственной цели, когда законная власть исчезла; ибо иначе порядок не может удержаться и государство должно распасться. На этом основано повиновение временным правительствам, которые возникают из нужды, помимо закона. Но тут повиновение более фактическое, нежели юридическое, а потому и отказ в повиновении не может считаться преступлением, хотя во имя государственной пользы всякое сопротивление, несомненно, должно быть подавлено. Законной же власти подданные в сфере юридических отношений обязаны повиноваться безусловно, ибо, будучи источником положительного закона, она сама законных границ не имеет. Выше мы видели, какие ей полагаются нравственные границы.
    Что касается до отдельных органов верховной власти и до властей подчиненных, то они вправе действовать лишь в пределах, постановленных положительным законом. Только верховная власть в своей совокупности стоит выше закона, ибо она его источник; все же частные власти безусловно подчинены закону. Поэтому и подданные обязаны повиноваться в этих пределах. Таково должно быть общее правило; только этим закон ставится выше произвола. Однако тут встречаются затруднения. 1) Понимание и толкование закона может быть разное: власть может думать, что она действует законно, а гражданин может быть противного мнения. Если подданный будет отказывать в повиновении по собственному толкованию и усмотрению, то общественный порядок может быть нарушен. Поэтому здесь возникает вопрос: может ли подданный отказать в повиновении и ожидать, чтобы его принудили судом, или он обязан повиноваться и принести затем жалобу? Об этом различные законодательства постановляют различные определения, смотря по тому, какому началу они дают перевес – праву или обязанности. Мы это увидим, когда будем говорить о политических правах и обязанностях граждан. Здесь идет речь только об общих началах. 2) Как объяснено выше, государственная цель может требовать иногда деятельности помимо закона; если граждане не обязаны повиноваться, то цель не будет достигнута. Это относится в особенности к обстоятельствам чрезвычайным, когда грозит опасность государству. Это затруднение разрешается тем, что для чрезвычайных обстоятельств сам закон должен облечь правительственные власти чрезвычайными полномочиями, выходящими из обыкновенных законных пределов. Тогда граждане обязаны повиноваться.
    Что касается до обязанности содействовать государственным целям, то она вытекает из самого определения гражданина, как члена политического союза. Союз заимствует свои силы и средства от граждан; поэтому он имеет право требовать от каждого соответственной доли участия в общих приношениях. Это требование определяется целями государства, судьей которых может быть только верховная власть. Поэтому подданные обязаны нести все государственные повинности по требованию верховной власти. Это и есть государственное тягло.
    Эта обязанность в государственном порядке очевидна. Но в средние века она не признавалась. В феодальном мире установлены были обычаем и частными соглашениями некоторые подати, имевшие частный характер, как повинности за полученную во владение землю. Сверх этого каждый платил на общие нужды по доброй воле. Отсюда необходимость согласия каждого отдельного сословия на уплачиваемые им подати. Это негосударственное начало, охраняя свободу граждан, повело к установлению представительного правления. С развитием государства право согласия на подати по договору с королем превратилось в участие народа в верховной власти. Сословные привилегии заменились политическим правом. Последнее представляет государственную форму согласия граждан на взимание податей. В сущности, оно перестает уже быть согласием граждан; оно становится постановлением верховной власти, обязательным для граждан. Этим способом охранение права согласуется с безусловной обязанностью исполнять требования государства.
    Так как обязанность содействовать государственным целям вытекает из принадлежности лица к союзу, то она должна распространяться на всех. Всякое изъятие, всякая льгота, не оправданные государственной пользой, являются несправедливостью. Таково, например, изъятие дворянства от податей, когда оно не несет других служб. Однако эти льготы нередко сохраняются, как историческое начало, ограждающее лицо от произвола. В тех странах, где не водворился представительный порядок, привилегии служат убежищем права. Ими заменяются отсутствующие политические права. В этом состоит их существенное историческое значение.
    Но и при всеобщей повинности начало равенства в государстве видоизменяется началом способности. Очевидно, что исполнения повинности можно требовать только от того, кто способен ее исполнить. Поэтому неспособность служит правомерной причиной изъятия. Неспособность может быть 1) физическая: на этом основаны изъятия от военной службы; 2) умственная или нравственная, например недостаток образования: на этом основаны изъятия от службы присяжных. Кроме того, правомерным началом для изъятия служит исправление других обязанностей, несовместных с первыми. Так, например, находящиеся на государственной службе избавляются от обязанности быть присяжными; у нас учителя освобождаются от воинской повинности. Могут быть и облегчения ввиду известного назначения, требующего особенного труда и приготовления. Таковы, например, льготы, которые даются высшему образованию.
    Затем самая способность может быть различна. Это различие бывает двоякого рода. 1) Оно может быть качественное: один по рождению и занятиям способен к одного рода повинностям, другой – к другому. На этом основано различие сословий, из которого истекают наследственные обязанности. Однако и здесь, так же как в области прав, наследственность противоречит началам свободы и равенства, которые требуют, чтобы условия способности были установлены одинаковые для всех, так чтобы одни не были отягощены в ущерб другим. Только в случае нужды могут быть налагаемы особые повинности на людей с специальным призванием; например, при эпидемии требуются медики. 2) Способность может быть различна количественно, и здесь возникает вопрос: должны ли повинности быть одинаковы для всех способных лиц, или они должны соразмеряться с способностью, то есть они должны быть больше для тех, которые обладают большей способностью, меньше для тех, которые обладают меньшей?
    Так как гражданин является в государстве не самостоятельным лицом, обязанным подчиняться высшему порядку наравне с другими, а членом органического союза, участником и деятелем в общей жизни, то и здесь должно господствовать начало правды распределяющей, то есть граждане обязаны содействовать государственным целям по мере способности. Это начало вполне прилагается к имущественным повинностям: граждане платят подати и несут повинности соразмерно с имуществом. В этом состоит начало пропорциональности податей, которое является чистым выражением правды распределяющей. Но относительно личных повинностей установить такую соразмерность нет возможности: 1) потому что на личные способности нет точного мерила, вследствие чего здесь невозможно юридическое определение; 2) потому что цели государства, требующие высших способностей, удовлетворяются не принудительно, а свободно, ибо ревностное исполнение высших обязанностей возможно только тогда, когда они исполняются добровольно. Поэтому здесь устанавливаются только общие условия способности, более или менее высокие, смотря по потребности. Неспособные вовсе исключаются из обязанности, а способные одинаково ей подвергаются.
    Но если в области личных обязанностей невозможно установление юридической соразмерности, то остается всецело нравственное требование. Гражданин нравственно обязан служить государству по мере своих сил и способностей. Высшие способности рождают и высшие обязанности. Мы видели, что государство не есть чисто юридический союз; в него входит и нравственное начало. А потому обязанности политические, так же как и семейные, имеют значение не только юридическое, но и нравственное. Эта нравственная сторона не может быть вынуждена; она остается вне пределов закона. Но она так важна, что без нее государство существовать не может. Государство, в котором граждане потеряли чувство нравственной обязанности к своему отечеству, обречено на погибель.
    Каково же отношение политических обязанностей к политическим правам?
    Казалось бы, идеальное требование правды состоит в том, чтобы права соответствовали обязанностям. По римскому изречению: ubi emolumentum, ibi onus, кто имеет права, тот должен нести и обязанности, и наоборот, на кого возложены обязанности, тому должны быть присвоены и права. Отсюда следовало бы, что чем больше прав, тем больше и обязанностей. Однако в государственной жизни это вовсе не общее правило. Условие политических прав и политических обязанностей заключается в способности, а способность относительно прав и обязанностей может быть весьма различная. Даже при отправлении различных обязанностей способность может быть разная: от солдата требуется физическая крепость, от плательщика податей – имущество, от присяжных – некоторое умственное развитие. Поэтому можно требовать только прав, соответствующих известной обязанности, а не вообще соответствия политических прав и обязанностей. Наибольшее юридическое значение имеет связь между уплатой податей и правом обсуждать расходы. Отсюда высказываемое иногда правило, что представительство должно соответствовать обложению. Однако и здесь настоящего соответствия нет и не может быть. С одной стороны, не все классы, платящие подати, бывают способны обсуждать государственные расходы; с другой стороны, даже там, где признается способность, политическое право не соразмеряется с количеством платимых податей, что требовалось бы для полного соответствия. Демократическое начало, устраняющее всякое условие способности, последовательно приходит к чисто арифметическому равенству, выставляя правилом: один человек, один голос, правило, не приложимое даже к компании на акциях, не только что к государству, которое есть высший органический союз. При различии способностей, определяющих права в различных случаях, все, что можно сказать, это то, что гражданин, несущий государственное тягло, должен пользоваться и некоторыми политическими правами, если не в общем государственном строе, то в местных делах, где способность требуется меньшая.
    Различие прав и обязанностей ведет к разделению граждан на различные категории. Когда это разделение имеет характер постоянный, то из этого образуются различные состояния лиц. Состояние, как единое целое, связанное общими правами и обязанностями, имеющее известную организацию и занимающее известное место в государственном строе, есть сословие. Отсюда разделение граждан на сословия. Однако это разделение редко имеет исключительно политический характер. Обыкновенно к политическим правам присоединяются права гражданские. Вглядываясь в историю, мы видим, что государство собственно не создает сословий; оно признает существующие, подчиняя их своим целям и налагая на них свою печать. Самое же образование сословий относится к области других союзов – кровного, гражданского и церковного. Поэтому и формы, которые принимают сословия, весьма разнообразны. Здесь могут быть различные сочетания начал, свойственных разным союзам. Об этом мы подробнее поговорим впоследствии.

    ГЛАВА V. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ОБЛАСТЬ
    Государственная область, или территория, есть пространство земли, на которое распространяется государственная власть.
    Область составляет необходимую принадлежность народа, образующего государство. Она отделяет государство от других и дает ему самостоятельное место на земном шаре. Будучи вещью, она не входит в союз, как составной его элемент, но является необходимым его придатком.
    Пространство области определяется ее границами, границы же определяются отношениями к соседям, то есть международными трактатами. Поэтому учение о государственных границах, об их расширении и способе приобретения новых земель относится к международному праву. Здесь мы должны определить внутренние существенные признаки государственной области, ее состав и отношение к государственной власти.
    Из самого понятия о государственной области вытекают следующие положения:
  33. Все, что заключается в пределах территории, подчиняется полновластию государства; однако не в том смысле, что все это составляет принадлежность земли. Такое воззрение существовало в средние века. Князь считался собственником территории, и все, что находилось в ее пределах, подчинялось ему, как состоящее в его владениях. Отсюда правило: воздух делает крепостным (Luft macht eigen). Это – воззрение частного права. По понятиям государственным, напротив, земля составляет принадлежность народа, образующего государство, а потому власть, господствующая в народе, распространяется и на землю. Государственной власти присваивается известная сфера деятельности, пределы которой определяются пространством области. Отсюда изменение, сделанное в титуле французского короля после революции: прежде он назывался королем Франции, что означало его владельческие права; после он стал называться королем Французов, что означало его государственную власть.
  34. Всякая другая власть исключается из государственной территории. В средние века опять это начало не признавалось. Земля считалась собственностью князя, а в праве собственности возможно совместное существование прав нескольких владельцев: одному принадлежит полная собственность, другому право пользования или сервитут. В государстве это не мыслимо. Область означает сферу действия государственной власти, а две верховные власти совместно существовать не могут; одна необходимо должна устранить другую. Подобное столкновение старого права с новым было поводом к войне, которую первая коалиция вела против Франции в 1792 году. Некоторые немецкие князья имели ленные владения в Эльзасе. Французское законодательное собрание отменило эти права, как несовместные с государственными началами, и определило владельцам денежное вознаграждение. Этот односторонний акт государственной власти был сочтен немецкими князьями за нарушение права и послужил предлогом к войне.
    Как исключение, в виде юридической фикции, признается и в настоящее время экстерриториальность иностранных послов, их свиты и жилища. Они считаются как бы состоящими на территории своего государства. То же относится и к военным кораблям.
    Так как государство составляет единое целое, то и государственная область едина. Поэтому основной закон всякого государства состоит в нераздельности государственной территории. В средние века и это начало не признавалось. В то время княжеские владения делились по началам частного права между наследниками умершего князя. Эта нераздельность не мешает, однако, территории состоять из нескольких частей, которые все вместе образуют одно целое. Деление может быть не только административное, на провинции, губернии, округи и тому подобное, но и политическое. Государство может состоять из нескольких отдельных государств, образующих одно целое. Таковы союзные государства, о которых будет речь ниже.
    Из единства области вытекает, далее, ее неотчуждаемость. Это опять основное начало государственного права. Этим, однако, не означается, что отчуждение части территории фактически и юридически невозможно. Война и вообще международные отношения нередко заставляют государства делать подобные уступки. Но это совершается по внешнему принуждению, силой исторических событий, которые изменяют состав государства и которым государство противостоять не может. Начало неотчуждаемости территории устраняет только те частные способы отчуждения, продажи, промены, уступки, которые существовали в средние века. Пока на землю смотрели как на собственность, с нею можно было обращаться как с вещью. Но как скоро земля признается принадлежностью живущего на ней народа, так подобное отношение к ней становится невозможным. Народ нельзя отчуждать, как собственность. Поэтому даже в международных отношениях, когда совершается добровольная уступка области, основным правилом должно быть согласие на то жителей. Этого требовал еще Гуго Гроций в XVII веке. Но в первый раз это правило было приложено в наше время при уступке Савойи и Ниццы по трактату, заключенному между Пиэмонтом и Францией. Конечно, при завоевании, побежденных не спрашивают. Тут действует одно право силы. До признания высших нравственных требований международное право еще не дошло. Что касается до пустопорожних земель, то они могут отчуждаться свободно. Где нет жителей, там земля остается чистой вещью, которой государство распоряжается по своему изволению.
    Как же определяется отношение государственной власти к области? Какого здесь рода юридическое начало?
    Некоторые публицисты, например Блунчли, исходя от положения, что здесь господствует публичное, а не частное право, называют это отношение не собственностью (dominium), а властью (imperium). С этим нельзя согласиться, хотя тут есть доля истины. Слово imperium происходит от imperare, повелевать. Но земле повелевать нельзя; повеление может относиться только к людям. Земля есть область власти; но власть распространяется на людей в этих пределах именно потому, что земля составляет принадлежность живущего на ней народа как целого, то есть государства. Поэтому здесь следует различать два начала: 1) полновластие над людьми в пределах территории; это так называемое территориальное право, или, лучше, территориальная власть; 2) право распоряжаться самой землей и состоящими на ней вещами для общественных целей. Это право, будучи вещным, подводится под понятие собственности государства в отношении к своей территории, но это собственность особенного рода, вытекающая из публичного, а не из частного права. Принадлежность целой области целому государству по публичному праву совместна с принадлежностью частей частным лицам, входящим в состав государства, то есть, частной собственности. Отдельное лицо может распоряжаться своей собственностью для всех своих частных целей, государство же распоряжается областью для целей общественных. Эти два права могут придти в столкновение; в таком случае частная собственность должна уступить. Вследствие этого превосходства, территориальная собственность называется верховной (dominium eminens), однако не в смысле средневекового частного права, по которому всякая частная собственность признавалась исходящей в виде лена от верховной собственности князя, а в том смысле, что государственное право имеет перевес над частным. По публичному праву, государство имеет над совокупностью своей территории только те вещные права, которые вытекают из существа его как государства. Основание их заключается в общей пользе. Частная же собственность существует рядом с публичной, совершенно от нее независимо. Она имеет свою исходную точку – права личности и свои начала, определяемые законом, устанавливаеемым верховной властью, но не проистекающие из собственности государственной. Как отдельное лицо, с своей естественной свободой и вытекающими из нее правами, существует независимо от верховной власти, подчиняясь только установленному ею закону, так и частная собственность, имеющая свой корень в личной свободе, существует независимо от государства, подчиняясь только высшим его требованиям. Тут сталкиваются два элемента – лицо и союз, из которых каждый имеет свою сферу и которые требуется согласить..
    Соглашение состоит в следующем.
    Из права верховной собственности вытекает: 1) право брать часть имущества граждан на общественные потребности. Это не есть плата за право пользования землей, как ленные доходы в средние века, или как подати, доселе существующие в некоторых восточных государствах, где монарх считается собственником всей земли и распорядителем всякой промышленной деятельности. По публичному праву, государство взимает с собственности граждан не плату за пользование, а подать для удовлетворения своих нужд. Право взимания податей может иметь различные основания: личное и вещественное. Его можно рассматривать, с одной стороны, как право государства требовать с каждого своего члена участия в общих расходах. Это мы видели выше. На этом начале основаны все личные подати, например, прежняя наша подушная. Но в настоящее время подати обыкновенно падают на имущество, кому бы оно ни принадлежало, подданному или иностранцу. В косвенных податях нельзя даже определить, кем они окончательно уплачиваются, продавцом или потребителем. В самых прямых налогах, хотя они уплачиваются владельцем имущества, последний может вознаградить себя из наемной платы или на цене продаваемых произведений, так что и здесь окончательно неизвестно, на кого падает подать. Поэтому взимание податей следует рассматривать не только как личное, но и как имущественное право государства, вытекающее из верховной собственности, в силу которой государство выделяет себе ту часть доходов, которая необходима для общественных целей. Это-право эластическое; оно определяется размером и разнообразием целей, тогда как при частных отношениях, например при аренде земель, плата за право пользования определяется договором и зависит от экономических условий. Поэтому в последнем случае расход владельца зависит от дохода, тогда как в первом, наоборот, доход зависит от расхода: берется то, что нужно. В этом отношении частная собственность, несмотря на свою независимость, подвергается существенным ограничениям в пользу государства. Единственная ее защита состоит в вытекающем из справедливости требовании равномерного распределения податей, а в представительном порядке она охраняется правом граждан участвовать в определении доходов и расходов. В одних странах это право ограничивается местными налогами, в других оно распространяется и на государственные.
    С правом взимать подати тесно связано и право налагать повинности на частную собственность в пользу государства. Сюда относятся, например, запрещение делать постройки вокруг крепостей, право государства добывать материалы из частных земель для постройки государственных дорог, также бечевники, установляемые вдоль рек. Такого рода повинности и ограничения могут налагаться в видах общественной пользы и без присвоения чего-либо государству. Таковы, например, ограничения лесного хозяйства в видах предупреждения истребления лесов.
    Из этой же верховной собственности вытекает и право государства выделять из народного достояния некоторые вещи или отрасли в исключительное свое пользование. На этом основаны государственные регалии и монополии. И здесь это выделение определяется не частным правом собственности, а общественной пользой. Иногда регалия состоит только в праве концессии. Так например, в государствах, где право собственности на недра земли отделяется от права собственности на поверхность, государство от себя дает частным лицам концессии на разработку рудников. Основание этого права заключается не в том, что государство есть собственник недр земли, тогда как частные лица владеют только поверхностью (так смотрели на это право в средние века, и это воззрение удержалось еще в некоторых законодательствах), а то, что общественная польза требует для этой отрасли промышленности особых условий разработки.
    Наконец, на том же праве верховной собственности основана и экспроприация для общественной пользы. Она существует во всех законодательствах, хотя не везде высказывается в виде общего начала. В римском праве экспроприация вовсе не признавалась, по крайней мере в виде общего правила. Должно полагать, что для построения дорог и других потребностей Римляне прибегали к частным актам, как это и ныне делается в Англии, где общего закона об экспроприации нет, а требуется всякий раз особый акт парламента, которым определяются способы и условия. В других странах, напротив, для этого предмета существуют общие законы, которые прилагаются административной властью. Во всяком случае, основное правило экспроприации состоит в том, что она должна совершаться для общественной пользы и с справедливым вознаграждением. Иначе это – конфискация, которая составляет нарушение права, несовместное с правильным гражданским порядком.
    Французское законодательство требует, чтобы вознаграждение непременно было предварительное, другие – только по мере возможности. Этим ограждается право собственности, которое, уступая общественной пользе, сохраняется, однако, неприкосновенным, ибо превращается в соразмерную цену. Так разрешается столкновение общего права с частным.
    Все изложенные права государства суть права имущественные, которые объясняются только верховной собственностью государства на совокупность территории и всех находящихся на ней имуществ. Это такие права, которые принадлежат государству, как государству, во имя общественной пользы, а не как субъекту частной собственности. Но это же самое верховное право собственности переходит в полную собственность, как скоро оно не встречается с частным правом. Это мы и видим в экспроприации. С устранением частной собственности вещи переходят в полную собственность государства. То же имеет место в регалиях.
    На этом основании государство признается субъектом собственности на вещи, никому не принадлежащие. Однако здесь могут быть разные системы. Римское право не признавало за государством этого права. Там общее правило было, что вещь без хозяина принадлежит первому, кто ею завладеет (Res nullius cedit primo occupanti). Этим узаконяется естественно принадлежащее человеку право налагать свою волю на все произведения природы, пока нет чужого права, ему препятствующего. Здесь государство ограничивается принадлежащей ему сферой общих интересов, предоставляя гражданскую’ область полной свободе. Совершенно иное воззрение господствовало в средние века. Здесь сила вотчинного права распространялась на все; оно охватывало не только вещи, никому не принадлежащие, но и наследство иностранцев, что называлось jus albinagii (droit d’aubaine). Из этого вотчинного права развилось признаваемое новыми законодательствами право на вещи, никому не принадлежащие. Так, во французском гражданском кодексе постановлено: «les biens qui n’ont pas de maitre, appartiennent a l’Etat». Отсюда и право на выморочные имущества. Где нет наследников, собственником становится государство. Другие законодательства признают право государства главным образом на земли. Поэтому пустопорожние земли вообще считаются собственностью государства. Даже в Соединенных Штатах, где государственное начало всего менее развито, пустопорожние земли делятся на участки и продаются государством в частную собственность. В этом верховном праве можно видеть требование общественной пользы. Пустопорожние земли составляют общий фонд для будущих поколений. Государство налагает на них руку, не с тем, чтобы присвоить их себе, а с тем чтобы регулировать занятие и предупредить расхищение. Отсюда вытекает и концессия рудников.
    Таким образом, право собственности государства на территорию является с двояким характером: относительно совокупной территории оно составляет верховное право собственности (dominium eminens); относительно же тех имуществ, которые не находятся в частных руках, это – полное право собственности. Первое состоит в вытекающем из существа государства верховном праве распоряжаться всеми вещами, находящимися в пределах территории, для общественной пользы; во втором случае государство является таким же собственником, как и частные лица, почему и права его определяются одинаковыми началами. Как юридическое лицо, составляющее субъект частного права собственности, государство есть казна (fiscus). Казенное право пользуется некоторыми преимуществами перед частным, но вообще оно следует началам гражданского права.
    Есть, однако, третий вид государственной собственности, находящийся как бы посредине между обоими. Это – право на вещи, состоящие в общем употреблении. Таковы дороги, судоходные реки и т. п. Французское право отличает этот вид государственной собственности словом общественное имущество (domaine public), от имущества государственного, или казенного (domaine de l’Etat). Юридические начала, которым следуют эти два рода собственности, совершенно различны: казенное имущество, как всякая частная собственность, служит доходной статьей, отчуждается, подлежит давности; общественное имущество, напротив, служит для общего пользования, не отчуждается и не подлежит давности. Отчуждаемым оно становится, только когда решением подлежащей власти оно перестает быть имуществом общественным и переходит в разряд казенных. Следовательно, здесь государство является собственником не в качестве частного лица, владеющего имуществом, а как представитель целого общества. Это не верховное право собственности, а полное право собственност,. принадлежащее государству, как таковому, но не по частному праву, а по началам публичного права.
    Собственно только верховное и общественное право вытекают из существа государства как такового; они одни необходимы для исполнения его целей. Присвоение же государству собственности, наравне с частными лицами, там, где она не служит непосредственно общественным целям, представляет не более как остаток средневекового частного права. Государство есть субъект не частных, а публичных прав. Если пустопорожние земли присваиваются ему в видах общественной пользы, то окончательная цель этого присвоения состоит в регулировании частного занятия при переходе земель в частные руки. В области гражданской, лицо с присущей ему свободой и вытекающая из нее частная собственность составляют основание всего общественного быта. Вещи, предназначенные для общего употребления или служащие фондом для общего пользования, являются только исключением. Поэтому и национализация земли, в смысле присвоения государству всех земель, есть не более как праздная мечта, равно противоречащая и природе государства и существу гражданского общества. Она коренится только в путанице понятий.
    ГЛАВА VI. ВЕРХОВНАЯ ВЛАСТЬ
    Власть, вообще, есть воля, имеющая право повелевать. С юридической властью неразлучно соединена и сила приводить свое решение в исполнение, ибо юридический закон есть закон принудительный. Поэтому юридическая власть содержит в себе двоякую силу – юридическую и физическую – силу обязывать и силу принуждать (vis obligandi и vis coercendi seu agendi). Впрочем, обе стороны могут быть разделены, так что одна власть произносит решение, а другая его исполняет.
    Власть всегда присваивается известному лицу. Без лица она немыслима, ибо только единичное лицо может решать и действовать. Она может принадлежать и нескольким лицам вместе; тогда необходимо установление способов совокупного решения, так чтобы воля была одна. Таким образом, всякая власть заключает в себе два элемента: юридический элемент, право, составляющее существо власти, и лицо или лица, облеченные правом; они определяют форму власти.
    Власть может быть частная и общественная. Первая принадлежит частному лицу над другим лицом; таковы власти семейная и господская. Вторая принадлежит союзу, или обществу, над его членами. Здесь лицо, облеченное властью, является органом и представителем целого; оно действует во имя общей цели. Право принадлежит ему, не как лицу, а как органу целого.
    Всякий постоянный союз основан на подчинении членов целому; без этого нет союза. Поэтому во всяком союзе существует общественная власть; а так как союзы различны, то и власти могут быть различны.
    Общественная власть может быть патриархальная, гражданская, церковная, государственная. Патриархальная власть в более обширных формах кровного союза, как-то: в роде и племени, получает общественное значение; но при этом всегда сохраняется и частный характер, ибо таков, по существу своему, характер самого кровного союза. Гражданская власть устанавливается в частных союзах, которые образуются в гражданском обществе, как-то: в товариществах и корпорациях. И она, по своему происхождению, носит в значительной степени частный характер; настоящее общественное значение она получает, только когда корпорация становится органом государства. Церковная власть имеет высшее нравственное значение; она повелевает во имя религиозно-нравственного закона. Но сама по себе она имеет силу принуждения только нравственного, а не материального. Наконец, государственная власть имеет характер чисто общественный. Действуя во имя идеи государства, которое есть вместе юридический и нравственный союз, она имеет и принудительную силу и высшее нравственное освящение. Принадлежа государству, как верховному союзу, который в юридической области владычествует над всеми, она есть власть верховная.
    Необходимость верховной власти доказана выше. Она вытекает из необходимости установить в обществе прочный порядок общежития. Люди соединяются в союзы; каждый союз имеет известную власть над своими членами, ибо без этого нет общего действия. Если, как всегда бывает в обществе, существуют различные союзы, то и они естественно могут приходить в столкновение между собой. Если нет власти, владычествующей над всеми, то общественный порядок невозможен. Эта власть и будет верховная. Если она подчинена другой, то последняя будет верховная, но верховная власть все-таки будет. Союз, владычествующий в юридической области, есть союз государственный, а потому верховная власть есть власть государственная.
    То же требование вытекает из необходимости подчинения частных целей общественной. В этом состоит благо всякого союза, та высшая цель, для которой он устанавливается. Для исполнения этой задачи необходима единая верховная воля, господствующая над частными стремлениями членов. Одним словом, прочность порядка и подчинение целей требуют установления власти, которой принадлежало бы верховное решение.
    Признаки верховной власти вытекают из самого существа государства и из отношения верховной власти к другим элементам политического союза.
    1) Из понятия о государстве, как едином целом, следует, что верховная власть должна быть единая. Верховное право повелевать может принадлежать только целому или представителю целого, а не какой-либо части; но целое едино. Это единство выражается в единстве владычествующей воли. Если будут две воли, независимые друг от друга, то каждая из них будет принадлежать не целому государству, а известной его части; следовательно, каждая часть будет составлять отдельное государство. Это и бывает в сложных государствах, при распределении верховной власти между союзом и отдельными штатами. Если же различные воли состоят в такой зависимости друг от друга, что верховная, обязательная для всех воля, устанавливается их соглашением, то последняя и будет единая верховная воля; тогда верховная власть присваивается совокупности органов.
    Из этого ясно, что единство верховной власти должно быть понимаемо не в смысле единства лица, облеченного властью, а лишь в смысле единства юридического начала, или существа верховной власти, выражающегося в единстве владычествующей воли. Только в чистой монархии верховная власть сосредоточивается в едином физическом лице; в аристократии она присваивается нескольким, в демократии – всем. Как увидим ниже, верховная власть имеет различные отрасли, которые могут распределяться между различными органами, так чтобы совокупная их деятельность образовала общую систему, управляемую общей волей. В этом смысле говорится, что верховная власть может быть разделена.
    2) Из понятия о государстве, как союзе, образующем юридическое лицо, связанное постоянным законом, следует, что верховная власть, как неотъемлемая принадлежность государства, постоянна и непрерывна. Физические лица, ею облеченные, могут меняться, но существо власти, как учреждения, сохраняется непрерывно. В этом смысле в старинном французском праве было изречение: король не умирает (le roi ne meurt pas). Вследствие этого, все права и обязанности предшественника непосредственно переходят на преемника. Последний связан действиями предшественника, как будто это были собственные его действия. Оттого законные правительства признают обязательства даже правительств революционных, которые временно держали в руках верховную власть. В средние века, при господстве частного права, это начало не всегда признавалось. Долги предшественников не считались обязательными для преемников. Слабое развитие государственного сознания можно видеть и в подтверждении жалованных грамот и привилегий вступающими на престол государями.
    3) Так как государство есть союз самостоятельный, то и верховная власть независима от какой-либо другой: это – власть державная. Мы видели, однако, что не всякое государство в действительности пользуется полной независимостью. В полусамостоятельных государствах верховная власть не вполне державная; но так как здесь подчинение неполное и в некоторых отношениях власть остается независимой, то она сохраняет государственный характер. Степень подчинения может быть разная. Иногда подчиненная власть лишается права войны и мира, а также дипломатического представительства. Иногда же самое установление власти требует утверждения покровительствующей державы. Таковы были отношения Сербии и Дунайских княжеств к Оттоманской Порте до последней войны. Таково и ныне положение Болгарии.
    4) Так как в государственном союзе с юридическим началом соединяется нравственное, то и верховная власть, как представительница высшего нравственного порядка, освящается нравственным законом. В том смысле она считается священной. На этом основана связь ее с религией и церковью.
    5) Будучи источником всякого положительного закона, определяющего права и обязанности граждан, она в отношении к последним является ненарушимой. Ей должно быть оказано полное повиновение.
    6) Верховная власть существует для общего блага и действует во имя общего блага. Но окончательным судьей в этом деле является только она сама. Поэтому она безответственна. Всякий ответственный орган перестает быть носителем верховной власти; он становится подчиненным.
    7) Так как территория во всем составе, со всем, что в ней обретается, составляет принадлежность государства, то верховная власть простирается на все, что находится в этих пределах. В этом смысле она признается везде присущей. На этом основании, по английскому праву, корона, в случае тяжбы, если не явится от нее поверенный, не может быть осуждена за неявку; она признается всегда присутствующей. То же значение имеет зерцало в наших присутственных местах. Распространяясь на все, она исключает всякую другую, независимую от нее власть. Оттого чужестранная власть не может иметь прав внутри территории. Мы видели исключения, проистекающие из начала экстерриториальности. На том же основании не признается и существовавшее прежде право убежища.
    Наконец, 8) так как верховная власть представляет волю государства, как единого целого, и распространяется на все, то всякая частная власть, установленная для государственных целей, является только органом верховной власти и от нее заимствует свою силу. Поэтому верховная власть есть источник всякой государственной власти. Подчиненные власти от нее получают право повелевать и действуют от ее имени. Так, судья от имени верховной власти произносит свой приговор. Но, представляя союз государственный, верховная власть не есть источник тех частных властей, которые принадлежат к другим союзам, находящимся в пределах государства. Так, религиозные власти основаны на добровольном подчинении верующих; существо их определяется церковными постановлениями, а не государственными законами. Последние определяют только юридическую их сторону, которая чрез это становится обязательной для граждан. Верховная государственная власть не есть источник и семейной власти; она установляет лишь общие нормы семейного права; для приобретения действительной власти нужен частный гражданский акт, исходящий от свободной воли лиц или от частных их действий. Смешанный характер имеют корпоративные и местные власти. С одной стороны, они являются представителями частных союзов и местных потребностей; с другой стороны, они не только получают власть свою от государства, но сами становятся в некоторых отношениях органами государственной власти. Этот двойственный характер выражается в различном устройстве местного управления.
    Таковы признаки верховной власти, вытекающие из самого существа государственного союза, которого она является представителем, независимо от той или другой ее формы. Совокупность принадлежащих ей прав есть полновластие (Machtvollkommenheit), как внутреннее, так и внешнее. Юридически она ничем не ограничена; она может делать все, что считает нужным для общего блага. В этом отношении она не подчиняется ни чьему суду, ибо если бы был высший судья, то ему принадлежала бы верховная власть. Она источник всякого положительного закона, который она может устанавливать, изменять и отменять по усмотрению. Она верховный судья всякого права, ибо право определяется законом, а закон устанавливается верховной властью. Наконец, она источник всякой государственной власти и верховный судья всех других властей. Одним словом, это власть в юридической области полная и безусловная. Эта полнота власти называется иногда абсолютизмом государства, в отличие от абсолютизма князя. В самодержавных правлениях монарх потому имеет неограниченную власть, что он единственный представитель государства, как целого союза. Но и во всяком другом образе правления верховная власть точно так же неограниченна. Англичане называют парламент всемогущим. Это полновластие не составляет принадлежности того или другого образа правления; оно существует при всяком образе правления, ибо неразлучно с самым существом государства, как верховного союза.
    Однако это учение признается не всеми. Многие публицисты считают верховную власть ограниченной по самому ее существу. Но если мы рассмотрим те ограничения, которыми думают связать юридическое полновластие государства, то увидим, что они совершенно несостоятельны, чем еще более подтверждается правильность нашего взгляда. Некоторые публицисты ограничивают верховную власть прирожденными правами человека. Это – учение, идущее от Французской революции разделяемое даже такими значительными публицистами, как Бенжамен Констан. Мы уже разбирали эту теорию и убедились, что она не выдерживает критики. Все права членов государства суть права гражданские, определяемые положительным законом, а закон устанавливается верховной властью, которая является, таким образом, верховным судьей всякого права. Другие писатели признают то же ограничение в более широкой форме: над положительным законом они воздвигают закон естественный, с которым верховная власть всегда должна сообразоваться. Но в государстве действует не естественный закон, подлежащий самым разнообразным толкованиям, а положительный, обязательный для всех. Единственный законный и обязательный толкователь естественного закона, в приложении к данному обществу, есть верховная власть, и все обязаны подчиняться ее толкованию. Притом она может и уклоняться от отвлеченных требований естественного закона во имя общего блага, которое для государства есть высший закон. Вследствие этого, третьи ограничивают верховную власть началами общего блага, или государственной цели. По этой теории государственная власть может повелевать только во имя общего блага и не может выходить из этих пределов. Но общее благо, по существу своему, есть начало изменчивое и еще более подверженное колебаниям и толкованиям, нежели естественный закон. Здесь опять верховная власть является единственным законным судьей того, что требуется общим благом. Каждый может думать, что он хочет, но каждый обязан свое личное толкование подчинить сознанию государства, выраженному верховной властью. Нет сомнения, что верховная власть должна действовать для общей пользы, руководствоваться естественным законом, то есть требованиями правды, уважать права граждан, вытекающие из прирожденной человеку свободы; но так как это власть верховная, над которой нет высшего судьи, то это обязанности нравственные, а не юридические. Она остается верховным судьей своих прав и обязанностей, вследствие чего всякие ее ограничения могут быть только нравственные, а не юридические. Будучи юридически безгранична, верховная власть находит предел, как в собственном нравственном сознании, так и в совести граждан, которая не подлежит принуждению. Об этом уже говорено выше.
    Без сомнения, такая безграничная власть может быть употреблена во зло, все равно, будет ли она вверена одному лицу, нескольким или всем. Большинство может точно так же злоупотреблять своим правом, как и самодержавный монарх. Но против этого нет средства. Злоупотребления неизбежны везде, где есть люди, и какой бы ни был учрежден контроль, так как он вверяется людям, то открывается возможность злоупотреблений. Quis custodiet ipsos custodes? Как бы ни громоздились власть над властью и контроль над контролем, все же необходимо прийти наконец к власти, над которой нет суда, и это будет власть верховная. Задача государственного устройства заключается в том, чтобы предупредить по возможности злоупотребления, поставив власть в такие руки, от которых менее всего можно их ожидать. Но это определяется не одними общими соображениями; устройство власти зависит от исторических данных, от юридического и фактического состояния общества.
    Из неограниченности верховной власти следует, что восстание против верховной власти как таковой никогда не может быть правом. С юридической точки зрения это может быть только фактом, нарушающим право, то есть преступлением. Поэтому восстающие против верховной власти всегда наказываются справедливо, ибо они нарушают право в самом высшем его проявлении. Тем не менее, такое нарушение права не всегда может быть безусловно осуждено. Если верховная власть не имеет юридических границ, то она, как сказано, имеет границы нравственные, и хотя, юридически, она сама остается судьей своих поступков, хотя самый нравственный закон требует повиновения во имя высшего порядка, однако есть крайние случаи, когда выступление из всяких нравственных границ со стороны власти если не оправдывает юридически, то нравственно извиняет восстание. Поэтому мы видим случаи, где подобные восстания поддерживались даже законными правительствами. Таково было, например, восстание Греков против Оттоманской Порты. Революции можно рассматривать и с точки зрения общественной пользы. Как исторические факты, они могут иметь полезные или вредные последствия для народа. Так же как право и нравственность, общественная польза составляет один из существенных элементов государственной жизни и как таковой дает материал для суждения. Таким образом, значение революций можно обсуждать с разных сторон; но каково бы ни было суждение, юридическая точка зрения остается непоколебима: они могут быть полезны или вредны, нравственны или безнравственны; но правомерны они никогда не могут быть. Возмущение против верховной власти не может быть правом.
    Иначе ставится вопрос при восстании против власти ограниченной, когда она выходит из пределов, поставленных ей законом, например, когда в ограниченной монархии король нарушает конституцию. Примеры подобного рода представляют обе английские революции, а также июльская революция во Франции. Сюда же относится и отложение Североамериканских Штатов от Англии. Здесь сама власть нарушает право, а потому восстание есть только средство защиты. Однако и тут уважение к общему благу требует, по возможности, воздержания от употребления силы. Народ, которого права нарушаются, имеет, несомненно, право восстать во имя закона; но общее благо налагает на него нравственную обязанность испытать все средства для восстановления законного порядка, прежде нежели прибегнуть к оружию, ибо низвержение законной власти во всяком случае производит глубокое потрясение в государстве.
    Наконец, может быть поставлен вопрос о праве восстания, или сопротивления, в случае уступки области одним государством другому. Этот вопрос не может практически возникнуть в случае войны, ибо, если бы область имела возможность защищаться, то она не была бы уступлена. Вопрос возникает, когда область уступается добровольно, по политическим соображениям. В этих случаях новейшее международное право требует согласия жителей. Так было поступлено при уступке Ниццы и Савойи Франции. Но если бы уступленная область не изъявила согласия и взялась за оружие, чтобы отстоять свою независимость, то подобное восстание нельзя было бы назвать возмущением против верховной власти, ибо прежняя власть, уступая свои права, лишается их, а новая власть еще не приобрела законного титула. Здесь вопрос, за отсутствием высшего судьи, решается только силой.
    Сходный с этим вопрос возникает ныне в Англии. Внесенный Гладстоном билль об ирландском самоуправлении, несомненно, создает новое государство с самостоятельной политической властью. Жители подчиненных этому государству областей, не желающие войти в его состав, имеют ли право взяться за оружие, чтоб отстоять свою независимость? Консервативная партия, держась чистых английских преданий, идущих от Великой Хартии, отвечает на этот вопрос утвердительно. Бывший первый министр, лорд Солсбери, выразил это очень рельефно: «Они обязаны повиноваться, но это – повиновение граждан, а не рабов. Вы имеете право ими управлять; вы не имеете права их продавать». Приверженцы Гладстона, напротив, отрекаясь от всех преданий и учений либеральной партии, проповедуют безусловное повиновение.
    Таково существо верховной власти. Переходим к лицу, ею облеченному, или к субъекту верховной власти.
    Лицо, облеченное верховной властью, является органом и представителем государственной воли. Оно держит власть по публичному, а не по частному праву, не как собственность, а как должность, во имя общественной цели. Власть принадлежит, следовательно, не лицу, как таковому, а месту или сану, им занимаемому, то есть лицу юридическому, которого физическое лицо есть только представитель. Поэтому и права принадлежат ему единственно потому, что оно принимает на себя обязанности, сопряженные с саном. Таково существо всякой общественной власти, а потому и власти верховной, хотя последняя не знает над собой судьи, принуждающего ее к исполнению обязанностей.
    Кто может быть субъектом верховной власти? На этот счет существуют различные теории. Подробный разбор их относится к истории политических учений(3). Здесь мы должны вкратце упомянуть о главных. Философия права нового времени представляет последовательное и полное их развитие. Первую теорию мы находим у писателей, исходящих от начала общежития, Гуго Гроция, Гоббеса, Пуффендорфа и других. Верховная власть, по их учению, составляет необходимую принадлежность общества как целого; общество же составляется договором лиц. Следовательно, верховная власть первоначально принадлежит народу, который волен перенести ее на то или другое лицо. Заключая договор об установлении государства, народ может избрать какой угодно образ правления; но раз связавши себя, передавши свои права установленной им верховной власти, он уже не вправе взять их назад. В этой теории справедливо то, что если верховная власть принадлежит народу и он добровольно переносит ее на то или другое лицо, то он тем самым связывает себя, подчиняясь постоянному порядку и установленной им высшей власти. Отныне только этой власти принадлежит право изменять закон. Точно так же, если самодержавный монарх дает конституцию, то он тем самым лишается права изменять ее самовольно. Но в этой теории несправедливо то, что верховная власть первоначально принадлежит народу. Это предполагает, что государство всегда составляется из рассеянных лиц, на основании договора, между тем как обыкновенно оно возникает из других союзов. В первоначальном союзе, в семействе, существует уже естественная власть. Никакое общество не может держаться без власти, а потому образование государств на основании договора составляет не правило, а исключение. Другие последователи теории договора идут еще далее: признавая верховную власть первоначально принадлежащей народу, они отрицают у него право отчуждать ее и переносить на другие лица. По этой теории, верховная власть всегда принадлежит народу, ибо свобода неотчуждаема. Лица соединяются в общества единственно для охранения своих прав и для достижения личных целей. В этих видах устанавливаются правительства, которые народ всегда имеет право сменить, когда они уклоняются от своего назначения. Правомерное государство есть, следовательно, только демократическая республика. В этом учении государство представляется в виде товарищества, которое образуется и поддерживается доброй волей членов. Но подобный союз не составляет единого тела, цельного организма, господствующего над членами. Здесь нет обязанности подчинения, иначе как добровольно на себя принимаемой отдельным лицом. Последовательно проведенное, начало неотчуждаемости личного правда приходит к тому, что каждый человек, в каждую данную минуту, остается судьей своего повиновения, взвешивая те выгоды и невыгоды, которые он извлекает из общежития. Это не что иное, как анархия. Вследствие этого, защитники народного полновластия, как Руссо, допускают отчуждение отдельным лицом естественной своей свободы и всех проистекающих из нее прав, но лишь в пользу общества, как целого, которого оно остается свободным членом, участвующим во всех решениях, а отнюдь не с перенесением верховной власти на те или другие физические лица. Но раз допускается отчуждаемость естественной свободы, то на каком основании ограничивать устройство государства известной формой, и притом совершенно неосуществимой в том виде, в каком она требуется последовательным проведением этих начал? Признавая полное отчуждение свободы, невозможно утверждать вместе и ее неотчуждаемость(4). В действительности, государство, как единое тело, образуется не всецелым отчуждением личной свободы, а подчинением ее высшему началу, во имя обязанности. Государство представляет высший порядок, господствующий над людьми и связывающий следующие друг за другом поколения в один постоянный союз. Существующее поколение есть не более как звено в этой цепи; оно является временным представителем союза и может быть таковым лишь настолько, насколько оно к тому способно. Поэтому в самых демократических республиках, даже при непосредственном участии народа в правлении, личное право не господствует исключительно; оно всегда ограничивается началом способности, то есть сознанием высших начал. Вследствие этого, женщины и дети везде исключаются из правления, между тем как, в силу личного права, они должны иметь политические права, так же как они имеют права гражданские. Но непосредственные демократии, которые, по учению Руссо, суть единственные правомерные государства, занимают в истории государственных форм весьма небольшое место. Рядом с ними существовали и существуют не только представительные демократии, но и чистые и смешанные монархии, которые составляют точно такие же государства, с такой же верховной властью, признанной законной самим народом. Отрицая юридическую возможность всех подобных государств, теория народовластия становится в противоречие с очевидными фактами и этим она сама себя осуждает. Каково бы ни было происхождение политической теории – умозрительное или опытное, во всяком случае она должна объяснить все существующие явления. Если же она не прилагается к целому разряду фактов, то, очевидно, она недостаточна или одностороння. И точно, в разбираемом учении нетрудно обнаружить внутреннее противоречие. В действительности наследственная монархия может более соответствовать нравам, понятиям, интересам известного народа, а между тем, признавая за народом верховную власть, это учение лишает его права установить в государстве ту власть, какая ему нужна.
    Эта односторонность проистекает из того, что в основание государства полагается исключительно начало права и упущено из вида начало обязанности. Этот недостаток восполняется другой, совершенно противоположной теорией, которая исходит единственно от последнего. Таково учение легитимистов. Они утверждают, что так как государство представляет собой высший порядок, владычествующий над людьми, то верховная власть должна быть независима от воли граждан; она устаавливается в силу высшего закона, исходящего от Божества. В этом смысле верховная власть устанавливаяется Богом, и облеченное ею лицо является представителем Божества на земле. Таковым может быть, главным образом, монарх, как лицо независимое от воли народной. Приписывать же верховную власть народу – значит извратить все отношения, поставить основание государства наверху, а вершину внизу.
    Последнее справедливо, если за субъект верховной власти принять народ, как неорганизованную массу. Граждане, как отдельные лица, следовательно и как их совокупность, должны повиноваться, а не повелевать. Но нет причины, почему народ, организованный как единое целое, не мог бы быть субъектом верховной власти. Последняя принадлежит целому союзу над членами, а представителем этого целого может быть совокупность способных граждан. Это устройство может быть хорошо или дурно; во всяком случае оно вполне правомерно. Иногда оно даже необходимо. Везде, где законная власть, по какой бы то ни было причине, пресекается, граждане в совокупности остаются единственными представителями государства и устанавливаяют новую власть по своей воле. Отрицать правомерность демократического правления – значит тоже отрицать целый ряд явлений, о которых мы имеем самые положительные данные; это обличает односторонность теории.
    Приверженцы этого взгляда стараются опереться на христианское учение; но последнее говорит только о существе власти, а не о принадлежности ее тому или другому лицу. Поясняя эти отношения, Златоуст прямо это высказывает. «Здесь речь идет не о лицах, а о существе предмета, – говорит он. Необходимо, чтобы существовали власти, чтоб одни господствовали, а другие подчинялись, дабы народы не носились туда и сюда, как волны; в этом состоит божественное установление. Поэтому не говорится: «несть бо князь аще не от Бога, а несть бо власть. Точно так же в Писании говорится, что Богом муж сочетается с женой, не в том смысле, что соединение каждого мужчины с каждой женщиной происходит от Бога, а в том, что Богом установлен такой порядок жизни»*(5). В этим смысле от Бога исходит всякая власть, не только княжеская, но и народная. Иного смысла это изречение иметь не может, ибо Божество лично не вмешивается в государственные дела и не выражает своей воли непосредственно. Власть устанавливается и передается положительным законом, а положительный закон издается людьми, а не Богом. Это – не откровение, а человеческое законодательство.
    Таким образом, обе эти теории одинаково односторонни. Одна принимает за основание начало права, другая начало обязанности. Обе поэтому не в состоянии объяснить всех явлений. Опыт практического их примирения представляет школа скептическая, или утилитарная. Она утверждает, что всякая власть должна быть уважаема, если она полезна. Здесь не исключается никакой образ правления; но единственным основанием власти становится начало практической пользы, очевидно, недостаточное для юридической ее твердости, ибо спрашивается: кто же судья этой пользы? Если всякий, то это чистая анархия; если же судьей признается известное лицо или лица, то они тем самым облекаются верховной властью.
    Не практическую, а идеальную цель полагает в основание верховной власти школа доктринеров. Она утверждает, что правомерная верховная власть может принадлежать только разуму и правде, которые одни могут повелевать во имя высших начал. Человеческие же власти никогда не могут быть настоящими представителями разума и правды. Поэтому им может принадлежать только фактическое полновластие (souverainete de fait), а не юридическое (souverainete de droit). Это и выражается в таком устройстве, в котором верховная власть никому не присваивается в своей полноте, а распределяется между различными органами, принужденными искать совокупно общего решения. Ошибка этой теории заключается в том, что субъектом верховной власти может быть только лицо, а не отвлеченное начало; поэтому и установленное здесь различие между юридическим полновластием и фактическим лишено всякого основания. Истинная сторона учения состоит в требовании, чтобы воля была разумна; но распределение верховной власти между различными органами служит только одним из практических способов осуществления этой задачи. Никак нельзя сказать, чтобы этот способ был единственным правомерным. При различных условиях эта цель достигается различными путями. Иногда требуется разделение власти, иногда ее сосредоточение. И то и другое одинаково законно. Во всяком случае, большее или меньшее приближение к идеалу не служит признаком правомерности. Одно составляет вопрос права, другое есть вопрос политики.
    Поэтому невозможно согласиться и с точкой зрения Гегеля, который единственным разумным государственным устройством признает расчленение верховной власти на отдельные отрасли и гармоническое их сочетание в конституционной монархии. Все другие политические формы он считает преходящими моментами исторического развития. Но то, что Гегель называет преходящими моментами, в действительности соответствует постоянным элементам политической жизни. Из них у одного народа может преобладать один, у другого – другой, и этим определяется самое различие субъектов верховной власти. С этой точки зрения, все образы правления одинаково правомерны, хотя не все обнаруживают одинакую степень развития.
    Недостаток всех изложенных выше теорий состоит в том, что все они отправляются от одного какого-нибудь элемента, а потому впадают в односторонность. Но каждая из них заключает в себе известную долю истины и объясняет известные явления государственной жизни. Поэтому требуется их соединение.
    Чтобы точнее определить начала, от которых зависит решение этого вопроса, надобно прежде всего различить субъект идеальный и субъект реальный, subjectum commune и subjectum proprium, по выражению Гроция. Кому, по идее, принадлежит верховная власть, это ясно из самого понятия о государстве: она принадлежит целому союзу над членами. Следовательно, идеальный субъект верховной власти есть государство. Как верховная власть, по существу своему, едина, так и субъект ее един и всегда один и тот же. Но государство есть лицо юридическое, или нравственное, то есть идеальное; это – вечный союз, обнимающий многие поколения людей, которого воля признается непрерывной. Между тем нравственное лицо собственной воли не имеет и само действовать не может; оно всегда должно быть представляемо физическим лицом. Кто же может быть представителем государства?
    Государство, как нравственное лицо, составляется из физических лиц двоякого рода: из правителей и граждан. Одни граждане не составляют государства; они представляют только неустроенную массу, а государство есть цельный союз. Но точно так же не составляют государства одни правители, ибо целое образуется из членов. Граждане суть члены союза; правители суть органы союза, как целого. И те и другие могут быть представителями этого целого, следовательно, носителями верховной власти. В правительстве, как органе целого, выражается единая владычествующая воля; поэтому, когда в нем сосредоточивается верховная власть, то естественная «его форма есть монархия. Здесь граждане являются подчиненными. Напротив, когда верховная власть присваивается гражданам, а правители являются только уполномоченными последних, то государство принимает форму республики. Но так как в политическом праве, определяющем участие граждан в верховной власти, заключается двоякое начало: свобода и способность, то и в самих гражданах являются элементы двоякого рода: совокупность свободных лиц и избранная часть, то есть способнейшие люди. Каждый из этих элементов может быть представителем целого, следовательно субъектом верховной власти. Отсюда две формы республики: демократия и аристократия. Наконец, все эти элементы могут сочетаться в верховной власти; она может принадлежать им в совокупности. Отсюда смешанная форма, которая может быть также республиканская и монархическая. Таким образом, различием субъектов верховной власти определяются различия государственного устройства: оно может быть монархическое, аристократическое, демократическое и смешанное.
    Каждая из этих форм представляет преимущественно один из существенных элементов государства: монархия – единство власти, аристократия – начало законного порядка, демократия-свободу; наконец, в смешанном правлении осуществляется государственная цель – сочетание порядка и свободы, или органическое расчленение государственной идеи, представляющей соединение разнообразных элементов. Но мы видели, что хотя высшая цель государственного развития состоит в полном и гармоническом осуществлении его идеи, однако в действительности это развитие сообразуется с жизненными условиями и потребностями народа. В том или другом государстве, на той или другой ступени развития, является преобладание того или другого начала, и это преобладание выражается в различии субъектов верховной власти. Поэтому все эти формы идеально правомерны. Верховная воля государства может выражаться или в монархе, или в аристократической палате, или в народном собрании, или, наконец, в совокупном решении различных органов. Но во всяком случае, верховная власть принадлежит лицу или лицам, не как собственность, а как представителям или органам государства.
    Но если все эти различные формы идеально правомерны, то спрашивается: на каком основании приобретается верховная власть в действительности? Почему верховной властью облечено то или другое лицо, физическое или нравственное, а другие обязаны повиноваться?
    Для того чтобы известное лицо считалось носителем верховной власти, необходимо, чтобы в нем соединялись все условия, потребные для существования верховной власти. Эти условия частью фактические, частью юридические. Они суть: 1) достаточная сила, чтобы вынуждать повиновение; 2) юридический титул.
    Сила составляет фактическое основание власти. Власть прежде всего держится собственной силой. Она не может быть верховной, если она не преобладает над всеми. Если известное лицо не в силах установить в государстве порядок и вынуждать исполнение своих решений, то оно не в состоянии исполнять свои обязанности, как орган государства. Права же даются ему для исполнения обязанностей. Поэтому оно теряет право, как скоро оно не в состоянии исполнять свои обязанности. На этом основании государь, лишившийся престола, изгнанный из государства, перестает быть государем; никто не обязан ему повиноваться как законному монарху, хотя бы юридический титул его остался невредим. Так как власть присваивается не лицу, а месту, то потерявши место, оно тем самым лишается власти. Наоборот, фактическая власть, не имеющая законного титула, требует себе повиновения уже потому, что она занимает это место и, стоя во главе государства, одна в состоянии исполнять обязанности, как орган целого, и вынуждать повиновение. Фактически тот, кто обладает наибольшей силой, естественно становится во главе государства.
    Однако фактическая сила недостаточна для утверждения верховной власти, как постоянного и прочного учреждения. И юридический и нравственный элементы государства требуют, чтобы власть была законная, а не только фактическая. На чем же основывается юридический титул верховной власти?
    В нормальном порядке, юридический титул верховной власти заключается в положительном законе. То лицо, физическое или нравственное, юридически облечено верховной властью, которое получило его на основании закона, действующего в государстве. По самому существу государства, этот порядок должен быть непрерывный. Власть должна приобретаться и передаваться законным образом. Всякое изменение закона можеть быть только делом самой верховной власти. Таким образом, требование законного порядка, представляющего присущее государству высшее нравственное начало, заключается в том, чтобы этот порядок оставался ненарушим, чтобы закон изменялся только законным путем. В этом состоит истинное значение начала легитимизма. Изгнанный монарх, как сказано, вовсе не есть монарх; верховная власть не принадлежит ему как собственность; он лишается ее, как скоро перестает занимать свое место и исполнять свои обязанности. Но он остается представителем законного порядка, и если народ хочет восстановить нарушенное право, он снова призывает изгнанного князя. В этом состоит юридическое значение реставраций.
    Требование законного порядка до такой степени присуще государству, что всякая фактическая власть, для того чтобы получить прочное значение, должна приобрести юридическое освящение. При недостатке законного титула, она может восполнить его, опираясь на другие элементы государственной жизни. За исключением власти и закона, эти элементы суть граждане и государственная цель. Фактическая власть может сделаться законной или по воле граждан или по требованию общего блага.
    Мы видели, что воля граждан может быть выражением воли государства. Таковой она становится по естественному закону там, где нет другой власти, опирающейся на положительный закон. В этих случаях воля граждан может дать юридическое освящение фактической власти или по собственному изволению установить новую. На этом основано утверждение властей, возникших из переворотов, всеобщей подачей голосов.
    Но фактическая власть может сделаться юридической и помимо явно выраженной воли граждан, во имя общего блага. Мы видели, что даже случайная власть требует повиновения во имя общественной пользы; таковы временные правительства. Здесь самая польза – временная необходимость сохранения порядка в данную минуту. Но государство есть союз постоянный, и как таковой, требует прочного порядка. Если фактическая власть успела утвердить законный порядок в государстве и прочным образом установить повиновение, то тем самым она доказала свое соответствие государственной пользе, или идее государства. Изданный ею закон, недостаточный в своем источнике, ибо проистекает от незаконной власти, получает силу во имя общего блага, и через это самая власть, им определяющаяся, приобретает законный титул. Таким образом, если похититель престола успел утвердит законный порядок и обрести повиновение, то и сам он признается уже законным, а тем более его преемники, получившие престол уже по законному титулу, хотя этот титул в первоначальном своем источнике не имел достаточной юридической силы. Время делает незаконный титул законным, в государственном праве так же, как и в частном, где собственность приобретается давностью. Но в последнем случае это делается в силу начал частного права, в первом – в силу начал государственных, во имя общего блага, освящающего упроченный порядок.
    В государственном праве эти начала получают новое утверждение от международного союза. Признание верховной власти другими правительствами дает ей внешнюю законность, которая, присоединяясь к внутренней, сообщает большую прочность власти. Но относительно самостоятельных государств, признание или непризнание верховной власти другими нисколько не изменяет внутреннего ее права. Только полусамостоятельные государства подлежат в этом отношении ограничениям, определяемым международными трактатами.
    Таковы реальные субъекты верховной власти. Лицо, ею облеченное, приобретает качества, свойственные сану.
    1) Ему присваивается высшее достоинство – величие, ибо оно является представителем высшего порядка, господствующего над людьми. Поэтому цари называются Величеством. Римляне говорили о величии римского народа (majestas populi Romani).
    2) Оно приобретает право на высшее уважение. Оно становится священным и неприкосновенным. Преступления против него наказываются строже, как оскорбления величества (crimen laesae majestatis).
    3) Не имея над собой высшего судьи, оно безответственно, ибо всякая ответственность предполагает высшего. Поэтому самодержавные государи признаются ответственными только перед Богом. Точно так же и в конституционных монархиях король признается безответственным. Здесь ответственность за все действия власти принимают на себя министры. Наполеон III признал себя ответственным перед народом; но это было не более как фразой. Юридически подобная ответственность неосуществима, ибо нет законного способа подвергнуть ответственности монарха, как носителя верховной власти. Последовательное проведение этого начала повело бы к установлению республики вместо монархии.
    Будучи безответственной, верховная власть признается непогрешимой, конечно не в нравственном смысле, а в юридическом, так же как непогрешимым признается приговор судьи, на которого нет апелляции. Как бы он ни был ошибочен, он считается выражением правды, ибо высшая власть есть высший законный орган правды. В этом смысле английское право признает, что король не может учинять неправды: the King can do no wrong.
    Как представитель государства, субъект верховной власти обладает полнотой права. Но принадлежащее идеальному субъекту полновластие может распределяться между различными реальными субъектами. Это распределение основано на том, что полнота власти заключает в себе многообразные права, которые могут быть присвоены отдельным органам. Верховная власть разделяется на отрасли, каждая из которых заключает в себе известную сумму или систему прав. Какие же это отрасли?
    У политических писателей мы находим различные деления. Вообще, насчитывают следующие отрасли: 1) власть учредительная, то есть, право устанавливать основной закон государства, определяющий устройство верховной власти и коренные права граждан; 2) власть законодательная, то есть, право устанавливать общие обязательные юридические нормы; 3) власть исполнительная, или правительственная, то есть право приводить закон в исполнение, или управлять государством на основании законов; 4) власть судебная, то есть, право разбирать тяжбы и налагать наказания.
    Некоторые публицисты признают только законодательную и исполнительную власть, считая судебную лишь видоизменением последней; другие, напротив, ставят судебную власть наряду с остальными; третьи присоединяют к этому власть учредительную; наконец, четвертые присоединяют к этому делению еще власть княжескую, соединяющую в себе все отрасли и стоящую над остальными, как умеряющее начало.
    С последним мнением нельзя согласиться. Власть княжеская не может войти в разделение, ибо это не отрасль власти, а известная ее форма. Мы находим ее у двух писателей: у Гегеля и у Бенжамена Констана. Гегель признает ее третьим моментом в системе властей: момент общий есть власть законодательная, момент частный – власть исполнительная, наконец, момент единичный представляется княжеской властью, которой предоставляется окончательное, личное решение. У Констана королевская власть (pouvoir royal) играет роль умерителя. У обоих она занимает известное место в системе конституционной монархии. Однако и здесь она не составляет особой отрасли, а устанавливается для приведения к единству различных отраслей власти, которые, образуя отдельные системы, могли бы нарушить государственное единство. Княжеская власть, понимаемая в этом смысле, не составляет необходимой принадлежности всякого образа правления, а потому место ее не здесь, а в учении о конституционной монархии.
    Затем представляется вопрос: составляет ли учредительная власть отрасль, отдельную от законодательной?
    Нет сомнения, что существует различие между основными законами и остальными. Во многих государствах установлены для первых особые учреждения. Иногда требуется особое учредительное собрание для изменения основных законов; иногда последние подвергаются утверждению народа. При таких условиях учредительная власть может рассматриваться как отдельная отрасль верховной власти. При всем том, нет достаточного основания ставить ее наряду с властью законодательной и исполнительной. Последние различаются самым содержанием деятельности: первая состоит в праве устанавливать общие нормы, вторая – в управлении государством. Учредительная же власть, так же как законодательная, устанавливает общие нормы, хотя важнейшие из всех – те, которые служат основанием для остальных. Там, где для этого существуют особые учреждения, они представляют только усиление того же начала, которое требуется и для законодательства, именно – участия народа. Поэтому мы учредительную власть можем признать только высшей отраслью законодательной, ту, которая определяет права самой верховной власти.
    Итак, первая отрасль верховной власти есть власть законодательная. Вторую составляет власть исполнительная, или правительственная.
    Некоторые публицисты, основываясь на том, что всякая деятельность состоит в решении и в исполнении, разделяют совокупную верховную власть на законодательную и исполнительную. В силу этого начала, вторая власть подчиняется первой, как рука подчиняется голове. Но это разделение устанавливается по ‘форме деятельности, а не по содержанию, между тем как различные отрасли власти определяются различием содержания. Оно состоит, с одной стороны, в установлении общих законов, с другой стороны, в самом управлении. Закон далеко не обнимает всех решений, а управление не состоит в одном непосредственном приложении законов. Оно ограничивается пределами закона, но действует часто совершенно самостоятельно. Так, ведение войны, переговоры, заключение мира не определяются и не могут определяться общими законами. Вследствие этого, писатели, которые держатся этого разделения, как, например, Локк, признают еще особую власть федеративную, именно потому, что она не подходит под понятие об исполнении. Очевидно, что федеративная власть не что иное, как управление государством в сношениях с внешними державами. Но и в самых внутренних делах, правительственная власть не ограничивается простым исполнением законов. Она сама издает обязательные нормы, определяющие способы действия в пределах закона; на этом основано различие между законами и уставами, или постановлениями (reglements). Во многих случаях она сама устраивает различные части в подчиненных ей учреждениях. Она, в силу данного ей права, по усмотрению обстоятельств, разрешает, утверждает и предпринимает различные действия. Наконец, в чрезвычайных случаях она уполномочивается действовать и вне пределов закона. Из всего этого очевидно, что эта отрасль власти должна быть названа не исполнительной, а правительственной. Задача ее состоит в управлении государством на основании и в пределах установленных законов.
    Наконец, представляется вопрос: следует ли судебную власть считать отдельной отраслью верховной власти?
    Многие этого не признают, на том основании, что суд не что иное, как известная форма исполнения. Хотя в новейших государствах судьи независимы от исполнительной власти, однако это разделение относится только к подчиненной сфере; собственно же политических властей, по этому воззрению, две: законодательная и исполнительная.
    Это возражение было бы справедливо, если бы мы приняли разделение на власть законодательную и исполнительную. Но принявши разделение не по форме, а по содержанию деятельности, мы должны судебную власть отделить от правительственной, ибо они имеют две различные сферы деятельности: одна управляет общими интересами государства, другая разбирает права и обязанности граждан. Это две стороны государственной деятельности, которые требуют особых систем. Важнейшая гарантия права состоит в независимости судебной власти от правительственной. Но так как первая ограничивается решением отдельных случаев, а не общих дел, то она играет меньшую политическую роль, нежели две остальные. Однако она может иметь весьма важное политическое значение: она ограничивает произвол правительственной власти, а иногда решает и высшие конституционные вопросы. Таково, например, положение суда в Соединенных Штатах. Поэтому судебная власть, несомненно, должна быть поставлена наряду с другими.
    Итак, верховная власть разделяется на законодательную, правительственную и судебную. Эти три отрасли соответствуют отношениям верховной власти к трем остальным элементам государства к закону, к государственной цели и к правам граждан.
    Эти отрасли, разделяясь, получают соответствующие им органы. Разделение может быть установлено в самой верховной власти; но еще чаще оно происходит в подчиненных органах. Из этого образуется сложный организм властей и учреждений, который, разветвляясь по всему государству, составляет однако нечто цельное и единое, ‘ибо все исходят от единой верховной власти и представляют единую государственную волю в приложении к разнообразию условий и элементов жизни. Верховная власть развивается в систему учреждений.

    ГЛАВА VII. ОТНОШЕНИЕ ГОСУДАРСТВА К ДРУГИМ СОЮЗАМ
    Человеческие союзы, отличные от государства, как сказано выше, суть союз кровный, союз гражданский и союз церковный. Отношение их к государству определяются самым их существом.
  35. Отношение к союзу кровному.
    Формы кровного союза суть семейство, род и племя. Они образуются естественным нарождением. История народов начинается с господства этих союзов. Первоначально они обнимают человека всецело; в них он живет и действует. В особенности род и племя, будучи обширнее семейства, способны существовать, как самостоятельные союзы, заменяя собой государство. Но это господство кровных союзов прекращается с дальнейшим развитием. Человек, по своей духовной природе, не может поглощаться всецело физиологическими отношениями. Как существо свободное, одаренное разумной волей, он отрешается от этой первобытной основы, становится самостоятельным лицом и строит из себя высшие духовные союзы. Поэтому на дальнейших ступенях кровные союзы или исчезают или входят как составные элементы, в другие высшие союзы, гражданский и государственный.
    Из трех форм кровного союза семейство носит характер частный, племя – характер общественный, род же стоит посредине между обоими. Поэтому семейство естественно входит в гражданское общество, как составная его часть. Семейное право составляет часть гражданского права, хотя здесь чистые гражданские начала видоизменяются кровными отношениями. Точно так же и род входит в состав гражданского общества. По своему двойственному характеру, он получает в нем значение не только частное, но и общественное, особенно в те эпохи, когда частные союзы занимают в обществе главное место, как было в древности и еще более в средние века. Мы знаем, какую роль играли в древней России родовые отношения. Но когда гражданские отношения, вследствие развития государственных начал, низводятся на степень частных, общественное значение рода исчезает; остаются отношения родственные, которыми определяется наследственное право.
    Что касается до государства, то чем ближе оно к патриархальному союзу, тем более оно носит печать последнего. Классические государства имели совершенно племенной характер и строились по началам кровного союза. Соединяясь в одно государство, различные племена сохраняли свою отдельность. Внутри себя племя делилось на колена, колена – на роды. Это были патриархальные деления, возведенные на степень государственных, или государственные деления, построенные по типу племенных. Так, в Риме, патриции делились на трибы, трибы – на курии, курии – на декурии, декурии – на роды. У Евреев мы находим разделение племени на колена и роды во всей его чистоте. Самые сословные деления в древности носили нередко племенной характер. Таковы были разделения на патрициев и плебеев в Риме, на Спартанцев, Лакедемонян и Илотов в Спарте. Но с дальнейшим развитием государства эти разделения, основанные на кровном союзе, исчезают. Они исчезли уже в древности; новое же государство их вовсе не знает, ибо оно не носит племенного характера, а произошло из смешения многих племен. Однако и здесь кровная связь не исчезает, но она получает высший характер: род сохраняет свое значение, как преемственный носитель государственных начал; племя становится народом.
    Государственное значение рода заключается в передаче от поколения поколению высшего общественного положения и сопряженного с этим высшего сознания государственных начал. Государство, как постоянный союз, все основано на преемственности поколений. Наследственная монархия выражает это начало в самой верховной власти, родовая аристократия – в преемственном сохранении высшей способности. Ни то, ни другое не составляет, однако, необходимой принадлежности всякого государства. В демократической республике нет ни царского дома, ни родовой аристократии. Но это не означает высшей ступени развития. Физиологический элемент, так же как юридический и нравственный, всегда составляет одно из существенных начал государственной жизни. Исчезновение преданий, основанных на преемственности поколений, лишает государство одного из главных его устоев и дает ему одностороннее направление. Через это элемент свободы получает неограниченный перевес над всеми остальными, что вовсе не соответствует идее государства, как она изложена выше. Самостоятельное значение власти и закона опирается на физиологические начала.
    В еще большей степени значение физиологического элемента проявляется в проистекающей из племенного союза народности, которая составляет самую существенную основу государства. Мы видели, что слово народ имеет двоякий смысл: физиологический и юридический. Здесь идет речь только о первом, который точнее можно обозначить словом народность, ибо народ есть уже нечто организованное. От племени народность отличается тем, что в первом преобладает связь, основанная на единстве происхождения, а во второй – сознание духовного единства. В племени связь может быть даже и бессознательная; оно может быть рассеяно по разным местам и не сознавать себя как одно целое. Народность же непременно сознает себя как единую духовную сущность. В обоих отличительным признаком служит язык. Племенная связь составляет физиологическую основу народности, но на этой основе вырастает высший духовный мир. Поэтому в народность могут входить множество посторонних элементов, которые она, как духовная сущность, себе подчиняет и претворяет в себя.
    Каково же отношение народности к государству?
    Мы видели, что государство образуется народом в юридическом смысле, как организованной массой. Но физиологическое и политическое значение народа, народ и народность, находятся в тесной связи. Народность, сознавая себя единой духовной сущностью, стремится иметь общую волю и общую организацию, то есть стремится сделаться народом, или образовать государство. Наоборот, государство, составляя единый организм, требует от граждан сознания своего единства, общения идей и интересов, а это сознание и это общение даются ему народностью.
    Из этого понятно, почему субъект государства есть народ, а не более обширное соединение людей. Государство как цельный организм, возвышающийся над остальными союзами и представляющий сочетание присущих им начал, заключает в себе юридический, нравственный и физиологический элементы. Поэтому оно не может быть основано на отвлеченно-нравственном, или общечеловеческом начале. Общечеловеческим союзом может быть только церковь. В государстве же необходимо общение всех интересов и проистекающее отсюда единство воли, направляющей общую деятельность. Это возможно только в более тесном союзе людей, именно – в народе. Поэтому государства, далеко заходящие за пределы народности, естественно стремятся к распадению. Отсюда неудачи всех попыток основать так называемые всемирные монархии. Слово всемирный принимается здесь, впрочем, в фигуральном смысле, ибо история никогда не представляла даже приближения к государству, обнимающему все человечество. Это утопия, которую некоторые писатели считают идеалом государственного развития, но которая совершенно несбыточна. Человечество никогда не может соединиться в общую юридическую организацию. Человечество не есть лицо, а общий дух, развивающийся в разнообразии совместных и преемственных нравственных лиц, образуемых народами. Различие естественных и исторических условий, под которыми живут народы, расселенные по земному шару, производит различие народных характеров, направлений и интересов. Отсюда различие воль и распределение верховной власти по разным центрам. Юридическая власть принадлежит не общему безличному духу, а живому союзу людей, то есть народу, устроенному в государство.
    Однако в действительности не всегда физиологическая народность совпадает с юридической. Мы видим народности, разделенные на разные государства, и, наоборот, государства, составленные из разных народностей. Иногда это происходит от чисто внешних условий: народность, рассеянная по разным странам, не может образовать единого тела, и наоборот, народности, перемешанные между собой, необходимо должны войти в состав единого государства. Последнее мы видим, например, в Австрийской Империи, где перепутаны Немцы, Венгры, Итальянцы, Румыны, Славяне различных племен, вследствие чего образовалось самое пестрое политическое тело.
    Смешение племен бывает даже условием высшего развития. Племя, чтобы сделаться политическим народом, должно выйти из своей ограниченности и взойти на высшую ступень духовного развития; средством для этого служит смешение с другими. Иногда одно племя покоряет другое, и тогда сознание власти дает ему и высшее политическое сознание; так было, например, в Спарте. Или же одно племя соединяется с другими сродными, и это обобщение рождает высшее духовное и политическое единство. Так было первоначально в Риме. Когда впоследствии к патрициям присоединились плебеи, прибавился новый элемент, а с тем вместе и новый источник государственного сознания. В новое время это смешение народов происходит еще в гораздо большей степени, нежели в древности. Мы видим это, например, во Франции и в Англии. Как французская, так и английская народность образовались из различных, насевших друг на друга племен. Из славянских племен великорусское, наиболее смешанное, явилось и наиболее способным к образованию прочного государства. Племена же Чувашей или Латышей, живя первобытной племенной жизнью, не в состоянии образовать самостоятельный политический союз. Их назначение – подчиняться другим народам и входить в состав других государств.
    Из этого ясно, что для образования государства, кроме внешних условий, необходимы и внутренние. Не всякий народ способен устроить из себя государство. Для этого нужно высшее политическое сознание и государственная воля, которые находятся не у всякого. Народ, который неспособен разумно и добровольно подчиняться верховной власти и поддерживать ее всеми силами, никогда не образует государства, и если в нем установится нечто похожее на государственный порядок, он будет всегда непрочен. Этим, между прочим, объясняется падение Польши, которая никогда не могла установить у себя истинной верховной власти. Существовавшее в ней политическое устройство было не что иное, как узаконение анархии. Народ, способный к государственной жизни, должен прежде всего проявить уважение к законному порядку. Революционные же стремления менее всего служат признаком политической способности.
    Кроме государственного сознания и воли нужна еще достаточная сила, чтобы сохранить свою самостоятельность и свое место в ряду других, что также находится не у всякого народа. Каждый самостоятельный народ призван быть историческим деятелем. Над народами нет высшей власти, которая бы ограждала слабых. Каждый должен стоять за себя, а на это нужна сила. Кто не обладает достаточной силой для самостоятельной деятельности, тот должен отказаться от самостоятельности. Это опять высший исторический закон, который дает право участия в судьбах мира только народам, способным действовать на этом поприще. Но и здесь, так же как в отношении верховной власти к подданным, материальная сила держится нравственной. Это – сила духовная, основанная на высшем сознании и воле. Сила народа вытекает из его государственного сознания. Народ, который способен единодушно соединяться около власти, всегда сумеет отстоять свою самостоятельность. Это мы видим на многих примерах. Так, Греки отстаивали себя против Персов, Нидерланды против Испании, Швейцарцы против австрийских и бургундских князей. Таким образом, способность народа доказывается историей. Этим с нравственной точки зрения не оправдываются притеснения и насилия; но этим объясняются исторические события.
    Из всего этого очевидно, что полное совпадение народности и государства вовсе не составляет непременного закона государственной жизни. Можно сказать только, что для прочности государства необходимо, чтобы оно опиралось на какую-нибудь преобладающую народность. Еще менее можно говорить о праве каждой народности образовать самостоятельное государство. Право вытекает из свободы лица, но свобода тогда только становится правом, когда она освящается законом. Самые прирожденные права человека составляют, как мы видели, только идеал личной свободы, а не постоянную норму жизни. К народности же эти начала совершенно неприменимы. Естественный закон связывает личную свободу с природой человека, как единичного существа; но нет естественного закона, который определял бы образование тех или других человеческих союзов. Право присваивается лицу; народность же не есть лицо, а общая духовная стихия, которая не имеет ни воли, ни прав пока она не организована в государство. В народе, как массе людей, может быть распространено желание составить самостоятельное тело; но желание не образует еще права. Из воли народной истекает право, только когда эта воля организовалась как законная верховная власть. Тот только народ имеет право на независимость, который уже приобрел независимость. Пока этого нет, можно говорить только о желаниях и стремлениях народа, а никак не о праве.
    Но если вопрос о народности устраняется из юридической области, то этим не уничтожается политическое его значение. Как было замечено выше, юридическое начало не есть единственный элемент государства. Когда существующий законный порядок приходит в столкновение с желаниями и стремлениями подчиненного ему народа, то можно спросить: до какой степени этот порядок удовлетворяет государственной цели, то есть общему благу, а с другой стороны, до какой степени эти желания и стремления разумны и способны установить лучший порядок? Здесь оценка будет уже не юридическая, а нравственная и политическая. Из области права вопрос о народности переносится в область политики.
  36. Отношение государства к гражданскому обществу.
    Гражданское общество основано на свободной воле лиц; оно обнимает частные отношения граждан между собой. В него входят и те частные союзы, которые образуются свободным соединением лиц вследствие общения частных интересов. Эти союзы могут быть простыми товариществами, но они могут образовать и юридические лица, или корпорации. Последние, как союзы гражданские, основаны на частном праве; они являются субъектом собственности и договоров. Но чем постояннее союз, тем более он способен получить государственное значение и сделаться органом государственных целей. В этой области гражданские начала и государственные проникают друг в друга.
    И в остальных своих сферах гражданское общество подчиняется государству. Отдельные лица, находящиеся между собой в частных отношениях и вступающие в частные союзы, могут жить совместно не иначе, как под общими нормами права, определяющими и охраняющими совместную их свободу. Эти нормы не должны находиться в зависимости от частной воли людей, они устанавливаются именно вследствие нравственной необходимости подчинить частную волю общему закону. Только через это свобода становится правом. В юридическом порядке осуществляется высшая идея правды, а потому он должен выражать высший закон, владычествующий над всеми частными лицами. Следовательно, по самому существу своему, этот закон должен устанавливаться властью, независимой от частного произвола, то есть представляющей общество как единое целое, господствующее над частями. А такая власть есть именно государственная. В гражданских союзах самая власть носит на себе частный характер, вотчинный и договорный, а потому она не соответствует требованиям права. Она не в состоянии утвердить юридический порядок на высшем начале правды, сделав его равным для всех. В отсутствии высшей воли, господствующей над людьми, право подчиняется частным отношениям: сильный покоряет слабого; естественное неравенство людей берет верх над требованиями правды и переходит в неравенство юридическое. Предоставленное себе, гражданское общество противоречит собственному основному началу – свободе лиц. Если, с одной стороны, оно эту свободу расширяет до произвола, то с другой стороны, оно этому произволу подчиняет слабейшие лица. Между тем высшее начало правды должно быть соблюдено и в гражданском обществе, а для того чтобы это совершилось, оно должно быть поставлено под охрану высшей власти, безусловно владычествующей над лицами. Следовательно, из самого существа гражданского союза вытекает необходимость подчинения его союзу государственному. В чем же состоит это подчинение?
    Во-первых, очевидно, что нормы права, как абсолютно обязательные, должны устанавливаться государством. Обычай, как физиологическое выражение общественного сознания права, составляет естественную принадлежность физиологических союзов. Он господствует на первоначальных ступенях человеческого общежития, где из самой природы человека органически развиваются духовные его отправления, как-то: язык, верования, право. В высших союзах, обычай сохраняет свою силу только вследствие признания верховной властью и ее органами. Вообще же он заменяется законом и судебной практикой. Физиологическое развитие права уступает место развитию разумному. Норма права, как прямое выражение верховной воли государства, есть закон.
    Во-вторых, если общие нормы права устанавливаются государством, то действительные права, принадлежащие тому или другому лицу, приобретаются и отчуждаются частными актами, совершаемыми законным порядком. Здесь область, в которой господствует свободная воля лиц. Здесь лежит и предел государственной деятельности; а потому вторжение государства в эту область есть деспотизм, то есть злоупотребление права. Так, например, если бы государство установило себя всеобщим наследником, как требовали сенсимонисты, оно поступило бы деспотически. Наследство есть частный способ передачи имущества; оно действует в частной сфере, а потому государство может только определять общие нормы наследственного права; в отдельные акты оно вмешиваться не должно. Здесь еще раз оказывается вся несовместность социализма и коммунизма с истинным значением человеческих союзов и с теми границами, которые, по самой их природе, существуют между деятельностью общественной власти и свободой лиц. Уничтожая частные способы приобретения и отчуждения имущественных прав, коммунизм уничтожает гражданский союз в пользу государственного, то есть водворяет полнейший деспотизм.
    Столь же мало государство должно вмешиваться и в область договоров. И здесь ему принадлежит только установление формальных условий, ограждающих свободную волю лиц от насилия и обмана; самое же содержание договоров есть дело частного соглашения. Вторжение государства в эту область уничтожает свободу лица в том, что составляет необходимую и законную сферу личной воли. Это – водворение деспотизма, равно противоречащее существу государства и существу гражданского общества. Отступление от этого начала допускается только там, где лицо, по своему физическому положению, не в состоянии само себя ограждать. Таковы малолетние и безумные. Они ставятся под частную опеку, однако под контролем государства. Сюда же в некоторых отношениях принадлежат и женщины, как слабейшие. Отсюда, например, законы, ограничивающие работу женщин и детей на фабриках. Но опека над взрослыми мужчинами не имеет никакого оправдания в здравой теории. Всего менее она допустима там, где эти же мужчины облекаются политическими правами, то есть признаются полноправными гражданами. Это одно из тех противоречий, которые обнаруживают полную путаницу понятий. Введение всеобщего права голоса и, рядом с этим, требование закона, устаноавливающего восьмичасовой рабочий день, есть юридическая и политическая несообразность. Со стороны государственных людей оно объясняется только желанием угодить массе, которой, разумеется, приятно работать меньше, получая ту же плату.
    Предоставляя частные соглашения свободной воле лиц, государство определяет способы узаконения частных сделок, а в случае спора, ему принадлежит суд. Столкновения разрешаются приложением общей нормы к частному случаю. Таким образом, не вступаясь в частные отношения собственности и договоров, государство остается верховным блюстителем права. Этим ограждается самостоятельность гражданского общества, составляющего первую и необходимую область человеческой свободы. Где нет гражданской свободы, там всякая свобода обращается в призрак.
    Однако, в-третьих, эта самостоятельность не безусловная. Государство и гражданское общество не составляют две области, разграниченные резко определенной межой, так что ни одно не властно переходить за пределы другого. Они представляют две стороны одного и того же народного союза: государство в определении единства, как цельный организм, подчиняющий себе части, гражданское общество в определении множества, как совокупность частных отношений свободных лиц. Они пребывают совместно, а потому неизбежно соприкасаются многими точками и приходят в столкновение друг с другом. Если бы все значение государства ограничивалось охранением права, оно могло бы, ни во что не вмешиваясь, соблюдать только верховный надзор над общественной жизнью, разрешая столкновения прав и наказывая нарушения предписанных норм. Но как всецелый союз народа, государство есть общение всех его интересов. Общие же интересы и общие цели находятся в связи с частными. Отсюда новое отношение гражданского общества к государству. Оно определяется законом, подчиняющим лица союзу и частные цели общественным. В силу этого закона, при столкновении частных целей с общими, первые должны уступать последним. Отсюда ограничения частных прав во имя государственной пользы.
    Эти ограничения могут касаться как лиц, так и собственности. В силу этого начала государство имеет право ограничивать деятельность частных лиц в видах общественной пользы. На этом основано множество полицейских постановлений, воспрещающих известные действия или устанавливающих для них определенные условия. Государство может наложить на граждан и личные повинности для общественной пользы. Что касается до собственности, то мы видели уже, что при столкновении верховного территориального права с частной собственностью последняя должна уступать первому. Отсюда подати, повинности, регалии, экспроприация.
    Так как цели, потребности и интересы государства разнообразны и изменчивы, то и столкновения их с частными правами разнообразны и изменчивы. Точно определенной границы здесь быть не может. Это живые отношения, которые разрешаются не иначе, как усмотрением. Решение может принадлежать только государству, ибо оно имеет верховную власть над гражданским обществом. Государство решает, что ему нужно; частные же люди безусловно обязаны повиноваться верховному приговору. Это вытекает из самого существа государства. В самых демократических республиках не может быть иначе. Однако, с другой стороны, система полицейских мер может сделаться до такой степени стеснительной, что свобода граждан опять обратится в призрак. Поэтому самый закон устанавливает гарантии для лица, обеспечивая его от произвола. Совокупность этих гарантий мы увидим ниже, в отделе о правах граждан.
    Таково, в основных чертах, отношение государства к гражданскому обществу, вытекающее из существа обоих союзов. Однако это отношение, господствующее в новое время, установилось не вдруг. Оно составляет результат всемирно-исторического процесса. На первых ступенях человеческого развития различные союзы – патриархальный, гражданский, церковный и государственный – еще не разделяются; человеческое общежитие находится в слитном состоянии. Вследствие этого, в древности государство в значительной степени охватывало собой и область гражданских отношений. Так, почти везде, при первоначальном поселении племен, каждому роду назначался земельный участок, равный с другими, и нередко государственные законы освящали этот первобытный порядок как постоянную норму. Такое же подчинение гражданских отношений государственным целям мы находим и в господствовавшей в классических государствах системе повинностей и в законах о долгах. Из тех же воззрений вытекло и общение имуществ в государстве Платона. Но именно это поглощение частных интересов государственным было одной из главных причин падения древних республик, они разложились вторжением частных интересов, которым не было места в их строении. Разрушение древних государств представляет исторический процесс постепенного выделения гражданского общества, которое наконец, сбросив с себя государственное иго, в средние века явилось не только самостоятельным, но и верховным светским союзом. Частное право господствовало во всех общественных отношениях. Но такое верховенство, в свою очередь, противоречило существу гражданского общества, а потому оно, силой нового исторического процесса, опять подчиняется государству, сохраняя, однако, относительную самостоятельность. Политический союз, как представитель совокупных интересов, мало-по-малу выделяется из гражданского, предоставляя последнему область частных отношений и частных интересов. Эта самостоятельность гражданского общества составляет, таким образом, плод всемирно-исторического развития человечества; это – завоевание, совершенное свободой лица у владычествующего над ним союза, а потому оно должно остаться вечным достоянием человечества. Всеобщая гражданская свобода, то есть свобода лица, собственности и договоров, составляет коренное начало нового мира, в отличие от древности и средних веков. Об эту личную свободу, вытекающую из самой природы человека и составляющую неотъемлемое его достояние, сокрушатся все несбыточные утопии социалистов, приложимые только к временам первобытной дикости.
  37. Отношение государства к церкви.
    Церковь есть союз верующих, то есть союз религиозный. Главная цель ее заключается в установлении отношений человека к Богу. Как разумное существо, человек не ограничивается познанием частных, окружающих его предметов. Разум его неудержимо стремится к познанию вечных, верховных начал бытия, от которых все исходит и к которым все возвращается. Человек от созерцания мира возвышается к познанию Божества, и это познание имеет для него значение не только теоретическое, но и практическое. Отсюда он выводит понятия о собственных своих отношениях к миру и к другим людям; отсюда он черпает правила своей жизни, то есть нравственный закон. Охватывая таким образом все нравственное существо человека, понятие о Божестве не остается отвлеченным началом познания, но становится живым чувством – верой. Отношение к Богу является живым поклонением, а проистекающее отсюда отношение к другим людям – живым общением веры и любви. Во имя общей веры, составляющей средоточие всей их нравственной жизни, люди соединяются для общего поклонения Божеству и для взаимного поддержания в правилах нравственности. Этот союз и есть церковь. К единомыслию веры здесь присоединяется связь нравственная, общий нравственный закон, обязательный для воли. Отсюда живое практическое единство союза. Где есть нравственный закон, там есть начало, владычествующее над волей, а потому есть власть и подчинение; есть и общая цель – приведение человека к Богу. Таким образом, в церкви находятся все элементы общественного союза; но главный элемент, который делает из нее практический союз, есть нравственный закон.
    Мы видели, что нравственный закон входит, как составной элемент, и в государство. В чем же состоит различие обоих союзов?
    Оно заключается в том, что в государстве к нравственному началу присоединяется юридическое. Мы видели, что государственное право исходит из понятия о цельном союзе, подчиняющем себе лица, а гражданское право – из существа лица, обладающего свободной волей; церковный же союз весь основан на нравственно-религиозном учении, обязательном для совести верующих, но отнюдь не принудительном. Принадлежность гражданина к государственному союзу основана на юридическом отношении его к государству, как члена к целому; принадлежность же члена церкви к религиозному союзу основана единственно на вере и любви, то есть на свободном отношении совести к нравственно религиозному учению. Государство есть союз принудительный, церковь – союз свободный. Поэтому и средства, употребляемые церковной властью, суть средства нравственные. Сильнейшее наказание состоит в отлучении от церкви. Всякое иное отношение есть злоупотребление власти.
    Философское основание этого различия заключается в том, что государство обнимает собой всего человека, как физического, так и нравственного, в его отношениях к цельному союзу; а физический человек подлежит принуждению. Церковь, напротив, касается только нравственного, внутреннего человека, который, по существу своему, принуждению не подлежит. Церковь обращается к религиозному чувству, а потому держится началом личным, субъективным. Каковы бы ни были объективные основы, на которых зиждется церковный союз, подчинение ему зависит исключительно от совести человека.
    Тем не менее, церковь, как внешний общественный союз, существующий в государстве, получает и юридическое устройство, а с тем вместе становится в юридические отношения к государству. Как единый, цельный союз, она образует нравственное лицо, или корпорацию, которая получает известное место в ряду других. Для своего существования она нуждается в материальных средствах и в качестве нравственного лица становится субъектом гражданских прав и обязанностей. Кроме того, церковь удовлетворяет одной из самых существенных потребностей общества; а так как государство обнимает, в своей верховной цели, все общественные интересы, то церковь не может оставаться ему чуждой. Наконец, церковь является хранительницей нравственного закона, составляющего один из основных элементов самого государства, а потому связь между обоими союзами должна быть самая тесная.
    В чем же состоят взаимные их отношения?
    Прежде всего, как союзы, основанные на разных началах, они друг от друга независимы. Однако история представляет многочисленные примеры их слияния. Весь древний мир строился на этом начале. Это слияние может быть двоякое: или государство подчиняется церкви, или, наоборот, оно подчиняет себе церковь. В первом случае государство основывается на религиозном учении. Такое политическое устройство называется теократией. На Востоке оно до сих пор составляет всеобщее явление. Но теократия противоречит существу как государства, так и церкви. Она может держаться только уничтожением свободы совести, то есть самой нравственной природы человека. В теократии религиозное учение становится не только нравственно обязательным для верующих, но и принудительным для граждан. Этим уничтожается самостоятельность государства, которое даже в собственно ему принадлежащей юридической области подчиняется церковной власти и само должно вступать в непринадлежащую ему область внутреннего человека. Как скоро признается свобода совести, как скоро допускается возможность существования различных вероисповеданий между гражданами, так государство необходимо должно получить самостоятельное значение. Заключая в себе людей различных вероисповеданий, которые все одинаково ему подвластны, оно должно искать иного основания для подданства, нежели религиозное учение. Иначе власть его будет нравственно обязательна только для одного разряда подданных, а для других она будет основана единственно на внешней силе. Даже и для первых она будет обязательна лишь настолько, насколько они веруют в церковное учение; вера же есть дело личной совести. Следовательно, государственное подданство будет основано на субъективном чувстве, чего допустить нельзя. Таким образом, основать государственную власть на религиозном учении значит подкапывать самые основания государства.
    Но если государство должно быть независимо от церкви, то и церковь, с своей стороны, должна быть независима от государства. Иначе совесть верующих будет подчинена внешней принудительной власти, во имя государственной цели, что противоречит ее существу и уничтожает нравственную природу человека. На Востоке мы видели господство теократии; в классических государствах мы также видим слияние религиозного союза с государственным; но здесь первый подчиняется последнему. Государство требует поклонения своим богам и допускает чужие религии лишь настолько, насколько они совмещаются с его собственной. Это подчинение явно высказалось в борьбе языческого государства с христианством. Существенный смысл этой борьбы заключается в выделении религиозного союза из политического. Независимость церкви разлагала древнее государство, которое всеми силами стремилось этому противодействовать, но должно было оказаться бессильным против нравственных требований человека. Христианское учение в первый раз создало церковь, как союз самостоятельный, основанный на чисто нравственно-религиозном начале. В этом состоит всемирно-историческое значение христианства в общественной сфере. Здесь впервые свободная совесть человека нашла себе область, собственно ей принадлежащую, куда она могла уходить от принудительной общественной силы. Поэтому она так упорно отстаивала свои права против римских императоров. Утверждение церкви, как независимого союза, составляет вечное достояние человечества, приобретенное кровью христианских мучеников.
    Однако нормальное отношение обоих союзов установилось не вдруг. Государство, разлагаемое с одной стороны гражданским обществом, с другой стороны – церковью, исчезло. Средневековый мир разделился на две половины, управляемые противоположными началами: светская область – частным правом, духовная – нравственно-религиозным учением. Над ними не было высшего союза, устанавливающего единство. Вследствие этого церковь получила полную независимость, не только как нравственный союз, но и как юридическая корпорация. Самостоятельность суда и управления, привилегированные имущества, свобода от общественных тяжестей, все пало ей на долю. Она получила в свое ведомство множество светских дел, по связи их с делами духовными. Она сделала светскую власть своим орудием в преследовании иноверцев. Папы заявили даже притязание на верховное владычество в светской области, во имя нравственного закона и религиозных целей. Но все это было возможно только при разложении государства. Как скоро, с эпохой Возрождения, начался новый исторический процесс и восстановленное государство стало сводить к единству противоположные элементы общественной жизни, так эта внешняя независимость церкви должна была исчезнуть. Оставаясь независимой как нравственно-религиозный союз, церковь, как юридическая корпорация, входит в состав государства и наравне с другими нравственными и физическими лицами подчиняется государственной власти.
    Положение ее в государстве, как юридического лица, может быть двоякое: частное или публичное. Как субъект гражданских прав и обязанностей, церковь становится наряду с другими частными союзами, образующими юридические лица. Как публичное лицо, она соответствует известным государственным целям и занимает в государстве известное положение. Какими нормами права определяются те и другие отношения, мы увидим в изложении прав, присвоенных корпорациям.
    Но каково бы ни было корпоративное положение церкви, государство не может вмешиваться в ее внутреннее устройство. Нормы, определяющие отношение союза к членам, устанавливаются религиозным учением, а не государственной властью. Это отношение совершенно противоположное тому, которое мы видели выше относительно гражданского общества. Там государство устанавливает общие нормы права, предоставляя свободе лиц частные юридические действия, имеющие целью приобретение и отчуждение прав. Здесь, напротив, государство в общие нормы вмешиваться не может, ибо нравственно-религиозное учение от него независимо; но оно определяет права церкви как юридического лица, и может контролировать юридические его действия. Устройство церкви не подлежит ведению государства, насколько оно вытекает из религиозного учения, и напротив, состоит от него в зависимости, насколько оно определяется юридическими нормами, различие весьма тонкое, которое понимается различно в разных странах и при разных обстоятельствах, и которое ведет ко множеству разнообразных сочетаний, существующих в действительной жизни. О них будет речь ниже.
    ГЛАВА VIII. ПРОИСХОЖДЕНИЕ И РАЗРУШЕНИЕ ГОСУДАРСТВ.
    Рассмотревши существо государства и вытекающие из него юридические начала и отношения, мы должны посмотреть, как эта идея переходит в действительность. Этот вопрос можно обсуждать с разных сторон. Здесь имеется ввиду только юридическая точка зрения.
    Теории происхождения государств весьма различны. Того, что сказано в предыдущем, достаточно будет для их выяснения.
  38. Существует теория, которая производит государство из семейства. Государство, по этому воззрению, не что иное, как разросшееся семейство. Государственная власть является наследницей власти патриархальной, получившей свои права от естественного порядка, установленного природой или Богом. Некоторые последователи того учения, соединяя его с христианским откровением, производили даже царскую власть от власти, непосредственно данной Богом Адаму над всем его потомством. Таково было в XVII веке учение Фильмера.
    Вся эта теория построена на неверном основании. Государство не есть только разросшееся семейство; это совершенно другого рода союз. Поэтому и государственная власть имеет иные свойства, нежели семейная. Последняя есть власть частная, которой человек не обязан повиноваться безусловно. Права отца семейства над женой и детьми ограничены. Взрослый сын становится самостоятельным и основывает свое собственное семейство. В первобытные времена кровная связь заменяла собой все остальные, а потому патриархальная власть заменяла государственную. Но человек, по своей духовной природе, отрешается от этой первоначальной физиологической основы и вступает в новые союзы, из которых высший есть государство. Последнее может выработаться, между прочим, из кровного союза, но начала, вытекающие из кровной связи, должны вследствие этого измениться. Сюда присоединяются другие, высшие элементы.
  39. Другая теория основывает государство на частном праве. Это – теория вотчинная; мы находим ее у Галлера. В силу естественного закона, слабый подчиняется сильному или отдает себя под его покровительство. Рядом частных договоров и подчинений, вокруг могущественного лица или корпорации, образуется союз, имеющий в нем свое средоточие. Власть является здесь собственностью властителя, который располагает ею по своему изволению.
    Эта теория основана на смешении государства с гражданским обществом. Отношение сильного к слабому есть отношение частное. Ряд сделок и подчинений, посредством которых образуется союз, представляет только сумму частных отношений. Общественное начало, составляющее существо государства, здесь отсутствует. Это учение дает нам только исторический способ постепенного образования государственного союза из частных отношений; но для того чтобы подобный союз сделался государством, необходимо опять, чтобы к этому присоединилось высшее сознание государственных начал и сообразное с идеей государства юридическое устройство. Первое требование в таком устройстве заключается в том, чтобы власть считалась должностью, а не собственностью.
  40. Третья теория основывает государство на договоре. Это – воззрение самое распространенное. Мы находим его у Гроция, Гоббеса, Руссо, у Канта, у Фихте, за которыми следует множество других мыслителей. До сих пор еще можно встретить его следы. Поэтому на нем нельзя не остановиться.
    Нет сомнения, что сборище людей, не связанных никакими учреждениями, может поселиться на новом месте и общим согласием соединиться в политическое тело и установить государственное устройство. Примеры тому представляют новые колонии. Так, английские пуритане, при первом поселении в Северной Америке, сделали следующее постановление:
    Мы, нижеподписавшиеся, которые для славы Божией, для развития христианской веры и для чести нашего отечества предприняли основать первую колонию на этих отдаленных берегах, постановляем настоящим актом, по взаимному торжественному соглашению и перед Богом, устроиться в политическое тело, с целью управляться и работать для исполнения наших целей, и в силу этого договора, мы соглашаемся издавать законы, акты и предписания, и учредить, смотря по надобности, общественные власти, которым мы обещаем подчинение и послушание.
    Вопрос заключается в том, насколько подобный акт можно назвать договором. Чтобы решить его, мы должны сравнить существо этого акта со свойствами договоров, которыми образуются частные товарищества.
    Во-первых, заключение договора совершенно зависит от свободной воли лиц. Никто не может быть принужден к вступлению в договор. Здесь, напротив, существует обязанность вступить в юридический союз. Люди не могут жить вместе в бесправном состоянии; это противоречит нравственной природе человека. Естественный закон обязывает его блюсти вечные законы правды, уважать чужие права, а потому подчиняться общественной власти, охраняющей юридический порядок. В силу этого начала, несогласные могут быть принуждены или подчиниться установленной власти или образовать отдельный союз. Это принуждение совершается во имя естественного закона, который они отказываются исполнить.
    Во-вторых, форма договора также вытекает из свободной воли лиц. В нем необходимы участие и согласие всех тех, на кого распространяются его сила и действие. Без единогласия договор не может состояться. Здесь же форма акта определяется идеей политического союза. В нем участвуют только те, которые по своей природе способны быть представителями государственных начал, и решение их обязательно для остальных. Поэтому исключаются женщины, которые участвуют в гражданских договорах. Поэтому не требуется и единогласие; как сказано выше, несогласные могут быть принуждены подчиниться общей власти или образовать отдельный союз. Говоря о политических правах, мы заметили, что большинство не имеет права принуждать меньшинство иначе, как в силу высшего, связующего их закона. При возникновении государств, за недостатком положительного закона, может действовать только закон естественный. Но последний не обязывает человека вступить в тот или другой союз. Поэтому у меньшинства не может быть отнято право образовать отдельное юридическое общество, лишь бы оно было совместно с правами других.
    В-третьих, содержание договора тоже определяется свободною волей лиц, причем условия могут быть весьма разнообразны. Здесь, напротив, каковы бы ни были разности в частностях, существенное содержание договора определяется идеею политического союза. В этом отношении, акт, которым устанавливается государство, имеет сходство с брачным договором. Последним также устанавливается союз, вытекающий из самой природы человека, а потому условия его определяются не волей лиц, а идеей союза. Нельзя, например, заключить брак на известный срок, ибо это противоречит идее брака. Такой союз есть не брак, а конкубинат. Точно так же из идеи государства вытекают условия, которые противоречат понятию о договоре. Они выясняются следующими пунктами.
    В-четвертых, договор, исходя из свободной воли лиц, оставляет лица свободными и самостоятельными; они связываются только взаимными правами и обязанностями. Договор о рабстве не есть, в сущности, договор; это – акт подчинения отдельному лицу, вследствие чего, с высшим развитием права, он воспрещается не только нравственным, но и юридическим законом. Но политический союз требует именно такого безусловного подчинения целому. Полное отчуждение свободы в гражданской области составляет единственное содержание так называемого общественного договора. Заслуга Руссо состоит в том, что он это понял. Но он хотел соединить безусловное повиновение государству с первоначальной свободой лиц, а это невозможно. Отсюда все его противоречия и несообразности.
    В-пятых, договор, касающийся личных, а не имущественных отношений, обязателен только для лиц, его заключающих; он не распространяется на потомство. Отдача себя в потомственное рабство еще менее допустимо, нежели личная кабала. Вследствие этого, последователи теории договора логически выводили, что договор должен возобновляться беспрестанно, с каждым новым поколением. Но это противоречит существу государственного союза, который представляет народное единство не только в данную минуту, но и во все следующие друг за другом времена. Поэтому акт, которым образуется государство, заключается на вечные времена и обязателен для всех последующих поколений. Родясь и живя в государственном союзе, человек тем самым уже становится его членом и принимает на себя все сопряженные с этим обязанности.
    Из всего этого ясно, что если в этом акте первоначальное соглашение, так же как в договоре, истекает из свободной воли лиц, то устанавливаемые им отношения не суть договорные. Это не отношения самостоятельных воль, связанных взаимными правами и обязанностями, а единение воль, подчиняющее отдельные лица целому. Поэтому и самый акт, по своему содержанию, является не договором отдельных лиц между собой, а постановлением соединенных воль, которые, образуя единое самостоятельное целое, определяемое идеей государства, составляют народ, облеченный верховной властью. Существо этого постановления мы разберем ниже; здесь нужно было только указать отличие его от договора.
  41. Четвертая теория происхождения государства есть теория теократическая. Государство представляется установлением божественным. Здесь надобно различить две школы: одна выводит божественное установление из естественного закона, другая – из известного религиозного учения.
    Что касается до первой, то она подрывается тем, что она не может указать непосредственного действия Божества в устроении политических союзов, а потому принуждена прибегать к чисто человеческим началам, из которых делается уже заключение о воле Божией. Так, например, некоторые писатели утверждали, что Бог первоначально вручает власть народу, который затем уже переносит ее на те или другие лица по своему изволению; следовательно, народовластие признается единственным правомерным устройством по естественному закону. Другие видят волю Божию в покорении слабых сильными. Можно думать, что и соединение слабых для защиты против сильных точно так же входит в намерения Провидения. Во всяком случае, так как Бог непосредственно не вмешивается в дела человеческие, то и происхождение государств не может быть основано на этом начале.
    Несравненно значительнее другая теократическая теория, которая производит государство из непосредственного божественного откровения, выраженного в известном религиозном учении. Эта теория занимает важное место в истории человечества. На ней созидалось множество государств. Она не только содействовала развитию государственного сознания в народах, но можно сказать, что она воспитала это сознание. Философское понятие о государстве приходит поздно. Человеку, который руководится более представлениями и чувством, нежели мыслью, нужно, чтобы закон являлся ему как предписании свыше. Тогда только он постигает его непреложность. Государство, как высший порядок, владычествующий над лицами, будет ему непонятно, если оно не представляется ему божественным установлением. А в этом состоянии находится огромное большинство человеческого рода и большая часть граждан в каждом государстве. Поэтому эта теория служит значительным практическим пособием для утверждения государственной власти.
    Однако, оставляя даже в стороне истину разнообразных учений, на которых строятся теократические государства, на этой теории нельзя остановиться. Она имеет значение только для верующих в данное учение; следовательно, она может объяснить только происхождение государств, в которых оно господствует. Но в мире возникают и существуют множество других государств, в которых господствуют совершенно другие учения, или которые даже вовсе не основаны на каком-либо религиозном учении. Все они остаются необъясненными. На них эта теория не распространяется, ибо она имеет значение положительное, а не философское; она исходит от данного ограниченного факта, а не от общего закона. Существо государства во всяком случае остается здесь в стороне; оно извне получает свое значение.
    Таким образом, все эти учения оказываются недостаточными. Но каждое из них содержит в себе известную долю истины, и это может служить основанием для вывода правильной теории, объясняющей все явления. Вглядываясь в историю и точно определив понятие о государстве, нетрудно обозначить ее черты. Первоначально государства образуются или из других союзов, или свободным актом человеческой воли. Кроме того, государства могут образоваться из других государств. Первые способы можно назвать первоначальными, вторые – производными.
    Что же нужно для того, чтобы государство образовалось из других союзов? Нужно, чтобы власть – патриархальная, гражданская или религиозная – превратилась в государственную. А это совершается развитием политического сознания, возникновением идеи государства, в силу которой существующая законная власть устанавливает организацию, сообразную с этою идеей, и тем самым становится государственной. Возникновение же идеи государства может произойти: 1) вследствие завоевания: владычество над покоренными может развить высшее сознание власти; 2) вследствие религиозного учения. Так, учение христианской церкви о происхождении всякой власти от Бога значительно содействовало развитию государственных понятий. В других религиях, где связь между государством и церковью еще теснее, новое религиозное учение непосредственно переходит в государственное устройство. Пример представляют магометанские государства. Иногда это сопровождается и завоеванием. 3) Государственная идея возникает вследствие постепенного развития общественной жизни и ее потребностей. Так произошли новые государства из средневекового порядка. Формы частного права мало-по малу сменялись государственными, и долго еще сохранялось смешение тех и других. И тут дело не обходится без борьбы: новые идеи встречают отпор в старых правах. Но государство, как высшее начало, должно окончательно победить.
    Таким образом, во всех этих способах, законная власть, патриархальная, гражданская или религиозная, устанавливает новый порядок во имя высшей идеи.
    Но есть и другой способ происхождения государств, способ, который можно назвать свободным. Он состоит в том, что в неустроенном обществе, актом народной воли, возникает государственная власть. Это бывает, когда люди, отрешившись от прежних связей, никому не подчиненные, образуют из себя государство. Пример мы видели выше, при поселении колоний на новую почву. То же самое происходит при отпадении областей от существующего государства, когда отторгающаяся область не имеет самостоятельного государственного устройства. Мы не входим здесь в разбор оснований отпадения; вопрос состоит в том: каким юридическим способом возникает новое государство, когда нет предшествующего устройства, на которое оно может опираться?
    Надобно заметить, что и в этом случае элементы не совершенно первоначальные. Люди, которые образуют новое государство, не упали с неба. Если у них нет даже правильной организации, все же они вышли из данных отношений и носят в себе сознание этих отношений, хотя и разорвали юридическую связь с своим прошлым. Это разлитое в народе политическое сознание и служит исходной точкой для образования нового государства. Из него вытекает воля составить единое целое. Эта общая воля составляет источник права. Выражение ее должно совершаться сообразно с идеей государства. Если нет положительных законов, определяющих право выбора и устройство власти, то остается руководствоваться законом естественным. Поэтому к участию в решении должны быть призваны все естественно способные к политической деятельности, то есть взрослые мужчины. Большинство должно иметь решающий голос, обязательный для всех; иначе не образуется единая воля. Составленное таким образом собрание есть уже государственная власть, имеющая право повелевать и устанавливать законы, обязательные для потомства.
    Таким образом, свободное образование государств совершается актом народной воли, которая, за отсутствием положительного закона, основывается на законе естественном. В предыдущих способах, государственное сознание вытекало из существующей власти; здесь, напротив, государственное сознание возникает в отдельных лицах, которые, соединяясь, образуют верховную власть и устанавливают закон. Но можно сказать, что последний способ происхождения государств составляет исключение. В обыкновенном порядке, государства образуются постепенно или разом, но применяясь уже к данным жизненным формам. Разорвать все связи с прошедшим и установить совершенно новый порядок может быть только делом людей, находящихся в исключительном положении. Замечу, что здесь вопрос идет об образовании новых государств, а не о перемене правлений.
    Переходим к способам производным. Они состоят -либо в соединении нескольких самостоятельных государств в одно целое, -либо в разделении государства вследствие отпадения той или другой части. Примеры того и другого представляют Соединенные Штаты, которые отпали от Англии и образовали новый единый союз.
    Когда соединение совершается по добровольному согласию, то здесь возникает вопрос: что это за акт, договор или постановление? По форме он более приближается к договору, нежели когда соединяются отдельные лица. Каждое государство составляет уже самостоятельное, державное целое, руководимое началами права; обязанности соединяться нет никакой. Поэтому здесь большинство не может обязывать меньшинство. Для того чтобы акт состоялся, необходимо единогласие, что и было в Соединенных Штатах. В продолжение нескольких лет один штат за другим примыкал к союзу. Несмотря на то, если происходит полное слияние соединяющихся государств, акт соединения нельзя назвать иначе как постановлением, а выражение согласия отдельными членами – актами подчинения. Дело в том, что в договорах каждая сторона остается самостоятельною и сохраняет свою отдельную волю; здесь же части отказываются от своей самостоятельности и образуется единая воля, постановляющая общее решение. Вопрос становится затруднительным, только когда члены не вполне подчиняются союзной власти, а сохраняют известную степень самостоятельности, что и было в Соединенных Штатах. Можно сказать, что здесь вопрос юридически не разрешим. Поэтому в юриспруденции Соединенных Штатов .постоянно существовали две противоположные теории. Одни утверждали, что союзный акт есть постановление, ссылаясь при этом на собственные слова федеральной конституции, где сказано: «Народ Соединенных Штатов постановляет»; другая партия, напротив, опираясь на самостоятельность штатов и на добровольно выраженное ими согласие на вступление в союз, стояла на том, что союзный акт есть не более как договор. Отсюда южные штаты выводили право свободного выхода из союза, как скоро они считали дальнейшее пребывание в нем несогласным с своими интересами. Вопрос разрешился войной и победой северных штатов над южными. Добровольное согласие уступило место насильственному подчинению.
    Право государств соединяться в одно целое ограничивается международными отношениями, существующими трактатами и интересами других держав. Усиление одного государства на счет других не есть только собственное его дело; оно изменяет отношение сил в международном союзе, а потому составляет дело общее. Поэтому, для окончательного утверждения вновь образовавшегося государства, необходимо признание других. Какими началами руководствуются тут правительства, какую силу имеют трактаты и каким образом они могут изменяться действительными фактами и согласием держав – все это вопросы, которые выходят из области государственного права и относятся к праву международному. Они составляют один из живейших интересов современной эпохи и обсуждаются с весьма различных точек зрения.
    Кроме свободного соединения государств есть и соединение насильственное, путем завоевания. Это один из самых обыкновенных способов образования новых государств или увеличения старых. На чем же основана юридическая его сила?
    Она заключается в державном праве государства. Как державный союз, не имеющий над собой высшей власти, государство имеет право войны и мира; а война влечет за собой покорение других. Сила не может быть источником права для частного лица, ибо это – беззаконие; но употребление силы правомерно для державного союза, который представляет высшее принудительное начало и сам себе дает закон, а потому здесь оно может быть основанием права. При этом нет возможности юридически различать войну справедливую и несправедливую, как пытался делать Гуго Гроций, который правомерность завоевания основывал на справедливой войне. В международных отношениях нет высшего органа, постановляющего приговоры о правомерности; судьей своих требований остается самодержавное государство. Право войны принадлежит ему безусловно. Оно находит себе предел только в отношениях к другим державам. И здесь право силы получает юридическое освящение признанием других государств. Что касается до предъявляемого в новейшее время требования согласия покоряемых, то пока оно остается лишь смутным чаянием, не имеющим юридического значения. От победителя зависит опираться лишь на собственную свою мощь или оказать уважение свободе, признав права побежденных.
    Наконец, новые государства образуются распадением старых. Это приводит нас к вопросу о разрушении государств.
    Государства разрушаются либо действием внешних сил, либо внутренним распадением. Первое совершается обыкновенно войной, в силу международного права, как уже объяснено выше. Если война ведется между организованными государствами, то разрушенное государство становится частью другого или нескольких других. Но иногда и без войны происходит разделение слабого государства могущественными соседями, что мы видим на примере Польши. Тут уже действует голое право силы, которое узаконяется международными отношениями. Наконец, если государство разрушается вторжением диких народов, то разрушение его окончательное. Так пала Римская Империя.
    Внутреннее распадение также почти всегда составляет для государства насильственное событие. Как вечный общественный организм, государство, по юридическому существу своему, неделимо. Когда мы встречаем деление владений между детьми умирающего князя, как это делалось в средние века, то это означает господство частного права. Так делятся вотчины, а не государства. Однако в истории бывали примеры подобного разделения настоящих государств. Вследствие завоеваний может образоваться искусственное тело, которого части трудно удержать вместе. Так Феодосий Великий разделил Римскую Империю между двумя сыновьями, Аркадием и Гонорием. Подобный пример представляет в новое время разделение Бразилии и Португалии. Государства могут делиться и актом воли народной, чему примеры представляет дарование самостоятельного политического устройства колониям. В Англии это дело обычное. В настоящее время идет вопрос об отделении Ирландии от Великобритании законодательным актом, дарующим Ирландии полное внутреннее самоуправление, следовательно возводящим ее относительно внутренних дел на степень самостоятельного государства. Но вообще, подобные примеры составляют исключение. Обыкновенно внутреннее распадение государств совершается насильственным отторжением частей.
    Здесь возникает вопрос: имеет ли какая-нибудь часть государства право отказать в повиновении целому?
    Надобно при этом различать два случая: когда отторгающаяся область составляет уже самостоятельное целое, только в некоторых отношениях подчиненное другому, или когда она вполне входит в состав общего союза.
    В первом случае права владычествующего государства ограничены. Оно не может требовать безусловного повиновения. Следовательно, при нарушении прав подчиненной страны последняя может законным образом объявить союз расторгнутым. Это именно и произошло при отторжении Соединенных Штатов от Англии. Английское правительство наложило на колонию незаконный налог, и Соединенные Штаты воспользовались этим, чтоб объявить себя независимыми.
    Но одно нарушение интересов не оправдывает юридически отторжения. Подчиненное политическое тело не может быть единственным судьей своих интересов. Единение состоит именно в том, что интерес части подчиняется интересу целого. Область настолько сохраняет самостоятельности, насколько она сохраняет прав. Поэтому, пока права ее не нарушены, она должна подчиняться общей воле. С этой точки зрения попытка отторжения южных штатов Северной Америки не может быть юридически оправдана. Юридический вопрос состоит в том: были ли нарушены конгрессом права южных штатов? На этот вопрос следует отвечать отрицательно. Отмена невольничества только угрожала впереди, а южные штаты схватились за оружие, не дожидаясь положительных постановлений. Война решила вопрос не в их пользу.
    Еще менее можно признать право отторжения за областями, находящимися в полном единении с целым. Отдельная область не имеет державных прав и не может быть судьей собственного дела. Права ее зависят от воли целого. Если бы, например, Рязанская или Нижегородская губерния захотела отторгнуться от России, то нет сомнения, что это было бы противозаконное восстание, которое русское правительство обязано было бы подавить силой. Часть должна подчиняться целому, так же как отдельное лицо должно подчиняться государству.
    Однако и здесь надобно повторить сказанное выше: могут быть случаи, когда отпадение оправдывается, если не юридически, то нравственно и политически. Цель государства – общее благо. Если частные цели должны подчиняться общей государственной цели, то с другой стороны, самая эта общая цель состоит в благосостоянии всех частей. Если же, вместо заботы о благосостоянии подчиненной области, владычествующее государство употребляет свою силу для притеснения, то оно уклоняется от своей цели и нарушает свои обязанности. Хотя юридически угнетенная область не может быть судьей в собственном деле, однако нет сомнения, что могут существовать невыносимые притеснения, при невозможности законного исхода. В таком крайнем случае остается только употребление силы. Это – право нужды, которое оправдывается крайними обстоятельствами. И точно, мы видим, что подобные отторжения не только оправдывались, но и поддерживались великими европейскими державами. Это именно случилось при отторжении Греции от Оттоманской Империи, когда Франция, Англия и Россия содействовали ее освобождению. Подобное отторжение произошло в конце XVI века, когда Голландия освободилась от испанского владычества. В тридцатых годах нынешнего столетия точно так же Бельгия отторглась от Голландии, и Европа узаконила это восстание. В последним случае невыносимых притеснений не было, но самое соединение Бельгии с Голландией было чисто искусственным актом европейской дипломатии, который противоречил стремлениям и интересам участвующих сторон и возбуждал только постоянные неудовольствия.
    Во всяком случае, при подобном отторжении отпадающая область должна доказать возможность самостоятельного существования. Это она может сделать, организовав у себя правительство и отстаивая свою независимость. Через это она фактически становится самостоятельным государством. Затем признание других дает ему юридическое освящение и место в ряду самостоятельных держав.
    КНИГА ВТОРАЯ. ГОСУДАРСТВЕННОЕ УСТРОЙСТВО
    ГЛАВА I. ОБРАЗЫ ПРАВЛЕНИЯ
    Государственное устройство определяется строением верховной власти, которая является владычествующим элементом в государстве. Различное строение верховной власти составляет различие образов правления. Это первый и основной вопрос государственного права. Мы уже коснулись его выше. Здесь мы должны остановиться на нем подробнее. Посмотрим прежде всего, как он решается политическими писателями.
    Древние оставили нам несколько разделений образов правления. Главное принадлежит Аристотелю, за которым следуют Полибий и Цицерон. Оно в существенных чертах признается и доселе.
    Это разделение основано на количестве лиц, которым присваивается верховная власть. В монархии она принадлежит одному, в аристократии – нескольким, в демократии – всем.
    Против этого разделения возражают, что оно опирается на поверхностное количественное различие, которое имеет второстепенное значение и не исчерпывает предмета. Есть монархии, которые нисколько друг на друга не похожи, а между тем они относятся к одному разряду. Но уже Аристотель заметил, что это количественное различие соответствует внутреннему различию элементов государства. Мы видели уже, что монархия выражает единство власти, аристократия – сознание закона, демократия – начало свободы. Мы видели также, что кроме чистых форм, существуют и смешанные, в которых выражается идея государства, представляющая сочетание различных его элементов. Это признавалось уже древними, которые смешанные формы ставили даже выше других.
    Эти смешанные формы, в свою очередь, могут быть разделены на несколько видов. Их может быть столько, сколько возможно различных сочетаний чистых форм. Однако все их можно подвести под две главные категории: 1) Смешение аристократии с демократией мы можем назвать смешанной республикой, или, по примеру Аристотеля, политией. Такое устройство мы находим в древней Греции и в Риме. 2) Монархия может сочетаться с аристократией, с демократией или с обеими вместе. Все эти формы мы назовем ограниченной монархией. Мы встречаем ее уже в древности; но особенное развитие она получила в новом мире, где она сложилась в своеобразную систему учреждений, которая носит название конституционной монархии.
    Кроме трех правильных образов правления, Аристотель принимает еще извращенные. Это разделение основано на различии целей: в одних цель составляет общее благо, в других – частная польза правителей. Извращение монархии есть тирания, извращение аристократии олигархия, демократию же Аристотель признает извращением политии. Полибий, следуя тому же разделению, считает извращением демократии охлократию, название, которое осталось в науке.
    Однако извращенные образы правления нельзя признать особенными формами государственного устройства. Всякое правление может быть хорошо или дурно, смотря по тому, как оно действует; чаще всего оно представляет смесь хороших и дурных качеств. Но пока учреждения остаются те же, пока субъект верховной власти не меняется, образ правления остается тот же. Начала для разделения государственных форм следует искать в различном устройстве верховной власти, а не в том, как она действует, что подлежит самым разнообразным толкованиям, а не дает никакого твердого мерила.
    Поэтому и деспотию нельзя признать за образ правления, отличный от первых трех, несмотря на авторитет писателей, поддерживающих это разделение. В том виде, как оно принимается, деспотия представляет только извращение неограниченной, или чистой монархии; в обеих субъект верховной власти один и тот же. Сами последователи этого разделения не согласны насчет признаков, определяющих это различие. Монтескье, для которого оно составляло выдающуюся черту его учения, полагал его в том, что в монархии существуют посредствующие тела, через которые идет деятельность монарха, а в деспотии правитель не сдерживается ничем. Другие, как Шталь, полагают различие в независимости судебной власти, третьи – в признании прав за подданными; последнее мнение принадлежит Блунчли. Становясь на эту точку зрения, можно сказать вообще, что чистая монархия отличается от деспотии тем, что в первой верховная власть действует путем закона и граждане имеют права, тогда как в последней оба эти элемента уничтожаются перед верховной властью. Но во всяком случае, закон и здесь и там в руках монарха, следовательно, ограничения для него необязательны. Нет деспотического правления, в котором бы не существовало постоянных законов и учреждений и в которых бы подданные не имели прав, хотя эти права могут часто нарушаться. А с другой стороны, история показывает, что и в монархиях с посредствующими телами правители часто действуют произвольно, потому что имеют на то возможность. Следовательно, юридического различия тут нет. Все, что можно сказать – это то, что чем менее монарх действует путем закона и чем менее уважаются права граждан, тем более правление приближается к деспотии.
    В сущности, если под именем деспотии разуметь злоупотребление власти, то она не ограничивается монархической формой. В самых демократических республиках может существовать деспотизм большинства, или господствующей партии, и этот деспотизм гораздо ужаснее всякого монархического гнета, ибо он чувствует менее сдержек и не только давит сверху, но охватывает свои жертвы со всех сторон и во всех углах.
    Итак, мы должны признать три чистых формы и две смешанных. Каждая из них представляет единую верховную власть, либо сосредоточенную в одном лице, либо распределенную между различными лицами и органами. Но кроме того, верховная власть может распределяться между различными частями государства, которые образуют таким образом отдельные государства, связанные между собой политической связью. Таковы сложные государства. Здесь мы также должны различить три главных формы: 1) соединение государств, когда одно и то же лицо является субъектом верховной власти в разных государствах; 2) союз государств; 3) союзное государство. Различие этих форм зависит от того, какого рода единство устанавливается между членами.
    Наконец, нельзя не принять во внимание и разделение другого рода, основанное не на различии субъектов верховной власти, то есть на формальном признаке, а на различии тех начал, которыми определяется самая верховная власть. Приведенное выше возражение против количественного деления справедливо в том отношении, что различие субъектов верховной власти не исчерпывает всего разнообразия явлений. Есть государства, которые отличаются от других существенными признаками, несмотря на внешнее тождество субъектов верховной власти. Таковы государства: патриархальные, патримониальные, теократические.
    Все эти формы основаны на том, что здесь к государственным началам примешиваются другие. В истинном государстве верховная власть всегда имеет одинакие свойства. Различие начал начинается там, где государство находится под влиянием других союзов. Отсюда происходят новые формы, отличные от первых, основанных на чисто государственных началах. Этих форм может быть столько, сколько есть союзов, которые могут наложить свою печать на государство. Первый есть союз кровный; основанное на нем устройство самостоятельного общества есть патриархия. В гражданском обществе господствуют, как мы видели, начала частного права, собственность и договор. Преобладание того или другого дает две главные формы гражданского союза: вотчину и вольную общину. Но есть и формы, представляющие сочетания обеих. Наконец, подчинение государства религиозному началу образует теократию. Все эти формы, в противоположность первым, можно назвать негосударственными, хотя они могут более или менее приближаться к настоящим государствам. Более всего этот характер имеет теократия. Мы начнем с негосударственных форм и затем перейдем к государственным.
    ГЛАВА II. ПАТРИАРХИЯ
    Основной кровный союз есть семейство. Оно представляет первообраз всякого общества, а потому и государства. Здесь впервые лица связываются в единый союз, составляющий не простое собрание лиц, а органическое целое, в котором каждый член занимает место, свойственное ему по природе, и имеет соответствующие тому права и обязанности. Здесь рождается первоначальная власть, власть отца семейства, и первоначальное естественное подчинение жены и детей. Отец судит и наказывает; он же первоначально является домашним первосвященником, или жрецом. При полной независимости семьи власть его не знает границ; она заменяет всякую другую власть. Однако и здесь уже, в большей или меньшей степени, признается материнское право. Взрослые дети могут уйти и образовать свои собственные семьи.
    Вообще, семейство, по существу своему, есть союз временный. С возмужанием детей и со смертью отца оно распадается. Следовательно, постоянные потребности общежития не находят здесь удовлетворения. Притом это союз слишком тесный, сам себе довлеющий только на весьма невысокой ступени развития. Независимая жизнь семейств есть состояние совершенной дикости. Мы находим его у первобытных народов, у Австралийцев, у Эскимосов, у Караибов.
    Но семейство может восполниться более широким кровным родством. Оно естественно разрастается в род. Так как в первобытных обществах кровное родство составляет главную связь людей, то члены рода остаются вместе, образуя один союз и подчиняясь общему родоначальнику – патриарху. Когда патриарх умирает, старший по нем родич заступает его место и становится главой рода. В отношении к остальным он заступает место отца и имеет все права и обязанности, присвоенные последнему. Однако здесь к естественной связи присоединяется уже искусственная, ибо это не настоящий отец, а только заступающий его место. Притом члены рода естественно самостоятельнее, нежели жена и дети; они сами полноправные мужи, отцы семейств, над которыми они имеют власть. В роде является уже различие общественных элементов: кроме родоначальника, в котором воплощается монархический элемент, есть родичи, старшие и младшие, представляющие элементы аристократический и демократический. Отцы семейств могут сами принимать участие в общем управлении. Поэтому и устройство власти может быть различно. Власть не дается здесь самой природой; она является результатом искусственной замены: место отца заступает старший. Но понятие о родовом старшинстве изменяется, не так, как понятие о старшинстве семейном, которое всегда принадлежит отцу и затем братьям по порядку рождения. В роде старшим может почитаться либо старший по летам, или по степени, либо старший в старшей линии. Первое начало обыкновенно предшествует, ибо физическое старшинство играет важную роль в первобытных обществах; но мало-помалу оно уступает место второму. Вследствие этого, при размножении рода, младшие линии постоянно остаются вне власти, а потому понижаются, в чести. Старшинство переходит к одной линии, которая возвышается над остальными; близостью к ней определяется степень почета. Но владычествующая линия может пресечься, и тогда неизвестно, кто остается старшим. Могут возникнуть споры, в каковом случае решающий голос имеют остальные родичи. При таких условиях наступает выбор; члены рода сами выбирают себе родоначальника, заступающего место отца. А так как выбор может принадлежать или одним старшим или всем, то устройство рода может принять характер аристократический или демократический. Первобытные народы представляют многочисленные примеры всех этих форм.
    Еще в большей степени обозначаются различия составных элементов общества, когда род разрастается в племя. Будучи основано на кровной связи, оно сохраняет кровные деления: на колена и роды. Мы находим эти деления в древних государствах, которые удерживали отчасти патриархальный характер или строились по этому типу. В племени могут появляться и сословные различия: старшие роды, ближайшие к князю, считаются благородными, остальные – просто свободными; взятые же в плен чужеземцы делаются рабами. Родоначальник в племени становится князем. Он имеет власть судебную и военную; он же и первосвященник. Однако рядом с ним выдвигаются уже прославившиеся воины и жрецы. Власть князя, если она не подкрепляется личной доблестью или теократическим освящением, еще слабее, нежели власть родоначальника. В племени оказывается большая потребность постоянных законов, нежели в роде, ибо отношения членов более отдаленные, а потому более юридические. Закон получает уже форму народного обычая, постоянного и непреложного. Обычай считается выражением правды, а потому предписанием Божества. Князь связан обычаем. Он связан и отношениями к родоначальникам, или к старейшинам, которые сами являются обладателями патриархальной власти. При князе обыкновенно существует совет старейшин. Здесь может существовать и народное собрание, которое, однако, играет более пассивную роль: оно выслушивает старейшин и выражает одобрение.
    Обыкновенно князь бывает наследственный член старшего рода; но, так же как в роде, он может быть и выборный. Встречается племенное устройство, в котором выборные родоначальники, в свою очередь, выбирают князя. Племя может даже вовсе не иметь князя. Для общих дел родоначальники сходятся и сговариваются между собой, а в случае войны они выбирают общего предводителя, и этот предводитель может быть не старший в племени, а храбрейший. Reges ех nobilitate, duces ex virtute suniunt, говорит Тацит про Германцев. Таким образом, в племени является уже власть гражданская, возникающая не из представления о кровном старшинстве, а из общих потребностей. Здесь начало распадения племени и образования дружины.
    Итак, в племени, в силу естественных потребностей и отношений, являются уже в неразвитой форме все зачатки государственного строения: здесь есть князь, совет старейшин и народное собрание, представляющие начала монархическое, аристократическое и демократическое. Но здесь нет еще настоящего государства. Государство есть союз, основанный не на кровном родстве, а на духовном единстве. Устройство его зиждется не на физиологических отношениях людей, а на юридическом начале, в силу которого оно составляет нравственное лицо, имеющее свои юридически определенные органы. Глава государства имеет значение не в силу частного права, а как законный представитель целого. Наконец, в государстве есть единая верховная воля, которой все обязаны безусловным повиновением, потому что она представляет собой высший порядок. В кровных же союзах подчинение тем слабее, чем они шире и чем дальше родство. Повиновение основано на естественных отношениях, на привычке, на изменяющихся потребностях, а не на сознании высшего порядка. Здесь повинуются, насколько нужно и насколько привыкли; а потому кровные союзы, весьма крепкие в первобытной жизни и в ограниченном объеме, с дальнейшим развитием неудержимо стремятся к распадению. Они или переходят в частные союзы вследствие развития дружинного начала, или же приобретают новое значение в силу начала теократического, которое, привнося сюда понятие о высшем порядке, господствующем над людьми, из племени образует теократическое государство. Признаком этого возведения на высшую ступень служит то, что князь становится царем.
    ГЛАВА III. ВОТЧИНА
    Вотчина (Patrimonialherrschaft) есть форма гражданского союза, основанная на принадлежности земли князю, как собственнику.
    Эта форма возникает из завоеваний, совершаемых дружинами. Мы видели, что в племени кровная связь естественно слабеет. Вместо того, для военных предприятий образуется связь другого рода, основанная на добровольном согласии лиц. Такова дружина, которая соединяется около вождя. Дружина есть первая форма частного, или гражданского союза, возникающего по свободной воле лиц, для известного, совокупного интереса. Каждый из членов этого товарищества подчиняется вождю для известной цели, не иначе как по доброй воле; сам же он человек вольный, не подчиненный никому в мире, не знающий над собой высшей власти. Это понятие о вольном человеке лежит в основании всего средневекового порядка, как в вотчине, так и в вольной общине. Древний человек иначе не понимал себя как членом известного общественного организма, подчиненным общественной власти. Средневековые люди, напротив, сбросили с себя всякое иго, кроме нравственно-религиозного. Наконец, новый человек, оставаясь свободным в области частных отношений, как член гражданского общества, снова признал над собой высший порядок, который подчиняет его государству.
    Полная свобода вольных людей не исключает, однако, различия положения и чести. Одни могут возвышаться над другими своими доблестями, количеством слуг, награбленным имуществом, даже родовитостью, унаследованной от патриархального быта. В дружину могут входить племенные элементы, вследствие чего и тут сохраняется различие благородных и просто свободных. Наконец, здесь могут быть и рабы. Как замечено выше, не сдержанная высшей властью свобода одних ведет к порабощению других.
    Такое порабощение является последствием самого существования дружины. Основанная для военных целей, она становится завоевательной. Это завоевание не государственное, ибо здесь нет еще государственных понятий; дружина есть частный общественный союз. Государственные начала могут примешиваться сюда настолько, насколько они существуют у покоренных народов и усваиваются победителями. Вообще же, отношение покоренных к покорителям является не в виде общего государственного подданства, а в виде различных степеней частной зависимости. Покоренное народонаселение становится тем более крепостным, чем дружина многочисленнее и чем более она приобретает оседлость. Напротив, при малочисленности и подвижности дружины народ сохраняет значительную степень свободы. Это именно было у нас в средние века. Земля же становится собственностью завоевателей. Вождь, как глава дружины, считается верховным собственником всей земли; но рядом с ним дружинники приобретают частную собственность, которая вступает в различные отношения к верховной собственности князя.
    С упрочением быта эти поземельные отношения становятся главным связующим началом всего общественного устройства. Они водворяют в обществе законный порядок и единство, насколько это возможно без высшей государственной власти. Из двух начал, на которых строится гражданское общество, собственности и договора, последнее имеет характер изменчивый, зависящий от случайной воли лиц; собственность же, в особенности поземельная, служит источником самых прочных отношений. Поэтому всякий гражданский порядок держится прежде всего отношениями собственности. Если это верно вообще, то еще более это имеет силу там, где самый государственный быт зиждется на гражданских началах.
    В вотчине власть князя-собственника распространяется на все, что находится в его владениях; место общественной власти заступает здесь частная. Эта власть не безграничная; в отношении к свободным людям, поселенным на земле, она определяется заключаемыми с ними договорами; но совокупностью своих владений князь-вотчинник распоряжается, как своей частной собственностью. Он делит свою землю по наследству между сыновьями, и тогда общество распадается: из одной вотчины образуются несколько. В распоряжении вотчиной могут иметь место все формы частного договора: вотчина продается, покупается, отдается в залог, в приданое. Впрочем, и здесь могут установиться формы, более или менее близко подходящие к государственным. В частной собственности существуют майораты и фидеикоммиссы, в которых имение остается нераздельным целым, переходящим из рода в род; то же самое может иметь место и в княжеской вотчине. Именно, на Западе понятие о нераздельности лена повело к тому, что вотчина большей частью в полном составе переходила к старшему в роде. Младшие сыновья получали свои уделы (apanagium) лишь в качестве вассалов старшего. В России, напротив, удельные князья становились совершенно самостоятельными владельцами. Они связывались только родственными и договорными отношениями к великому князю, который оставался номинальным главой рода, не имея никакой власти над членами*(6).
    Каковы же были отношения княжеской собственности к частной? Мы видели, что и дружинники сделались частными собственниками в вотчине князя. Это была вотчина в вотчине, по русскому выражению, или алод в алоде – по западному. Разумеется, князь не мог распоряжаться лежащими в его владениях частными вотчинами, как своей; частная собственность подчинялась только верховным княжеским правам, определяемым обычаем или договорами. Но очевидно, что существование рядом этих двух прав собственности было юридической несообразностью. Там, где, как у нас, мало был развит юридический смысл, это так и осталось, разграничение делалось практически, по обычаю или по грамотам. Но на Западе, где юридическое развитие было выше и где ранняя оседлость дружины придавала большое значение поземельной собственности, явилась потребность установить систему поземельных отношений, исходящую из единого начала. Князь остался единым верховным собственником земли; остальные же вотчиники сделались владельцами, которые свою землю получали в лен, то есть в потомственное пользование на известных условиях, со всеми державными правами, связанными с владением землей. Непосредственные ленники короны, в свою очередь, передавали земли своим вассалам на тех же основаниях. Так установилась иерархия ленных владельцев, в которой публичные права и обязанности передавались совокупно с поземельным владением. Но так как, при такой системе, подчиненное владение обнимало весьма обширные, наследственно переходящие права, то и ему юристы присвоили название собственности, различая dominium directum и dominium utile.
    Такой же порядок подчинения установился и в отношении к землям, находившимся во владении лиц, более или менее крепостных, или вообще простых землевладельцев, с той разницей, что здесь подчиненное владение не связывалось ни с какими публичными правами и обязанностями, а ограничивалось чисто экономической областью. И в этом отношении неопределенность прав, господствовавшая в древней Руси, повела к своеобразным явлениям. Земли, не находившиеся в частной собственности, а принадлежавшие свободным, так называемым черным крестьянам, считались только их владением, a землей великого князя, не как государя, ибо государственная власть одинаково распространяется на всех, а именно как собственника, в отличие от прав его на частные вотчины. Поэтому впоследствии, несмотря на то, что эти земли крестьянами искони продавались, покупались, отдавались в наследство детям, они были причислены к разряду казенных. Казна считала себя вправе распоряжаться ими по своему изволению и окончательно отобрала их у потомственных владельцев, которые сделались казенными крестьянами, поселенными на государственной земле и наделяемыми по душам или по тяглам. Древнее право личного потомственного владения исчезло перед казенной собственностью.
    Таким образом, следы средневекового строя долго еще сохраняются даже при водворении государственного порядка. На основании этих средневековых воззрений, Людовик XIV считал себя собственником всей земли, с правом распоряжаться ею по своему произволу. Английский король доселе признается верховным собственником земли, lord paramount; но это остается номинальным титулом, без всякого юридического значения.
    Отношения князя к живущим в его вотчине людям также весьма разнообразны. Они могут быть либо владельческие, либо договорные, смотря по тому, прилагаются ли они к крепостным или к свободным лицам. Несвобода устанавливается или вследствие покорения, или добровольным вступлением в крепостное состояние или, наконец, даже просто жительством на чужой земле, по правилу: воздух делает крепостным (Luft macht eigen). Степени несвободы, равно как и положение несвободных лиц, могут также быть весьма различны. На Западе, как уже замечено выше, при многочисленности и оседлости дружин, еще в средние века установилось большее или меньшее укрепление всего низшего народонаселения. Дальнейшее движение истории состояло в постепенном его освобождении. У нас, напротив, при малочисленности и неоседлости дружины, рядом с классом рабов осталось свободное земледельческое население, переходившее с места на место как вольные люди. Общее укрепление последовало уже со стороны развивающегося государства, которое требовало всеобщей обязательной службы и прочных отношений. Только в наши дни окрепшее государство в состоянии было снова водворить начало гражданской свободы. Этим Россия вступила в ряды новых государств.
    Что касается до свободных слуг, то, как сказано, они не знали над собой прирожденной власти, а добровольно подчинялись тому или другому князю. Следовательно, отношения были здесь не подданнические, а договорные. Но эти отношения могли быть более или менее постоянные, и здесь опять оказывается различие между Западом и Россией. У нас дружинники долго оставались кочевыми. Они не связывали себя постоянными договорами, а сохраняли за собой право отъезжать от князя и поступать на службу к другому. Это означалось выражением: «А боярам и слугам вольным воля». На Западе, напротив, при оседлости дружины, княжеская служба связывалась с владением землей. Ленники старались сохранить за собой владение потомственно. Из этого образовались наследственные служебные отношения; отсюда и более резкое разделение сословий. Вступая по праву наследства в обладание леном, владелец вместе с тем вступал на службу к господину; он приносил ему феодальную присягу. При этом всякий раз возобновлялся служебный договор, определявший взаимные права и обязанности, весьма ограниченные и далеко не подданнические. Для всяких новых постановлений, для служб и материальной помощи, превышавших установленные обычаем или договором, требовалось согласие ленников. Отсюда начало представительных собраний. При таких условиях могущественные ленные владельцы легко могли делаться самостоятельными государями. При ослаблении центральной власти, как случилось в Германии, это становилось даже общим явлением. Могли быть и смешанные отношения. Английский король, самостоятельный у себя, был вассалом Франции относительно находившихся в его владении французских провинций.
    Таким образом, княжеская служба определялась не публичным правом, а договорным началом. Самые же должности рассматривались как собственность. При потомственных отношениях и суд и управление большей частью связывались с владением землей и становились вотчинным правом; но иногда должность отделялась от землевладения и оставалась потомственным достоянием лица, которое держало ее, так же как и землю, на ленном праве. У нас, при временных отношениях князей и слуг, суд отдавался в кормление, как источник частных доходов для временного владельца. Иногда, наконец, должность отдавалась на откуп или продавалась. Во всех этих формах основание одно: воззрение на общественную должность как на частную собственность. Это воззрение проникает все вотчинное устройство. В вотчине, как и во всяком обществе, необходимо существуют суд и власть; без этого общество немыслимо. Но суд и власть являются здесь не общественными учреждениями, проникнутыми общественным началом, а облекаются в формы частного права.
    Кроме дружинников, в состав вотчины входят и другие элементы: промышленные общины, которые образуют подчиненные князю корпорации, и землевладельческое духовенство. Все они держат свои земли под князем на ленном праве, или как подчиненную собственность. С дальнейшим развитием общественных отношений из этих трех элементов образуются сословия с присвоенными им правами и обязанностями, которые определяются специальными договорами и грамотами. Князь-вотчинник служит для них общим центром; в случае нужды он с ними совещается и вступает с ними в переговоры на счет ожидаемой от них помощи. Так образуется сословное представительство. В этой форме вотчина получает характер всесословный. Соединяя в себе все общественные элементы в общем устройстве, она представляет переход к государственному порядку.
    Таким образом, можно различать вотчину дружинную, основанную на отношениях князя к дружине, вотчину поземельную, видоизменениями которой являются вотчина феодальная, основанная на ленных отношениях, и вотчина удельная, где преобладает княжеская собственность, делящаяся по наследству, как частное владение, наконец вотчину сословную, где вокруг князя собираются сословия, каждое с своими частными привилегиями и вольностями. Эти формы представляют самое историческое развитие вотчины и переход ее в государство. Водворение государственных начал происходит постепенно. Князь-вотчинник естественно старается увеличить свои владения. Для сохранения силы устанавливается право первородства; вотчина перестает дробиться между наследниками. К этому присоединяется теократическое понятие о божественном происхождении власти, вследствие которого князья начинают смотреть на себя как на представителей высшего порядка. Наконец, самые практические потребности общества ведут к установлению единой верховной власти. Вотчина, таким образом, преобразуется в государство. Однако следы прежнего вотчинного устройства долго еще сохраняются и перемешиваются с понятиями чисто государственными. Резкой границы здесь, как и вообще в переходных формах, установить нельзя; но противоположные начала частного и публичного права проявляются с полной ясностью и дают возможность юридической оценки явлений.
    ГЛАВА IV. ВОЛЬНАЯ ОБЩИНА
    Вольная община основана на тех же началах частного права, как и вотчина. Но здесь вотчинником является не одно лицо, князь или господин, а союз свободных людей, живущих вместе и состоящих друг с другом в договорных отношениях.
    Вольная община образуется, когда, при господстве частного права, вольные люди, живущие в общине, в состоянии отстоять свою независимость против натиска дружинников и вотчинников. В союзах гражданских, при благоприятных условиях, рядом с вотчинниками, естественным ходом вещей, возникают вольные общины, тогда как с развитием государства те и другие подчиняются высшему порядку. Возможность сопротивления для соединенных лиц обусловливается городскими стенами; а потому вольные общины большей частью суть городовые. Вследствие этого, на Западе, где городская жизнь была несравненно более развита, мы видим гораздо большее количество вольных общин, нежели у нас.
    Независимость вольной общины, впрочем, не безусловная. С идеей государства связано понятие о самостоятельности, ибо здесь существует верховная власть. Всякое подчинение является уклонением от государственных начал, умалением государственного значения союза. Напротив, в природе вольной общины вовсе не заключается понятие о верховной власти. Это частный союз, который становится самостоятельным единственно вследствие отсутствия в обществе государственных начал. Истинная сущность такого союза состоит, напротив, в подчинении его высшему порядку. Поэтому и самостоятельность вольной общины может быть большая или меньшая; это зависит от частных обстоятельств и отношений ее к соседним владельцам. Вследствие этого и формы подчинения могут быть самые разнообразные. В средние века вся Европа была усеяна вольными общинами, с большей или меньшей автономиею. Но редко они становились вполне державными союзами; большей частью они находились в вассальных отношениях к князьям и господам. Они несли определенные обязанности, служебные или податные, и подвергались большему или меньшему влиянию господина на внутреннее свое управление. Это отношения, подобные тем, которые господствовали между князьями и другими владельцами, отношения не международные и не государственные, а основанные на частных договорах и грамотах.
    Вольная община является, таким образом, не государством, а нравственным лицом с гражданским характером, то есть корпорацией. В этом качестве она может быть субъектом прав, обязанностей и наконец власти. Община может иметь свои земли, которыми она владеет, так же как князь своей вотчиной. Поэтому немецкие юристы причисляют вольные общины к патримониальным союзам. Эти земли могут, в свою очередь, быть заселены свободными людьми, из которых могут образоваться подчиненные корпорации. Таковы пригороды, обладающие также большей или меньшей автономией. С другой стороны, самый город считается местом свободы. Отсюда часто повторяющееся в средние века правило, что все поселяющиеся в городе через то самое становятся свободными. Как воздух делал человека крепостным, так он делал его и свободным.
    Образуя единую корпорацию, вольная община распадается внутри себя на более мелкие корпорации, ибо вся она основана на корпоративном начале, то есть на товарищеских отношениях, из которых слагается нравственное лицо. Это – корпорация, составленная из корпораций. Эти мелкие союзы могут иметь различный характер, смотря по тому интересу, который служит для них средоточием. Главные из них суть союзы местные и сословные. Так, в первом отношении, Новгород разделялся на концы, а концы – на улицы. Каждый из этих союзов составлял нечто цельное, замкнутое; они имели свои земли, свои собрания, свое управление. С своей стороны, сословные союзы суть ремесленные цехи, купеческие гильдии или товарищества, наконец, корпорации знатных родов. В Новгороде, при переговорах, посылались отдельные представители от бояр, от житьих людей и от черных. В некоторых итальянских городах встречаются корпоративные союзы, составленные из отдельных партий. Знатные роды образуют иногда частные товарищества из своих клиентов и приверженцев. На Западе знатные лица имели даже свои укрепленные замки внутри города. Впрочем, корпоративное устройство всех этих мелких союзов может иметь большую или меньшую юридическую определенность, смотря по силе организующего начала. У нас, при слабости юридического смысла, оно было менее развито, нежели на Западе.
    В сословных разделениях выражается главным образом противоположность начал аристократического и демократического, составляющих основные элементы всякого общества. Демократия представляется ремесленными цехами, или так называемыми черными людьми, аристократия – корпорациями знатных родов, как военных, так и купеческих, ибо город, как центр промышленности и торговли, естественно дает преобладающее значение богатству. Местные союзы представляют соединение тех и других, хотя и самое расселение может происходить по группам. Ко всему этому могут присоединяться, наконец, представители монархического начала, князь, или господин, и его слуги.
    Из этих элементов образуется городское устройство, которое может быть весьма разнообразное и обладать большей или меньшей прочностью, смотря по силе организующего начала. При сколько-нибудь правильном устройстве существуют непременно народное собрание и правительственный совет. Но в русских вольных городах были только веча, и притом без всякой определенной организации. Всякий мог его сзывать; правил для состава и для решения дел не было. Вечем назывался всякий сброд; нередко составлялось несколько вечей, которые дрались между собой. Вечевой быт обличает детство общественной жизни; это – господство неустроенной толпы, не знающей над собой высшей власти. Он составляет характерное выражение средневековой вольной общины. На Западе, рядом с более или менее неустроенными народными собраниями, мы почти везде находим и правительственные советы, иногда даже несколько, вследствие разнообразного сочетания отдельных союзов. Совет преимущественно представляет аристократическое начало, народное собрание – демократическое. При владычестве аристократии вся городская власть сосредоточивается в совете, а народное собрание теряет всякое значение. Так было, например, в Сиене, в Генуе, в Венеции. Напротив, при господстве демократии самый совет выбирается народом. Так было, например, в Падуе. Наконец, сочетание обоих начал ведет к различным, нередко весьма искусственным учреждениям.
    Отличительной чертой средневекового порядка, как в демократии, так и в аристократии, является требование единогласия при решениях. Оно основано на том, что вольный человек не может быть принуждаем к согласию; он подчиняется лишь по своей доброй воле. Отсюда распри и драки, знаменующие внутренний быт вольных общин. Но чем крепче становится юридическая связь, чем более возвышается сознание порядка, тем более признается сила за решениями большинства, ибо при равенстве лиц, не знающих над собой высшей власти, оно одно дает возможность законного исхода. Остаток средневековых воззрений сохранился доселе в Англии в требовании единогласия в суде присяжных.
    Кроме собраний и советов, постановляющих решения, необходимы исполнители. И здесь может быть разнообразное устройство. Сосредоточение всей исполнительной власти в одном лице противоречит существу свободного союза; оно может быть только орудием борьбы и почти неизбежно ведет к тирании. Примеры представляют итальянские города, где народ, враждуя против аристократии, вверял власть своему вождю, под именем capitano del popolo или abate. Обыкновенный результат был водворение тирании. В нормальном порядке, исполнительная власть вручается нескольким лицам вместе, например консулам или исполнительному совету, во главе которого стоит одно лицо, пожизненное, как в Генуе и Венеции, или на время избираемое, иногда назначаемое князем, или, наконец, призываемое извне. Призвание посторонних составляет характеристическую черту вольной общины, обличающую недостаток внутреннего устроения. При отсутствии верховной власти, требующей повиновения, общине нужен посредник, не принадлежащий к внутренним партиям. Для этого она обращается к посторонним. Итальянские средневековые города постоянно призывали своего подеста из чужих городов. У нас призвание князей на самой заре исторической жизни было ранним заявлением неспособности к самоуправлению. И позднее Новгород постоянно получал или призывал князя из русского княжеского рода и заключал с ним договор насчет управления. Власть князя не была безграничная; рядом с ним стоял выборный посадник, без которого князь ничего не мог делать. Такое сопоставление двух разнородных властей, при новгородском неустройстве, при совершенно неопределенных отношениях князя к вечу, порождало постоянное двоевластие. Отсюда внутренняя борьба, наполняющая историю Новгорода; отсюда смена князей, то призываемых, то изгоняемых, смотря по случайному перевесу той или другой партии.
    Во всем устройстве вольной общины выражается одна существенная черта: отсутствие настоящей верховной власти. Есть согласие или несогласие вольных людей, есть отношения товарищеские и договорные, есть частная зависимость и частная корпоративная связь, но нет системы учреждений, в которых бы вырабатывалась единая непреложная воля. При полном господстве начала свободы меньшинство не обязано подчиняться большинству. Последнее берет верх, если оно значительно сильнее; но если меньшинство в состоянии себя отстоять, оно прибегает к оружию, и тогда вопрос решается силой. Однако чем крепче и прочнее устройство вольной общины, тем ближе оно может подходить к государственным формам. Тут, как во всяких переходах, точной границы положить нельзя. Всего более оно приближается к тем формам государства, в которых средоточием служит община. Таковы были греческие и римская республики. Но в последних город не был простым вотчинником; он являлся центром земли и поселенных на ней местных союзов. Это не товарищество вольных людей, соединенных общими интересами; здесь живет маленькое племя или собрание нескольких мелких племен, составляющих самобытное органическое целое. Державное положение вытекает из самого существа этого союза; здесь внешняя зависимость является не более как случайным результатом внешнего насилия, противоречащим внутренней идее. Здесь есть настоящая верховная власть; есть правильная организация; замечается историческое развитие учреждений. В древних государствах мы видим те же элементы, аристократический и демократический, как и в вольной общине, ту же борьбу партий, часто соединенную с насилием; но насилие считается здесь неправдой, нарушением высшего закона. Оно не составляет постоянной жизни общества, ежедневное явление, которое входит в обычный порядок вещей. Одним словом, здесь господствует государственный порядок, владычествующий над лицами, а не свободная воля лиц, не знающая над собой высшего закона, и подчиняющаяся только договорному началу или внешней силе.
    Это неустройство вольных общин и было причиной повсеместного их падения. Они рушились, уступая место высшим формам. История произнесла над ними свой приговор. Не из них образовались новые государства, а из вотчин, которые были несравненно крепче, потому что владычествующая воля была одна. Это знаменательный исторический факт. Наибольшую крепость имели общины аристократические, где власть сосредоточивалась в меньшем количестве рук. В них господствующим началом была не свобода, а подчинение закону. С развитием в Европе государственных форм, аристократические вольные общины образовали настоящие государства, которые сохранились отчасти среди окружающей их новой жизни. Таковы были Венеция, Генуя, швейцарские аристократические кантоны, некоторые немецкие города. Первые две республики пали; Швейцария устроилась на совершенно новых началах; в Германии же всего долее сохранилась несколько вольных городов, как обломки отжившей старины.
    При всем том, явление вольных общин не прошло в европейской жизни даром. Из них в значительной степени развилась конституционная свобода. Подчинившись государству, они внесли в него те начала самоуправления, которыми они руководствовались в своем внутреннем быте; но эти начала были приспособлены к требованиям государственной жизни. В движениях средневековых вольных общин историки основательно видят зачатки нового представительства.
    ГЛАВА V. ТЕОКРАТИЯ
    Теократия есть общественное устройство, в котором религия владычествует в гражданской области. Здесь является сознание высшего порядка, которому должны подчиняться люди; но этот порядок основан не на единстве общественного тела, а на религиозном учении, обязательном как для правителей, так и для подданных.
    Теократия составляет одну из самых прочных государственных форм, ибо здесь свобода человека не становится в противоречие с учреждениями. Человек подчиняется весь, и внешний и внутренний. Но зато это самая неподвижная из всех политических форм, ибо свобода есть начало движения. По существу своему, эта форма принадлежит религиям древнего мира, которые обнимают человека всецело, не ограничиваясь одними верховными нравственными началами, не определяя и всю внешнюю жизнь людей. Напротив, теократия противоречит существу христианства, которое касается только внутреннего человека, предоставляя внешнюю область светским властям и отношениям. Христианство имеет ввиду цель небесную, а не земную; оно действует убеждением, а не принуждением. Истинная область его есть церковь, а не государство. Поэтому в христианском мире теократическое начало всегда было неполное или водворялось в силу особенных условий.
    Рассмотрим сперва теократии древние, к которым принадлежит также ислам, который, хотя и позднейшего происхождения, но является лишь повторением старых теократических типов. В историческом процессе явление ислама было шагом не вперед, а назад на пути развития.
    По самому существу теократии, общественная власть носит в ней религиозный характер; она получает освящение свыше. Поэтому она независима от воли народной. Как представительница верховного единого Божества, она обыкновенно сосредоточивается в одном лице. За редкими исключениями, теократическая власть является в монархической форме. Обыкновенно в монархе соединяется вся полнота власти. Но он ограничивается законом, которого нарушать не может. Религиозное значение общественного закона, стесняя со всех сторон свободу человека, составляет вместе с тем самую сильную преграду абсолютной власти князей. Хранителями этого закона являются духовные лица, первосвященники и жрецы, а потому весьма важно отношение их к княжеской власти. Реже бывают ограничения со стороны других, светских элементов общества; однако это встречается, ибо теократия, обнимая собой всю жизнь людей, дает религиозное освящение не одной власти, но и всему общественному строю, вследствие чего и другие элементы получают свои ненарушимые права. Отсюда чрезвычайное разнообразие форм теократии. Так как здесь власть подчиняется закону, то разнообразие состоит не в одном различии лиц, облеченных верховной властью, но и в целом строении общества, в тех началах, которыми оно проникнуто. Теократия не создает новых общественных форм, но она дает существующим гражданским формам религиозное освящение, делая из них непреложный закон и давая им через это значение государственное.
    Теократия возникает при выходе общества из патриархального быта, когда первоначальный патриархальный союз разлагается или видоизменяется началами гражданскими и религиозными. Но все эти элементы не получают еще здесь самостоятельности. Только в средние века союзы гражданский и церковный становятся в резкое противоположение. В древних же теократиях, принадлежащих к той эпохе исторического развития, когда различные общественные формы, едва выходя из первобытного единства, находятся еще в состоянии слитности, перемешиваются начала патриархальное, гражданское и религиозное. Разнообразные их сочетания дают общественному строению различный характер, вследствие чего самая власть получает различное значение. Рассматривая формы теократии, какие являются в истории, мы находим в них знакомые уже нам общественные типы.
    Первую форму теократического правления составляет теократия патриархальная. Она образуется, когда, при сохранении патриархального строя, над ним возвышается религиозный закон, дающий высшее освящение власти. Религиозный закон может составлять связь племени даже при отсутствии совокупной власти. Такое устройство мы находим у древних Евреев до учреждения царства. Племя разделялось на колена и роды, которые имели своих патриархальных начальников, но общего начальника племени не было. На служение Богу посвящено было одно из колен, Левиты, которые не имели самостоятельного гражданского устройства, но жили рассеянные среди других. Первосвященник всегда был из рода Аарона. В случае же внешней опасности выдвигались вдохновенные Богом судьи, которые вели племя на войну. Иногда это пророческое руководство присваивалось и женщинам. Однако внешние опасности привели наконец к потребности постоянного правительства. Под охраной того же закона возникло теократическое царство. Племенное устройство осталось, но помазанный Богом царь сделался властителем народа. Рядом с ним стоял первосвященник, как блюститель религиозного закона, и появлялись пророки, обличители неправды.
    Подобные племенные теократии, с царем во главе, мы находим у многих первобытных народов. Доселе они существуют в Африке, в Полинезии, на островах Сандвичевых, Фиджи, Тонга, Самоа. За царем признается божественное происхождение; иногда он считается воплощением самого Божества. Чем выше религиозное его значение, тем неограниченнее его власть. Иногда он признается собственником всей земли и неограниченным властителем своих подданных. Однако рядом с ним стоят и другие элементы, которые могут вести к ограничению власти. Таковы прежде всего жрецы; таковы же подчиненные князья, начальники родов и колен. Разделяя религиозное значение власти, они получают большую или меньшую самостоятельность и в большей или меньшей степени участвуют в общих решениях. Здесь монархия ограничивается аристократией; но вмешательство последней ведет к ослаблению теократического начала.
    Именно этот процесс разложения мы находим в героических теократиях, с которых начинается история древней Греции и Рима. И тут во главе стоит князь, героического происхождения, получивший власть от Бога. Первоначально он представляется или собирателем племени, как Тезей в Афинах, или строителем города, как Ромул. Нередко это пришлый род, своими подвигами приобретший царственное значение. Таковы были Пелопиды в Аргосе и Микенах. Если в городе соединяется несколько мелких племен, то теократия получает характер городовой или общинный. Но устройство остается племенное; общество разделяется на колена и роды. Поэтому рядом с князем является совет старшин, герусия или сенат, а обыкновенно и народное собрание. Отсюда неизбежное соперничество между князем и аристократией. А так как князь держится преимущественно своим личным значением, аристократия же составляет постоянный, сплоченный союз, то последняя рано или поздно побеждает. Отсюда общее явление в классических государствах: изгнание царей и наступающее затем владычество аристократии. Теократическое устройство сменяется чисто светским развитием государства.
    Несравненно большую прочность имеют великие теократии Востока, опирающиеся не на патриархальные, а на гражданские начала, связанные с религиозными. Первое место занимает теократия военная, или деспотическая, основанием которой служит завоевательная дружина. Здесь вся власть сосредоточивается в царе, который имеет характер преимущественно военный; но он получает и религиозное освящение: он считается представителем Божества на земле. Вследствие этого власть его над подданными чисто деспотическая; они становятся его рабами. Однако и тут он ограничивается религиозным законом, хранителями и толкователями которого являются жрецы, или духовенство. Но в военной теократии они играют второстепенную роль; власть их не распространяется на владыку. Таковы были в Персии маги; таковы в мусульманских государствах улемы. Другое, более существенное ограничение представляет та дружина, на которую опирается деспот. Иногда она становится распорядительницей судеб государства. Таковы были наемные войска калифов, мамелюки в Египте, янычары в Турции. В калифате произошло даже полное раздвоение власти. За калифами, как наследниками пророка, сохранилось одно религиозное значение; военная же, а с нею и политическая власть перешла к военачальнику.
    Примеры деспотических теократий представляют нам древние и новые государства Западной Азии: Ассирия, Вавилон, Персия, мусульманские державы. Это, государства основанные на завоеваниях деятелями, являются здесь преимущественно кочевые племена, которые от избытка сил, гонимые неудержимым влечением, иногда под влиянием могучего вождя или побуждаемые религиозным фанатизмом, накидываются на соседние страны и покоряют своему владычеству громадные пространства. Но эти завоевания сохраняют чисто внешний характер. Завоеватели не обладают гражданственностью, которая одна в состоянии связать в одно прочное целое покорителей с покоренными. Обыкновенно они не приносят завоеванным племенам и высших религиозных начал. Связь основана здесь единственно на внешнем подчинении. Там, где встречается сопротивление, происходит иногда выселение или истребление целых племен. Но при внешнем характере власти побежденным может быть предоставлена значительная доля самоуправления. Они сохраняют свою религию, нравы, общественное устройство, давая победителям только дань, да военную помощь. Однако при господстве произвола, в особенности же при различии религий, которое заставляет победителей смотреть на побежденных как на неверных, притеснения достигают иногда ужасающих размеров. Областями управляют сатрапы или паши, которые, уподобляясь монарху, являются столь же жестокими деспотами. Самостоятельность этих областных правителей, при ослаблении центральной власти, становится источником разложения военной теократии. Сильные в период завоеваний, эти государства склоняются к падению при спокойном владычестве. От суровости правители переходят к изнеженности. Настоящего гражданского быта они не в состоянии упрочить и рано или поздно обречены на погибель.
    Из военной теократии развивается теократия феодальная. Она устанавливается вследствие упрочения земельных отношений, когда подручные князья, родственники царя или члены дружины, становятся потомственными владельцами розданных им земель. Это естественно ведет к преобладанию аристократии. Такое устройство, в полном развитии, мы находим в древней Мексике. Там император выбирался из царского семейства четырьмя избирателями, которые в предшествующее царствование были для того выбраны дворянством.
    Последнее состояло из ленных владельцев, высших и низших. Рядом с аристократией стоял и многочисленный класс жрецов, устроенных в иерархическом порядке. Два верховных жреца избирались царем и вельможами; с ними царь совещался обо всех важных делах. Хотя здесь не было настоящих каст, однако обыкновенно сын следовал занятиям отца. Таким образом, тут замечается уже переход от феодальной теократии к сословной.
    В Японии господство феодальной аристократии повело, так же как в калифате, к полному разложению верховной власти. Первоначально она была безгранична. Император считался прямым потомком верховного божества, с абсолютными правами над подданными. Но вследствие междоусобий он лишился политической власти и остался с чисто религиозным значением. Светская же власть перешла в руки военачальника, тоже наследственного. Таким образом, в Японии долго существовали два императора: духовный – микадо и светский – сиогун. Однако и последний не пользовался неограниченной властью. Высшее управление государством сосредоточивалось в совете из тринадцати членов, избираемых из аристократии. Области управлялись подручными князьями, носившими название Даймиев, также с наследственной властью; а они, в свою очередь, раздавали земли своим вассалам или подручникам. Так установилась феодальная иерархия, которая составляла и войско. Для сохранения государственного единства принимались меры, чтобы держать князей в повиновении. Семейства их оставались заложниками в столице, где сами они должны были жить половину года. Со всех сторон они окружены были шпионами, что составляло отличительную черту японского управления. Так продолжалось до последнего времени, когда новый переворот восстановил власть микадо, но уже в иной форме, нежели прежде, с устройством представительства по европейскому образцу. Мы видели, что феодальная вотчина естественно переходит в вотчину с сословным представительством. Этот шаг совершился и тут. Но представительство предполагает свободу. Как оно может вязаться с теократическим началом, это вопрос, решение которого покажет будущее. Оно составляет любопытную и назидательную сторону этого опыта.
    В Китае точно так же одно время господствовала ленная система, которая повела к значительному ослаблению императорской власти. Но император Ши-хоанг-ти победил непокорных и уничтожил феодализм. Китай возвратился к своему исконному строю, к господству неизменного религиозно-нравственного закона. Но здесь хранителями и толкователями этого закона являются не жрецы, а заступающие их место ученые чиновники – мандарины. Этот вид теократии можно назвать теократией бюрократической или чиновной. Во главе стоит император, который считается сыном Неба и отцом подданных. Он же и верховный жрец, в тех немногих случаях, когда приносятся общественные жертвоприношения. Власть его юридически неограниченна, но если он уклоняется от закона, то низвержение его считается делом небесного правосудия, которое выражается голосом народа. Настоящие правители государства суть блюстители закона – мандарины. Они не составляют особого сословия; за исключением немногочисленных членов императорского дома, пользующихся особенным почетом, в Китае нет различия сословий. Всякий может подниматься по служебной лестнице; но для этого надобно всякий раз проходить через трудные экзамены, надобно доказать свою мудрость. Точно так же происходит повышение и на военной службе; но военные мандарины считаются ниже гражданских того же чина. Из мандаринов берутся министры, члены высших коллегий и правители областей. Они составляют таким образом обширную, разветвленную, иерархически организованную бюрократию. Для надзора за законным порядком управления установлены цензоры, собирающиеся в коллегию. Они следят за действиями всех правителей и даже самого императора, которому они обязаны делать представления всякий раз, как он уклоняется от закона. Характеристическое учреждение составляет высшая коллегия ученых, которым даются на разрешение важнейшие вопросы государственной жизни. Таким образом, Китай представляет полное осуществление теократии, основанной на господстве религиозно-нравственного закона и его блюстителей. Мандарины составляют как бы светское духовенство. Различные общественные элементы, воины, духовенство и промышленники могут сочетаться в сословном устройстве. Мы видели уже эту форму в гражданском обществе. Если она получает религиозное освящение, сословия становятся кастами. Переход из одной касты в другую возбраняется религиозным законом. Эта форма теократии, теократия сословная, есть самая неподвижная из всех; для человеческой свободы не остается тут места. Обыкновенное деление каст, указанное выше: учители, воины и промышленники, Lehrstand, Wehrstand и Nahrstand, по немецкому выражению. Существование этого деления у совершенно различных народов, не имеющих между собой ничего общего и находящихся на самых различных ступенях развития, свидетельствует о том, что оно коренится в самой природе общественных отношений. Но эти основные касты могут представлять и более дробные деления; возможны и смешения. Иногда разделение каст основывается и на племенном различии. Главные типы этого устройства представляют нам древний Египет и Индия.
    О египетских кастах есть различные указания у древних писателей. Несомненно, что высшей кастой считались жрецы, затем и воины. К этому некоторые писатели присоединяют третью касту, промышленников, другие же раздробляют последнюю на несколько каст. Впрочем, это не изменяет существа дела. В Египте высшие касты не разделены еще непроходимой чертой; есть возможность перехода. Из одного семейства одни вступают в касту жрецов, другие – в касту воинов. Царь мог быть из той или другой; но как скоро он становился царем, его немедленно посвящали в жрецы. Царь в Египте был средоточием государства; он считался воплощением Божества и пользовался неограниченной властью, которая, однако, со всех сторон стеснена была религиозным законом. После его смерти жрецы держали над ним суд. Правление было наследственное; но по пресечении династии, новый царь выбирался из высших сословий.
    В Индии различие каст является уже гораздо более резким. Здесь переход из одной в другую невозможен. Главных каст четыре: жрецы, воины, промышленники и, наконец, служители, принадлежащие к низшему, покоренному племени. Кроме того, множество новых каст образовались из запрещенных браков между различными кастами. По индийскому учению, касты произошли из различных частей верховного божества – Брамы: браманы из головы, кшатрии, или воины, из рук, вайсии, или промышленники, из бедер, наконец, судра, служители, из ног. Здесь царь принадлежит к касте воинов, и хотя он считается представителем Божества, однако он стоит ниже браманов. Поэтому он не является здесь верховным политическим центром. Индия, до покорения ее сперва мусульманами, затем Англичанами, не составляла единого государства, как Египет. Она распадалась на множество отдельных держав, которые все имели одинакое общественное устройство и один религиозный закон, но не находилась под общим управлением.
    Слияние военной касты с жреческой, при племенном различии с остальным населением, может образовать одну владычествующую касту, безмерно возвышенную над подчиненными. Таково было общественное устройство в Перу, до завоевания этой страны Испанцами. Перуанская монархия была основана племенем Инков, которые считались высшими существами, детьми солнца. Военной силой они покорили туземцев и укрепили свое владычество высшим образованием. Во главе государства стоял наследственный император, сын солнца, почитавшийся сам за божество и стоявший бесконечно выше даже своих ближайших сродников. Опорой его власти было родственное ему племя Инков, образовавшее особую касту детей солнца. Из них выбирались жрецы, верховные – самим императором, остальные – верховным жрецом. Они же стояли во главе войска; из них назначались правители областей. Однако рядом с ними сохранялись и подручные князья, прежние наследственные владетели покоренных областей, которых Инки оставляли на своих местах, принимая только разные меры для содержания их в повиновении. Вообще же, покоренные народы находились в полном подчинении. И тут было деление на касты, ибо занятия были наследственны. Земля разделялась на три части: одна принадлежала солнцу, то есть назначалась на религиозные потребности, другая присваивалась. Инкам и обрабатывалась общей повинностью, а третья оставлялась для народа. Ежегодно каждое семейство, по количеству душ, наделялось известным участком для своего пропитания. Стада принадлежали государству; по стрижке овец, шерсть собиралась в общественные магазины и затем распределялась между жителями, смотря по потребностям. Надзиратели строго смотрели за тем, чтобы все работы были исполнены как следует. Вся жизнь регламентировалась до мельчайших подробностей. Вообще, Перу представляет наибольшее приближение к социалистическому государству, какое встречается во всемирной истории. Но подобное устройство могло держаться только верой в божественность правителей и полным бесправием массы. Это было управление не людьми, а стадами. Устройство каст до такой степени противоречит высшим требованиям человеческой природы, что в среде самой сословной теократии возникает против нее протест. Религиозное призвание лица и его нравственная жизнь, дающая ему высшее духовное значение, независимы от рождения и от наследственного положения в обществе. Во имя этих начал, против устройства каст выступил буддизм. Изгнанный из своего отечества, Индии, он сделался религией, наиболее распространенной в Восточной Азии. Из него возникла и особенная теократическая форма, теократия духовная, основанная на личном религиозном призвании. Буддистское духовенство, ламы, образует владычествующее сословие, но оно набирается из всех людей, посвящающих себя монашеской жизни. Различные его степени зависят исключительно от нравственной жизни и религиозного преуспеяния. Можно сказать, что эта форма представляет владычество монахов, устройство, наименее подходящее к требованиям государства, а потому всего труднее осуществимое в действительности. Наиболее полное применение она нашла в Тибете; однако и здесь она не достигла державного положения, ибо Тибет подвластен Китаю. Во главе управления стоит Далай-Лама, который считается воплощенным Буддой, то есть верховным божеством. По смерти каждого временного представителя, душа его, по мнению буддистов, переселяется в новорожденного ребенка, который отыскивается духовенством и возводится в верховный сан. Настоящим же управлением заведует Номе – хан, назначаемый китайским императором из числа трех настоятелей главных монастырей. Большая часть гражданского управления также находится в руках лам; но рядом с этим в Тибете поставлены два китайских военачальника с войском; они охраняют Далай-Ламу, надзирают за управлением и имеют значительное влияние на все дела.
    Многими чертами духовная теократия буддистов подходит к тем теократическим формам, которые встречаются в христианском мире. Здесь теократическое начало имеет двоякий корень: отношение церкви к государству и соединение с духовной властью известной поземельной собственности.
    На первом начале основаны стремления к теократическому владычеству, которые проявились в средние века в католической церкви. Папы заявляли притязания на верховное господство в светской области, 1) во имя прав, принадлежащих им как наместникам Христа; 2) во имя нравственно-религиозного закона, который делает их судьями всякого греха; 3) во имя небесной цели, которой должны подчиняться все цели земные. Но эти притязания всегда находили самый сильный отпор в светской власти. По существу своему, они не выдерживают критики. Христос сам заявил, что царство его не от мира сего, а потому и не передал никакой мирской власти своим наместникам. Церкви действительно принадлежит суд о грехе, а также и руководство к небесной цели; но ни то, ни другое не связано с принуждением, а потому никакой юридической власти не дает. Государство, с своей стороны, принуждать совесть не вправе. Об это противоречие разбиваются все теократические притязания. Поэтому и наполняющая средневековую историю борьба между папами и светскими государями неизбежно должна была кончиться победой последних.
    Долее удержалось теократическое правление, основанное на поземельной собственности. Первоначально оно возникло не из государственных начал, и даже не из церковных, а из частного права.
    Церковь, как и все светские владельцы, имела свои имущества и земли, а так как в средние века все гражданское устройство основывалось на поземельной собственности, то церковные власти имели такие же вотчины, с более или менее державным характером, как и светские князья. В те времена и князья и частные люди считали нравственным долгом дарить земли церкви. Из таких подарков образовалась Папская область. Когда папа сделался державным владельцем, многие государи считали даже для себя честью быть его вассалами. Известно, что Иоанн Безземельный, король английский, признал себя вассалом папы, к великому негодованию своих подданных. С своей стороны, архиепископы и епископы считались вассалами императора. Когда, с переходом к новому времени, вотчины преобразовались в государства, то и эти ленные владения составили самостоятельные княжества с духовными лицами во главе. В Германии они удержались до самого падения Немецкой Империи в начале нынешнего века и исчезли вместе с нею. Осталось одно духовное государство, которое просуществовало до наших дней, именно – Папская область, которая признавалась и доселе признается ревностными католиками вотчиной св. Петра (1 е patrimoine de St. Pierre), чем самым выражается частный характер владения. Сохранение этого теократического государства среди новых понятий и новых условий объясняется потребностью обеспечить за главой католической церкви, имеющей общенародный характер, положение, независимое от государственных властей. Духовный пастырь являлся здесь вместе и светским владыкой, и хотя обе власти оставались раздельными, однако значение первосвященника не могло не воздействовать на положение государя. Очевидно, здесь невозможно иное правление, кроме неограниченной монархии, ибо глава церкви не может подлежать стеснениям. Поэтому всякое расширение свободы опасно; о свободе мысли и совести не может быть речи. Высшими советниками являются духовные лица; они же большей частью и высшие правители. Светские лица допускаются лишь в подчиненной сфере. Но такая власть может держаться только силой нравственной, а не политической. Она существует, пока подданные нераздельно веруют в ее святость. Как же скоро это сознание поколебалось, так является необходимость внешней опоры. В последние годы своего существования папская власть держалась только иноземными войсками. Окончательное ее падение и последовавшие затем события доказали, что для духовной независимости вовсе не требуется обладание политической властью. Однако нельзя не признать, что положение папы исключительное. Как глава церкви, имеющей значение вселенское, он не может быть подданным того государства, в котором он живет. Поэтому он должен пользоваться экстерриториальностью, охраняемой международными отношениями. Но этого вполне достаточно для ограждения его от внешних влияний. Для этого требуется не теократическая власть, а церковная независимость.
    ГЛАВА VI. ЧИСТАЯ МОНАРХИЯ
    Чистая монархия есть образ правления, в котором верховная власть принадлежит одному монарху.
    Из всех политических форм это та, которая представляет во всей полноте единство государственной воли, а с тем вместе единство самого союза. Если государство составляет нравственное лицо, имеющее единую волю, то представителем этой воли естественнее всего является воля одного физического лица, облеченного властью, то есть монарха. Во всяком другом образе правления верховная власть распределяется между разными лицами, которых воли должны быть сведены к единству искусственным путем. В монархии же это единство дано самой природой. Вследствие этого монархия вообще есть самый распространенный образ правления.
    Чистая монархия представляет и высший нравственный порядок. Здесь верховная власть независима от воли народной; поэтому здесь господствует начало обязанности, или подчинение высшему порядку. Но такое значение принадлежит собственно монархии законной, имеющей правомерное происхождение и действующей законным путем, ибо, как мы видели, владычество закона представляет в государстве высший нравственный порядок. Незаконная монархия есть тирания; монархия, действующая путем произвола, есть деспота. В обеих выражается единство власти, но не высший нравственный порядок. Что касается до начала свободы, то оно в этой государственной форме проявляется только в подчиненных сферах.
    Устройство монархии состоит именно в том, что здесь верховная власть сосредоточивается в одном лице. Существование нескольких монархов противоречит идее этого образа правления. Однако в истории встречаются тому примеры. В России царствовали вместе Иван и Петр Алексеевичи. Подобные примеры встречаются и в истории Франции, а также в германских государствах ХIV и ХV столетий. Даже в новое время мы видим в Англии совместное царствование мужа и жены, именно, Вильгельма III и Марии.
    Иногда царствующий государь приобщает себе наследника в виде товарища. Так Иван III венчал на царство внука своего Димитрия. В последние времена Римской Империи, от Диоклетиана до Константина Великого, императоры постоянно выбирали себе товарищей на царство. Но все это не более как случайные уклонения от истинного монархического начала. Совместное царствование братьев указывает на господство частных, а не государственных отношений. Приобщение наследника к царскому сану имеет целью упрочить порядок престолонаследия, там где он еще не утвердился. Наконец, могут быть и другие временные политические соображения.
    По самому существу этого правления, монарх держит власть независимо от кого бы то ни было, не как уполномоченный, а по собственному праву. Поэтому он называется самодержием. Этот титул присваивается обыкновенно монархии неограниченной, хотя, по смыслу выражения, оно может относиться и к монархии ограниченной, где престол приобретается в силу наследственного права.
    Имея верховную власть, независимую от какой-либо человеческой воли, монарх тем самым считается получившим ее свыше, по божественному изволению. Это дает власти религиозное освящение, что выражается в титуле, словами: «Божией милостью». Этот титул носят английские короли, так же как неограниченные монархи.
    Однако это божественное установление, связывая совесть верующих, нисколько не изменяет чисто светского значения власти. Монархия через это не становится теократией. Как власть государственная, опирающаяся на положительный законный титул, монархия сама по себе имеет безусловное право на повиновение, независимо от каких-либо религиозных начал. Это ясно обнаруживается в тех внешних действиях, которыми выражается религиозное освящение власти, в присяге и коронации. Ни то, ни другое не служит основанием власти. Как скоро монарх, в силу законного права, вступил на престол, так он, независимо от присяги и коронации, вступает во все права, принадлежащие государственной власти, и подданные, прежде присяги и коронации, обязаны точно таким же повиновением, как и после. Присяга скрепляет только нравственную связь между царем и подданными, указывая последним на высшее нравственное значение власти; но не присягавшие являются совершенно такими же подданными, с теми же обязанностями, как и присягавшие. Точно так же и коронация возвышает нравственное значение царя в глазах народа, исповедующего известную религию; но от этого не прибавляется ничего к полноте царской власти.
    Если учение о божественном происхождении царской власти согласуется с существом этого образа правления, то ему противоречит зависимость от воли народной. Первоначально монархическая власть может быть приобретена волей народа. Народ, облеченный верховной властью, может избрать монарха и перенести на него принадлежащие ему права. То же бывает и при пресечении законной династии. Так именно было у нас, при избрании на престол Михаила Федоровича. Но как скоро верховная власть перенесена на монарха, так она перестает быть зависимой от воли народа, и если эта зависимость сохраняется в виде фикции, то она вносит в государственный строй противоречащие начала, которые препятствуют установлению прочного порядка. Это мы и видим в Римской Империи. Власть императора считалась перенесенной от народа особым законодательным актом, который возобновлялся при каждом новом восшествии на престол. В действительности этот акт Сената оставался чистою формальностью, но она мешала установлению прочного престолонаследия. То же противоречие мы находим и в новой Французской Империи. Наполеон III принял титул: «Божиею милостью и волей народа». Здесь предполагалось, что император продолжает держать свою власть волей народа, вследствие чего он является ответственным перед последним. Между тем выражение: «Божиею милостью» означает власть, зависящую только от Бога; воля народная оказывается здесь излишней, а потому и ответственность оставалась чистой фикцией.
    Итак, в чистой монархии государь держит власть по собственному праву, не в смысле частной собственности, а в смысле государственного начала, независимого от воли подданных. Каким же путем передается верховная власть?
    Физическое лицо, облеченное верховной властью, подвержено смерти. Между тем, по идее государства, власть сохраняется непрерывно; следовательно, надо определить, каким образом она переходит на другое лицо. Так как здесь власть независима от чужой воли, то и переход ее должен иметь основание в законе, определяющем преемственность поколений, то есть в законе наследственности. Начало наследственности лежит в существе всякой верховной власти, не только монархической, но также аристократической и демократической. При всяком образе правления лица, облеченные властью, вымирают и заменяются другими, которые заступают их место. Государство, как вечный союз, основано на преемственности поколений, определяемой физическим происхождением одного лица от другого. Поэтому в монархии законная преемственность престола может быть основана только на порядке наследования в семействе царствующего государя. Избирательная же монархия совершенно несовместна с идеей самодержавия, ибо избиратели в этом акте являются участниками верховной власти. Она возможна только при монархии ограниченной; но и здесь это начало превращает монархию в призрак, как доказывают примеры Польши и Германской Империи. Совершенное исключение составляет избирательная форма, существовавшая в Папской области; здесь передача власти определялась теократическим началом. Кардиналы, избирающие папу, будучи связаны религиозным законом, не могут ни постановлять условий, ни делать ограничений. Они не являются и участниками власти, но, по учению католической церкви, становятся орудиями Духа Святого в избрании наместника Св. Петра.
    Закон, определяющий порядок престолонаследия, должен быть сообразен с государственными началами, то есть, в нем должно сохраняться единство государства и верховной власти. Поэтому в истинном государстве не может быть допускаем порядок, основанный на частном праве, в силу которого власть дробится между наследниками. Престол должен переходить к одному. При определении наследника принимаются в соображение два начала: 1) твердость законного порядка; 2) способность лица. На первом начале основано наследование по закону, на втором – наследование по завещанию, или назначение наследника царствующим монархом. Можно сказать, что первый способ один приличен законной монархии; второй же более уместен в деспотии, где господствует не закон, а произвол, то есть случайная воля лица. Иногда назначение наследника бывает выражением частного взгляда на престолонаследие. Так, Иван III отвечал Псковичам, которые просили его назначить им того же князя, который будет в Москве: «Разве не волен я, князь великий, в своих детях и в своем княжении? кому хочу, тому и дам княжество». Самая государственная цель не всегда достигается этим путем, ибо усмотрение монарха не обеспечивает способности наследника; личное расположение слишком часто берет верх над беспристрастием в выборе. Только особенные обстоятельства могут оправдать такой порядок. Он был установлен у нас Петром Великим, который хотел спасти свое дело от случайностей, неразлучных с переходом власти по праву рождения; но из этого вышли только нескончаемые замешательства.
    Впрочем, и в законном определении преемственности престола берется в расчет как твердость порядка, так и способность лица; но последняя играет второстепенную роль, ибо первое начало важнейшее. Прежде всего необходимо, чтобы верховная власть сохранялась непрерывно, без малейшего сомнения и колебания. Поэтому общее правило то, что престолонаследие следует естественному порядку старшинства. Старшинство может быть двоякое: по степени и по линии. В силу первого начала дядя предпочитается племяннику, по второму – наоборот. Основанием первого служит то воззрение, что престол принадлежит роду, а потому наследником, заступающим место отца, должен быть старший в роде. Основанием второго служит то, что наследник есть лицо ближайшее к монарху. Первое начало есть частное или патриархальное; второе одно сообразно с государственным порядком. В линии старшинство определяется правом первородства, с которым связано и начало представительства (jus representationis). Оно состоит в том, что сын умершего наследника представляет отца и наследует предпочтительно перед дядями.
    Что касается до способности, то это начало принимается во внимание в предпочтении мужского пола женскому, как менее способному. Иногда женский пол совершенно устраняется от престолонаследия. Этот порядок существовал во Франции и в Испании, где он носил название салического закона. Обыкновенно же мужскому полу дается только предпочтение, ибо пресечение или перемена династии составляет гораздо большее зло, нежели правление женщины, которое, как показывает история, может быть благодетельным и славным. Вследствие этого женщины, хотя они лишены политических прав, допускаются к царствованию. Необходимость твердого порядка престолонаследия берет перевес над началом способности. Предпочтение, оказанное мужскому полу, может, впрочем, быть больше или меньше. Иногда мужской пол устраняет женский только в ближайших степенях родства, например, братья наследуют предпочтительно перед сестрами; иногда же женский пол допускается только за недостатком мужских наследников и в более отдаленных степенях родства. Эти различия в законах о престолонаследии ведут иногда к разделению соединенных государств. Так разделились Англия и Ганновер, а в недавнее время Голландия и Люксембург.
    Неспособность может быть временная, именно – при малолетстве наследника. На этот случай устанавливаются правительство и опека. Правительство, или регентство, есть управление государством во время малолетства государя; опека есть забота о самом лице малолетнего. Правительство и опека могут соединяться в одном лице или быть разделены. Они вверяются обыкновенно матери или ближайшему родственнику, а за недостатком их – постороннему. В самодержавии назначение зависит от воли царствующего монарха; в ограниченных монархиях правительство устанавливается обыкновенно с согласия палат. В некоторых немецких государствах правитель ограничивается в своих распоряжениях; например, он не может отчуждать казенных земель. Это – остаток частного взгляда на опеку. Идея государства требует, чтобы верховная власть имела полноту прав, так чтобы она могла делать все, что требуется для общего блага.
    Правительство и опека устанавливаются и в случае сумасшествия царствующего государя. Сумасшествие может быть и временное; поэтому государь не устраняется от престола, а заменяется только регентом. Однако, если безумие наступило прежде вступления на престол, то это имеет иногда последствием совершенное устранение от престолонаследия.
    Порядок престолонаследия объявляется иногда неизменным законом государства, на соблюдение которого присягает каждый государь, вступающий на престол. Это имеет целью утвердить еще более прочность порядка. Но такое ограничение, как уже замечено выше, противоречит существу верховной власти, которая всегда имеет право изменять положительные законы. Так как в чистой монархии государь не ограничен чужой волей, то верховная власть принадлежит ему во всей ее полноте, следовательно ему принадлежит и право изменять закон о престолонаследии. Еще менее может монарх быть связан в этом отношении согласием родственников и наследников, хотя это и признается в Германии. Основной закон государства может быть изменен только верховной властью, а наследники и родственники не суть участники верховной власти. Требование их согласия является остатком частного взгляда на престолонаследие.
    Таковы способы приобретения верховной власти в чистой монархии. Власть приобретается не как собственность, а как должность; поэтому с нею связываются и обязанности, но эти обязанности остаются чисто нравственными. Соединяя в себе всю полноту верховной власти, монарх тем самым является неограниченным и безответственным; он никому не обязан давать отчет в своих действиях. Потому говорят, что монархи ответственны только перед Богом. Это вытекает из самого существа верховной власти: если бы монарх был ответствен перед кем бы то ни было, то верховная власть принадлежала бы не ему, а другому. Поэтому и границы его власти могут быть только фактические и нравственные, а не юридические.
    Как представитель государства, монарх приобретает высшее достоинство и честь. Это выражается в титуле. Оттого монархи именуются Величеством. Впрочем, титулы державных носителей власти могут быть разные: князь, герцог, король, император. Княжеский титул считается низшим, императорский – высшим. Однако последний в существе своем не отличается от королевского, хотя некоторые писатели думают видеть в королевской власти племенное или национальное начало, а в императорской – начало всемирное. Официальные титулы распространяются иногда через меру, включая исчисление всех земель, которыми владеет, и даже таких, которыми не владеет государь. В прежнее время титулы были источником нескончаемых дипломатических споров.
    Достоинство сана выражается и во внешних знаках – в регалиях, составляющих принадлежность царской власти. Таковы престол, корона, порфира, скипетр, держава. Достоинство выражается также в блеске двора и в обрядах, окружающих монарха. Все это имеет целью дать внешнее выражение внутреннему величию власти. Монарх является представителем идеи, и эта идея выражается во внешних формах, действующих на воображение подданных и напоминающих им высшее значение государя.
    Но монарх есть, вместе с тем, отдельное лицо. Как таковое, он владеет имуществом, вступает в брак, имеет семейство. Эти частные отношения находятся в тесной связи с государственным значением князя.
    Для содержания себя и своего двора монарх должен иметь весьма значительное имущество. В этих видах назначается известная сумма из государственных доходов или же выделяются земли и другие имущества, как постоянная принадлежность короны. То и другое может существовать совместно. В конституционных государствах, обыкновенно в начале каждого царствования, палаты определяют ежегодную сумму на содержания короля за все время правления. Это называется liste civile.
    Но кроме этих имуществ, назначаемых для государственных целей, монарх может иметь и свою личную собственность, так же как частное лицо. Последней он распоряжается как частный человек; он может отчуждать и завещать ее по усмотрению, тогда как первые, составляя постоянную принадлежность короны, переходят по закону на наследника престола.
    Брак монарха имеет значение не только частное, но и государственное. Супруга государя приобщается к царскому сану; она получает высшее достоинство и царский титул. Однако она не облекается верховной властью, которая сосредоточивается в одном монархе. Супруг королевы не получает даже королевского титула. В Англии он называется князем-супругом (Prince Consort).
    При женитьбе важное значение имеет вопрос о равных браках. Вообще, признается правилом, что государь может вступить в брак только с лицами себе равными, то есть с особами владетельных домов. Неравные же браки, хотя не воспрещаются безусловно, но имеют значение частное. Жена не приобщается достоинству сана, и дети не имеют права на наследование престола. Такие браки называются морганатическими, от немецкого слова Morgengabe, утренний подарок, которым в старину знаменовали неравные браки; они носят также название браков с левой руки. Основание этих ограничений заключается, с одной стороны, в стремлении сохранить высшее достоинство монарха недопущением родственных отношений его к подданным, с другой стороны – в стремлении воспрепятствовать возвышению отдельных семейств через родственные отношения с царем. Однако политики спорят об этом вопросе.
    Семейство и родственники монарха, вследствие близких к нему отношений и возможности вступить на престол, пользуются особыми преимуществами и высшим почетом, который выражается в титуле. Они получают и содержание от государства, по крайней мере в ближайших степенях. Все это составляет необходимое последствие монархической власти, которая, воплощаясь в лице, возвышает все, что окружает это лицо.
    Монархическая власть прекращается: 1) смертью, 2) отречением от престола. Сумасшествие, как мы видели, ведет только к регентству. В некоторых германских государствах до наших дней сохранилось право родственников низлагать монарха в случае злоупотребления власти. Пример представляет низложение герцога Карла Брауншвейгского в 1819 году. Это не более как остаток средневековых начал.
    Что касается до устройства чистой монархии, то здесь верховная власть, сосредоточиваясь в физическом лице, не нуждается в искусственных учреждениях. Другие элементы приобщаются к власти только в подчиненных сферах. Устройством этих второстепенных органов законная монархия отличается от деспотии. Выше было сказано, что эти две формы должны рассматриваться не как различные образы правления, а как виды одного и того же образа правления. В одной господствует закон, в другой – произвол; в одной уважаются права граждан, в другой -нет. Поэтому учреждения, соответствующие деспотии, суть: 1) личный характер всех властей; таковы визири, паши, кади; 2) отсутствие твердых гражданских законов и действие власти по усмотрению; 3) безусловное подчинение подданных всякой власти. Напротив, учреждения, соответствующие законной монархии суть: 1) постоянные законы, которыми она руководится; 2) правительственные коллегии, законодательные, административные и судебные, через которые действует верховная власть; 3) независимые суды, ограждающие права подданных; 4) сословия, составляющие самостоятельные корпорации, в особенности дворянство, как наиболее независимое из всех; 5) выборные власти, выражающие участие народа в управлении. Здесь возможны 6) и совещательные собрания выборных от народа. Но собрания, обладающие действительной властью, не соответствуют существу чистой монархии, ибо они представляют ограничение монархической власти, а потому принадлежат к другому образу правления.
    Все эти учреждения будут рассмотрены в своем месте. Здесь заметим только, что строгого разграничения между обоими видами чистой монархии положить нельзя. Можно обозначить только преобладание того или другого направления.
    ГЛАВА VII. АРИСТОКРАТИЯ
    Аристократия, в буквальном смысле, есть правление лучших людей, или способнейшей части общества.
    Основное начало этого образа правления заключается в высшей способности, а так как государственная способность состоит главным образом в разумении законов, управляющих человеческими обществами, то аристократия представляет преимущественно элемент законного порядка, владычествующего над людьми. Лучшие люди являются хранителями этого порядка.
    Аристократию обыкновенно разделяют на естественную и искусственную. Первая основывается на естественном превосходстве одних людей перед другими, вторая – на юридических признаках, то есть на преимуществе права. Но в основании всякой искусственной аристократии всегда лежит естественное превосходство; иначе она не может держаться.
    Естественная аристократия существует в каждом обществе. Везде есть количество и качество, народная масса и классы, возвышающиеся над другими своим образованием и богатством. Это различие коренится в самом развитии человечества. Материальное и умственное достояние, добытое трудом одного поколения, образует капитал, который передается следующему поколению и дает его обладателям выдающееся положение среди других. Высшее развитие всегда составляет достояние меньшинства. Первобытное равенство есть состояние первобытной дикости, когда присущие человеку способности еще не проявились. Движение начинается именно с того, что выказывается различие способностей, а с ним вместе устанавливается и неравенство. Чем менее образованно общество, тем это неравенство обозначается резче, ибо тем меньше количество лиц, обладающих высшим образованием и достатком. Дальнейшее развитие ведет к тому, что оба эти элемента, образование и достаток, более и более распространяются в массах. Однако этот процесс никогда не может изгладить лежащего в человеческой природе неравенства, которое поддерживается не только различием способностей, жизненных условий и наследственного достояния, но и самым различным призванием людей на земле. Владычество человека над природой требует огромного количества физического труда, и это составляет призвание массы. Напротив, умственный труд, к которому относится и политическая деятельность, всегда является принадлежностью меньшинства, избранной части народа. Он развивается преимущественно в достаточных классах, возвышающихся над массой рабочего населения. Таким образом, в силу естественного расчленения общества и законов его развития, над количеством воздвигается качество. Оба эти элемента необходимо присущи всякому человеческому обществу, так же как они присущи, можно сказать, всякому бытию.
    Естественная аристократия становится юридической, когда она облекается особыми правами. Это совершается в силу того, что высшему качеству подобает высшее право; иначе оно будет подавлено количеством. Таково требование правды распределяющей, которая каждому элементу дает подобающее ему место в общем строении. Однако, если эти права доступны всем, как, например, при установлении известного ценза для избирателей, то из этого не образуется аристократия, как отдельное сословие. Последнее возникает только там, где права присваиваются лично или потомственно известному разряду людей. И это совершается в силу исторического процесса, выделяющего известный разряд граждан из остальной массы. Но в этом юридическом обособлении заключается, вместе с тем, слабая сторона аристократического правления. Оно может держаться только там, где юридические преимущества совпадают с естественным превосходством. Как же скоро образование и достаток разливаются и в других классах, так последние естественно требуют участия в правлении, а это рано или поздно ведет к падению аристократии или к смешению ее с другими элементами.
    Возникая из естественного отношения общественных элементов, аристократия носит на себе печать того общественного строения, из которого она произошла. А так как это строение может быть весьма различное, то и формы аристократии могут быть разнообразны. Есть формы, возникающие из негосударственных союзов, и другие, основанные на государственных началах.
    Первая форма есть аристократия племенная и родовая. Она возникает из кровного союза. Известное племя, составляя зерно государства вследствие первоначального поселения или завоевания, пользуется полными политическими правами; остальные, примыкающие к нему или покоренные племена, имеют меньшие права. Такова была аристократия древняя. Примеры представляют Спартанцы и римские патриции. Последние сами состояли из нескольких мелких племен. Или же в известном племени старшие роды пользуются большим почетом и большими правами, нежели другие. Таковы были германские адалинги и афинские евпатриды.
    Вторая форма есть аристократия сословная. При господстве сословного быта политическая деятельность становится достоянием известного сословия, которое через это получает преобладающее значение в обществе. Это значение передается по наследству вместе с занятием и имуществом, ибо при господстве частного взгляда на общественные отношения, честь и право считаются собственностью лица, которое предает их своему потомству. Это – аристократия преимущественно военная, но также и городовая. В вольных общинах политическая власть становится наследственным достоянием владычествующей корпорации;
    Третья форма есть аристократия религиозная. Она возникает в теократии. Религия дает священное значение устройству сословий, которые через это становятся кастами. Жрецы образуют аристократию духовную, а воины – аристократию светскую.
    Четвертая форма есть аристократия политическая. Она проистекает из занятия высших государственных должностей. Таковы были в Риме оптиматы, роды людей, заседавших в Сенате вследствие выбора в высшие должности. Такой же характер носила аристократия в некоторых швейцарских кантонах, хотя здесь примешивалось и сословное начало. Таковы, наконец, английские лорды, заседающие в верхней палате.
    Нередко аристократия внутри себя разделяется на высшую и низшую. Некоторые роды естественно выдаются из других богатством, влиянием, связями, постоянным занятием высших должностей. Другие, напротив, беднеют и нисходят на низшую ступень. Это – разделение фактическое, но оно превращается и в юридическое. Так, на Западе, дворянство везде разделялось на высшее и низшее, в зависимости от иерархии ленного владения. У нас также были роды более или менее знатные. Честь, приобретенная занятием государственных должностей, передавалась и потомству, из чего образовалась целая местническая иерархия. Подобные разделения мы находим и в вольных общинах. Так, в Люцерне более знатные роды образовали Малый Совет. При таком устройстве низшая аристократия обыкновенно имеет характер сословный, высшая – политический.
    В связи с этим разделением находится и другое: иногда аристократия разделяется на старую и новую, из которых первая пользуется большими правами, нежели последняя. Так было в Генуе. Вообще, подобные деления свойственны кровному союзу и сословному быту; политическая же аристократия имеет стремление к уравнению прав владычествующего сословия во имя государственных начал.
    Важнейший вопрос в аристократическом правлении состоит в том, каким образом приобретаются права. Главный способ заключается в наследственности. Аристократия есть учреждение по преимуществу историческое. Известные роды, занимая высшее положение в обществе и посвящая себя главным образом политической деятельности, передают свои занятия, свое положение, свои взгляды и свое влияние из поколения в поколение. Так устанавливаются твердые исторические предания и сохраняется незыблемый законный порядок в самом процессе развития. Но при этом возникает вопрос: на кого переходит наследственное право – на всех ли потомков, или только на старшего в роде, по праву первородства? Различные виды аристократии ведут в этом отношении к различным началам. В родовой и сословной аристократии право обыкновенно переходит на всех детей, хотя старший получает иногда преимущество перед другими; в политической же аристократии обыкновенно господствует право первородства, ибо должность может заниматься только одним лицом.
    Но кроме наследственной передачи, права могут приобретаться и посторонними лицами. Для этого требуются известные условия, как-то: выдающееся положение рода, богатство или заслуги. В чистой аристократии приобщение совершается тем, что само сословие принимает в себя новых членов из посторонних лиц. Так было, например, в Берне, в Генуе. В смешанных формах может существовать выбор в должности, дающей высшие права, например, при назначении сенаторов в Риме, или же назначение королем; так назначаются английские пэры.
    Чисто аристократическое правление составляет весьма редкое явление в истории. Обыкновенно оно смешивается с другими формами. Масса легче подчиняется единому монарху, возвышенному над всеми, нежели привилегированному сословию, которое, постоянно соприкасаясь с остальными классами, возбуждает в них зависть, а часто и справедливое неудовольствие. Те чистые аристократии, которые мы встречаем в истории, возникли или из владычествующего племени, или из городского быта. Пример первого представляет Спарта, примеры второго – Венеция и Берн.
    В аристократии верховная власть разделена между многими; поэтому здесь необходимо искусственное устройство. Власть делится на отдельные отрасли, которые связываются общим законом. Обыкновенно здесь встречаются следующие учреждения, которые вытекают из самого существа аристократического правления:
    1) Большой Совет, или собрание всех членов господствующего сословия. В племенной аристократии это значение имеет народное собрание. Такова была спартанская Экклесия. Так как членам сословия присваивается личное право, то и участие их в совете непосредственное. Чистая аристократия редко допускает представительство. Однако, при многочисленности сословия, приходится прибегать и к этому средству. Так, в Люцерне, до французского владычества, Большой Совет состоял из ста членов, выбираемых пятьюстами полноправных граждан. В Цюрихе Большой Совет состоял из 212 выборных членов. Однако в Люцерне введение представительства повело к тому, что кроме Большого Совета, в важных вопросах, например о войне и мире, об установлении новых налогов, созывалось и общее собрание полноправных граждан. Иногда Большой Совет сам себя восполняет в случае убыли членов. Таково было правило в Берне. Здесь Большой Совет состоял из 299 членов; он восполнялся, когда открывалось до ста вакансий. Выбор совершался шестнадцатью членами (Seizeniers), избираемыми Советом. Вообще, Большому Совету предоставляется решение или одобрение важнейших законодательных и правительственных мер. Там, где нет общего собрания владычествующего сословия, он является настоящим носителем верховной власти.
    2) Малый Совет, или Сенат, составленный большей частью из выборных членов. Он образует настоящее правительство. Существу аристократии противоречит вручение правительственной власти одному лицу. Независимо от опасности злоупотребления властью, здесь есть причина, лежащая в самом характере правления. Сословию, одушевленному корпоративным духом, свойственно ставить во главе себя коллегию, выражающую этот дух. Избрание обыкновенно совершается народным собранием, как в Спарте, или Большим Советом. Так избирались венецианские pregadi, генуэзский Малый Совет, Бернский Сенат. Но в Люцерне Малый Совет, или Сенат, сам себя восполнял, образуя таким образом высшую аристократию. В Цюрихе, из 50 членов Сената 22 избирались Большим Советом, а 28 – дворянством, то есть городовой аристократией.
    3) Для непосредственного исполнения нужны отдельные лица; во главе их может стоять одно или несколько, временно или пожизненно. В Спарте постоянно было два царя, из чего уже ясно, что власть их не имела в себе ничего монархического, кроме наследственности. Спартанские цари не были субъектами верховной власти; это были не более как военачальники и исполнители постановлений Герусии и народного собрания. В Венеции был один пожизненный дож, с шестью советниками, составлявшими Синьорию. В Генуе также был дож и Синьория из двенадцати советников. В Берне было два пожизненных сановника, именуемых avoyers; в Люцерне было тоже два avoyers, в Цюрихе – два бургомистра. Те и другие избирались ежегодно.
    4) Возможность козней и злоупотреблений, лежащая в самом устройстве аристократии и составляющая слабую ее сторону, ведет к установлению четвертой власти – надзирающей. Ей вверяется охранение законного порядка, составляющего самую сущность аристократического правления. Вследствие этого, она нередко становится высшей правительственной властью, которой подчиняются все остальные. Таковы были в Спарте эфоры, в Венеции Совет Десяти, Совет Трех и государственные инквизиторы, в Генуе – цензоры и государственные инквизиторы. Эта власть составляет особенность аристократического правления, которая, однако, встречается не везде. В Швейцарии ее не было.
    5) Суды составляются обыкновенно из членов высшего сословия. Суд может, впрочем, предоставляться или Малому Совету, с апелляцией в некоторых случаях Большому, как установлено было в Люцерне и Цюрихе, или же особенным коллегиям, каковы были в Венеции quarantia, с двумя другими коллегиями, избираемыми Большим Советом. В Генуе, по обычаю вольных городов, судьи выбирались из чужестранцев, однако с апелляцией Большому Собранию, составленному из Синьории и ста членов Большого Совета.
    Таково устройство чистой аристократии. Все это принадлежит к области прошлого. Возникшие из средневекового порядка аристократические правления рушились, оказавшись бессильными перед развитием нового времени. В новых государствах аристократический элемент не везде сохранил свое место, но там, где он удержался, он является в сочетании с другими.
    ГЛАВА VIII. ДЕМОКРАТИЯ
    Демократия есть образ правления, в котором и верховная власть принадлежит народу.
    Основанием этой политической формы является начало свободы, а вместе и связанное с ней равенство. Мы видели, что свобода составляет один из существенных элементов государства. В демократии она становится господствующей; из нее истекает всякая власть. А так как в качестве свободных существ все люди равны, то и политическое право распространяется на всех. Однако и тут принимаются во внимание другие элементы. Свобода должна подчиняться общему закону; иначе нет государства. Это выражается прежде всего в том, что меньшинство безусловно подчиняется большинству. Из чистого начала свободы вытекает требование единогласия в совокупных решениях; только в силу господствующего над всеми закона меньшинство обязано повиноваться. Большинство в демократии является представителем государственной воли, которая, во имя идеи государства, требует повиновения от всех. Но для того чтобы быть представителем государственной воли, нужна государственная способность. Поэтому и в демократии неизбежно признается начало способности, но лишь настолько, насколько оно определяется естественным законом. Условиями политической способности служат пол, возраст, здравый рассудок. Все же положительные ограничения противоречат существу демократии. Истекая из положительного закона, устанавливаемого народной волей, они предполагают уже принадлежность верховной власти всем естественно правоспособным.
    Исключительные приверженцы народного верховенства признают демократию не только самым естественным, но и единственным правомерным образом правления. Более умеренные выставляют ее идеалом, к которому стремятся все образованные народы. Ни с тем, ни с другим взглядом нельзя согласиться.
    Можно признать политическую свободу идеальным требованием государственной жизни, но лишь под тем условием, чтобы она являлась способной сознавать и осуществлять государственные цели.
    Как уже замечено, большинство не имеет ни малейшего права требовать себе повиновения, иначе как во имя государственной идеи, которой оно является представителем. Между тем большинство народа, то есть масса, всегда и везде составляет наименее образованную его часть, а потому наименее способную сознавать и осуществлять государственные цели. Демократия есть, по существу своему, политическая форма, в которой верховная власть вручается наименее образованной части общества; здесь качество поглощается и подавляется количеством. Такое устройство, очевидно, далеко не соответствует идее государства, а потому оно не может считаться ни безусловно правомерным, ни идеальным. Полное подчинение образованных элементов общества необразованным, качества – количеству, является отрицанием высшего значения образования; никакое развитие не может изгладить этого недостатка, ибо всегда большинство будет состоять из массы людей, преданных физическому труду, следовательно наименее причастных высшему просвещению. Поэтому демократия отнюдь не может считаться конечной целью человеческого прогресса; она может служить разве только переходной ступенью политического развития. Таковой она была в древности; таковой, без сомнения, она должна оказаться и в новое время. Если в современном мире она является преобладающей, то это не означает, что так всегда должно быть. Основанное на изучении истории убеждение в совершенствовании человеческого рода заставляет, напротив, думать, что за периодом демократического развития неизбежно последует реакция во имя более разумного отношения общественных элементов. Как переходная ступень в историческом процессе, демократия играет свою весьма существенную роль в политической жизни народов, и в этом отношении заслуживает полного внимания и в некоторых отношениях сочувствия; но по идее, это все-таки форма низшая. Там, где она становится прочной, где она вполне сливается с народным сознанием, она тем самым обнаруживает одностороннюю ограниченность народного духа, а никак не возведение государственной жизни на высшую ступень. При каких условиях она может водвориться и держаться, каковы на практике ее выгоды и недостатки, это вопросы, относящиеся не к государственному праву, а к политике. Здесь мы имеем дело главным образом с юридическим устройством демократии.
    В этом образе правления народ является носителем верховной власти; правительство исходит из него. Но так как верховная власть разлита здесь в массе, то необходимо искусственное устройство для собирания ее воедино.
    Это устройство может быть двоякого рода, смотря по тому, как относится народ к правлению: принимает ли он в нем непосредственное участие или действует через представителей. Первое дает непосредственную демократию, второе – представительную.
    В непосредственной демократии верховная власть сосредоточивается в народном собрании. Это фактически возможно только там, где весь народ может собираться в одном месте, то есть в весьма малых государствах. Таковы были древние республики; таковы же в новое время некоторые швейцарские кантоны. Подобное устройство влечет за собой постоянное участие всех граждан в политических делах. Последнее не представляет затруднения при первобытных условиях жизни, когда политический организм не требует постоянной деятельности и разрешения сложных задач. Но с осложнением отношений гражданин принужден всецело отдавать себя государству. Так и было в древности. Человек был прежде всего гражданином; частная жизнь была для него делом второстепенным. Поэтому он не отделял себя от правительства. Первым его правом было участие в правлении; частные же потребности удовлетворялись рабами. В новое время, напротив, большая часть человеческой жизни вращается в частной сфере; человек только частью своего существа принадлежит политической области. Даже в чисто демократических государствах огромное большинство народа не принимает непосредственного участия в общественных делах, но действует через представителей. Поэтому только в новое время развились представительные учреждения. Непосредственная демократия сохранилась в некоторых углах как остаток старины.
    Первый вопрос в непосредственной демократии состоит в устройстве народного собрания. При всеобщем равенстве граждан, подача голосов совершается не по классам и не по группам, а поголовно. Право речи, а равно и право делать предложения обыкновенно предоставляются не одним сановникам, но всякому члену собрания. Впрочем, могут существовать более или менее значительные отступления от чисто демократических начал.
    Являясь носителем верховной власти, народное собрание естественно сосредоточивает в себе все ее отрасли – законодательство, управление и суд. Но так как народное собрание менее всего способно к решениям, требующим обдуманности и спокойствия, то для некоторых отраслей вводятся иногда особые учреждения, имеющие также всенародный характер, весьма близкий к народному собранию. Так, в Афинах для законодательства выбирались ежегодно Номофеты, числом около тысячи человек, перед которыми всякое предложение об отмене закона обсуждалось в виде тяжбы и которым было предоставлено решение. При этом, однако, и народное собрание сохраняло за собой право изменять законы. Таково же было в Афинах учреждение суда, Гелиея; здесь было до 6000 присяжных. В непосредственных демократиях нового времени народные собрания не играют такой роли, как в древности, ибо здесь граждане, занятые частными делами, не посвящают себя вполне политике. В швейцарских кантонах, где сохранились подобные учреждения, как-то: в Гларисе, Ури, Унтервальдене, Аппенцеле, народные собрания созываются редко, три раза или даже один раз в год. Они избирают сановников, утверждают законы и составляют высшую инстанцию суда, но не вмешиваются постоянно в управление, как народные собрания древности. Каково бы ни было ведомство народного собрания, для приготовления и предварительного обсуждения представляемых ему дел, а равно и для инициативы в управлении необходим совет, который составляет высшее средоточие правительства. По свойству демократического правления, в котором все исходит от народа и все к нему возвращается, правительственный совет должен быть выборный и срочный. Выбор может быть двоякий: подачей голоса и жребием. Первый более обеспечивает способность, вторым устанавливается равенство. Последний более соответствует существу непосредственной демократии, ибо при такой системе все одинаково участвуют в правлении и устраняется влияние выдающихся лиц. Краткость срока служит также признаком усиления демократического начала. В Афинах Совет выбирался ежегодно по жребию. В некоторых швейцарских кантонах существуют сложные советы. Так, в одной половине Аппенцеля учреждены два совета: Большой и Обыкновенный. В других кантонах (Гларисе, Унтервальдене) к Совету или Ландрату для важных дел присоединяются члены исполнительнаго совета и особенные депутаты. Так образуется двойной и тройной Ландрат (zweifacher und dreifacher Landrath). Наконец, для непосредственного исполнения необходимы особые сановники. Чем шире власть народа, тем ограниченнее власть правительства. Поэтому здесь господствуют, вообще, следующие начала: разделение властей и их многочисленность, кратковременность срока, выборы по жребию или народным собранием, строгая ответственность перед народом. Исполнение может быть возложено на исполнительную коллегию, с одним лицом во главе, или же оно разделяется между разными лицами. В Афинах было десять архонтов и, кроме того, множество других исполнителей по разным отраслям. Но так как народ, при всем недоверии к высшим классам, склонен возвеличивать одно лицо, которое отвечает настоящим его стремлениям, то случается, что в этом лице соединяются различные правительственные власти, и оно таким образом становится верховным руководителем народа и правителем государства. Так было в Афинах во времена Перикла.
    Что касается до суда, то он вручается судьям выборным или назначаемым по жребию, причем может допускаться апелляция народному собранию. Таково устройство непосредственной демократии. В представительной демократии народ не принимает прямого участия в правлении, но возлагает ведение дел на своих представителей. Представительное начало есть юридическая фикция, в силу которой уполномоченное лицо заступает место самого уполномочившего. Так, при выборах, все права избирателей переносятся на избираемых. Заступление здесь полное и всецелое, по крайней мере для известного разряда дел; этим представительство отличается от простого полномочия. Юридические отличия их следующие: 1) одно определяется началами публичного права, другое – началами частного права. Поэтому полномочие зависит от частной воли лица; оно может быть частное и условное; могут быть и обязательные инструкции; действия уполномоченного могут в том или другом случае подлежать утверждению доверителя. Вообще, уполномоченный действует не по своему усмотрению, а по воле уполномочившего., Представительство, напротив, всегда полное; оно устанавливается для отправления известной государственной функции, хотя оно может относиться только в известной сфере, которую представитель преступать не вправе. Так, например, выборные люди могут быть представителями народа относительно законодательства, и здесь они являются облеченными верховной властью, но в область исполнительную и судебную они вступаться не могут. 2) Уполномоченный дает отчет в своих действиях и отвечает за них перед доверителем и перед законом. Напротив, представитель является безотчетным и безответственным, как и самое лице, которое он представляет. Тот отчет, который выборные отдают своим избирателям, не имеет никакого юридического характера. Он служит только к скреплению взаимного доверия. 3) Уполномоченный всегда действует во имя своих доверителей и для их интересов; представитель, напротив, представляет собой не только избирателей и их интересы, но и общее начало, известный элемент власти. Поэтому он считается представителем не только избравших его лиц, но целого народа; он действует во имя общего блага, хотя бы оно не совпадало с частными интересами его избирателей.
    В демократии начало представительства основано на том, что обладатель верховной власти, по самому ее существу, должен быть неограниченный и безответственный. Между тем субъект верховной власти, народ, не может действовать непосредственно. Поэтому он принужден верховную власть возлагать на выборные лица, которые и суть его представители. Таким образом, здесь устанавливается двойственный субъект верховной власти: непосредственный субъект есть народ, составляющий источник власти; переносным субъектом являются народные представители, которые облечены верховной властью не по собственному праву, чем они отличаются от монархии и аристократии, а по праву, перенесенному от народа, чем они отличаются от выборных сановников, не обладающих верховной властью. Но перенесение здесь временное; народ удерживает за собой верховную власть, так что, по истечении установленного срока, представительство требует возобновления, или нового перенесения власти.
    Впрочем, и в представительной демократии народ не всегда устраняется от непосредственного участия в правлении. В Швейцарии и в отдельных штатах Северной Америки утверждению народа подлежит всякое изменение конституции. Это имеет свое основание, ибо самое представительство заимствует свою силу от основного закона, следовательно, не может стать выше его. Над основным законом стоит только верховная власть народа. Однако учредительная власть может быть перенесена и на представителей особенным актом народной воли. С этой целью избираются так называемые учредительные собрания. Таковы были французские собрания 1848 и 1871 годов. В Северо-Американском Союзе предлагаемые изменения федеральной конституции утверждаются или законодательствами отдельных штатов, или особыми конвентами. В отдельных же штатах, конвенты служат только приготовительными собраниями, а окончательное утверждение принадлежит всенародному голосованию.
    В Швейцарских кантонах и некоторых штатах Северной Америки всенародному утверждению подлежат и важнейшие законы. Это называется referendum. Ho такой порядок является отступлением от представительного начала и приближением к непосредственной демократии. Он вызывается недоверием к представительству. В особенности там, где существует одно собрание, подобная сдержка весьма полезна; она останавливает увлечения. Но и при двух собраниях представители в демократическом обществе бывают слишком подвержены частным влияниям. Доказательством служит Северная Америка. На практике referendum оказывается консервативным учреждением; не раз и в Швейцарии и в Соединенных Штатах народ общим голосованием отвергал законы, выработанные слишком радикальным представительством.
    Исключая этого случая, народ в представительной демократии не принимает участия в правлении. Все действующие власти суть производные, но ни одна из них не представляет народ всецело. Каждой отмежевывается известная область, в пределах которой она действует полновластно. Поэтому здесь возможно разделение властей: законодательной, правительственной и судебной.
    Законодательная власть вверяется собранию народных представителей. Собраний может быть одно или два. В последнем случае законодательная власть предоставляется им совокупно; закон получает силу только одобрением обеих палат. Первый способ основан на начале единства народной власти, второй – на необходимости взаимной сдержки и более зрелого обсуждения законов. Первый способ существует в большинстве Швейцарских кантонов, где законодательная власть сосредоточивается в Большом Совете; он же был установлен во Франции конституцией 1848 года. Второй способ существует как в отдельных штатах, так и в федеральной конституции Северной Америки. То же устройство введено ныне и во Франции. В обоих случаях собрания в чистой демократии избираются на срок, всеобщей подачей голосов; но как сроки, так и способы избрания для обеих палат могут быть различны. Во Франции Палата Представителей выбирается зараз всеобщей подачей голосов; Сенат же возобновляется по третям, и выборы производятся избирательными коллегиями, составленными из общинных советников.
    Правительственная власть отделяется от законодательной. Сосредоточение всех властей в собрании представителей бывало только в революционные времена и делалось орудием самого страшного деспотизма. Таков был французский Конвент. Но правительственная власть может быть поставлена в большую или меньшую зависимость от законодательной, когда последней предоставляется выбор правителей и надзор за управлением. Эта система господствует в Швейцарии; она же установлена конституцией современной Французской республики: президент республики выбирается на семь лет соединенным собранием обеих палат. В Америке, напротив, правительственная власть избирается непосредственно народом и таким образом ставится в совершенную независимость от законодательной. В таком случае требуется их соглашение. С этой целью главе правительственной власти дается так называемое приостанавливающее veto, то есть право отвергать новые законы, с тем, однако, что они получают силу, если они снова будут утверждены двумя третями голосов, или иным умноженным большинством обеих палат. С другой стороны, как президент, так и губернаторы штатов ограничиваются в назначении важнейших должностных лиц требованием согласия Сената. Во Франции выбор президента народным голосованием в 1848 году повел к тому, что всенародный избранник назначил угодное ему министерство и затем совершил политический переворот, который сделал его полновластным хозяином Франции. В нынешней конституции, устанавливающей ответственность министров перед народными представителями, президент назначает министров из большинства палаты. Как скоро они теряют в ней поддержку, они подают в отставку. Это – приложение к республиканскому правлению способа действия, выработанного в ограниченной монархии. О нем будет речь ниже.
    Правительственная власть может быть вручена одному лицу, коллегии, наконец, нескольким лицам в раздельности, в различных сферах. Последний способ более свойствен непосредственной демократии; однако в штатах Северной Америки он получил широкое распространение. Кроме стоящего во главе управления губернатора, непосредственно народом выбираются многие другие лица, действующие самостоятельно. Согласие устанавливается законами, подробно определяющими как ведомство, так и способы действия исполнителей. Но, конечно, при таком устройстве, о силе и единстве власти не может быть речи. Во Франции, во главе правления стоит также одно лицо, президент республики, и других выборов не производится; но, как сказано, он управляет посредством министерства, опирающегося на большинство палаты. В Швейцарии, напротив, правительственная власть вверяется коллегии, которая выбирается или Большим Советом, или непосредственно народом, как в Женеве.
    Что касается до судебной власти, то судьи избираются либо народом, либо собранием представителей, либо, наконец, назначаются правительственной властью. Первый способ существует во многих штатах Северной Америки, второй – в Швейцарии, третий – во Франции. Присяжные же всегда назначаются по жребию из полноправных граждан. Отношение суда к другим отраслям власти будет подробнее рассмотрено ниже.
    ГЛАВА IX. СМЕШАННАЯ РЕСПУБЛИКА
    Существо всякого смешанного образа правления состоит в том, что он представляет сочетание различных политических начал и элементов, которые приводятся к соглашению в общем устройстве. Так как государство, по своей идее, есть сложный организм, заключающий в себе разнообразные элементы – власть, закон, свободу, которые все направляются к общей цели, то смешанные формы, по самому своему характеру, являются наиболее полным осуществлением этой идеи. Каждый элемент, представленный теми или другими общественными группами или лицами, монархом, аристократией и демократией, получает здесь самостоятельное значение и подобающее ему место в целом, и чем более развиты эти элементы, тем более самое устройство приближается к возможно полному осуществлению идеи государства. Но вместе с тем, каждый элемент менее развит, нежели в чистых образах правления. Свобода не столь широка, как в чистой демократии, хотя нередко она здесь лучше охраняется, ибо воздерживается от излишеств. С своей стороны, закон становится в некоторую зависимость от свободы, а потому имеет менее твердости, нежели в чистой аристократии. Наконец, всего менее сохраняется единство власти, ибо здесь верховная воля истекает из соглашения различных элементов. А так как начало власти составляет первую потребность всякого общества, другие же элементы получают свое значение, только когда обеспечена эта, то можно сказать, что вообще смешанные формы соответствуют более сложному и развитому состояния государства. Возможность их применения определяется возможностью гармонического соглашения тех общественных элементов, из которых они слагаются, ибо результатом все-таки должна быть единая верховная воля.
    Смешанная республика представляет соединение аристократии с демократией. Это сочетание может быть двоякого рода: или различные элементы, сохраняя свою обособленность, соединяются в общем устройстве, или же сливаются начала аристократические с демократическими, из чего образуются новые формы. То и другое может существовать рядом.
    Соединение обоих элементов в совокупном устройстве устанавливается там, где аристократия и демократия составляют два отдельные сословия, из которых каждое имеет свое участие в правлении. Аристократия может иметь свои особые собрания, так же как и демократия. Так, в Риме были комиции по куриям, по центуриям и по трибам (comitia curiata, centuriata и tributa). Первые были чисто аристократические, последние – демократические, вторые – смешанные. Или же аристократия пользуется известными преимуществами, например, правом на замещение некоторых должностей. Так, в Римской республике первоначально все должности замещались патрициями, затем мало-помалу расширялись права плебеев, пока, наконец, оба сословия не уравнялись в политических правах. Однако, до конца республики, патриции замещали должности одного из консулов и одного цензора, так что всегда сохранялся аристократический элемент. Иногда правящая аристократическая коллегия отчасти сама себя восполняет, отчасти пополняется народным выбором, вследствие чего демократический элемент получает некоторое влияние на самый состав аристократической корпорации. Подобное устройство существовало во многих Швейцарских кантонах. Еще большее влияние получает демократическое начало, когда весь состав аристократической коллегии определяется народным выбором. В Риме, выборные сановники становились пожизненными членами Сената. Так как Сенат составлял аристократическое собрание, то раздельность обоих элементов сохранялась, несмотря на пополнение коллегии путем выборов. В Риме из этого образовалась весьма сильная олигархия оптиматов, которые, пользуясь своим положением, проводили своих кандидатов в народном собрании и с трудом допускали в среду свою людей новых. В Афинах исходящие архонты становились пожизненными членами Ареопага, что давало значительный вес аристократическому элементу. Только с уничтожением политического значения Ареопага законом Эфиалта окончательный перевес получила демократия. Но вообще, этот последний способ сочетания элементов скорее всего ведет к их смешению. Решающее влияние имеют тут фактические условия выбора. Чем более занятие высших должностей доступно только знатным и богатым, тем меньшее значение имеет народный выбор.
    Полное слияние начал аристократических с демократическими представляет установление ценза, определяющего политическую правоспособность. Ценз есть известное количество имущества или платимых податей, составляющее условие для приобретения политических прав. Аристократическое начало состоит здесь в том, что не весь народ принимает участие в правлении, а только известный класс, обладающий некоторым достатком; демократическое начало состоит в том, что это условие всем доступно, следовательно, здесь нет сословия, отделенного от народа. Так как образование и досуг, необходимые для занятия государственными делами, приобретаются только при известном достатке, который дает и надлежащую независимость, то ценз служит внешним признаком политической способности, но этот признак не наследственный, не принадлежащий исключительно известным лицам, а связанный с условиями, общими для всех. Вообще, цензом устанавливается господство богатства – тимократия. По существу своему, эта система ведет к преобладанию среднего класса, стоящего посредине между аристократией и народом. Но тимократия может быть устроена и в пользу аристократии, которая обыкновенно состоит из богатых людей. В таком случае последняя лишается беднейших своих членов и пополняется богатыми людьми из народа, что служит к ее укреплению.
    Господству среднего класса соответствует установление одного ценза, общего для всех и притом не слишком высокого. Тогда большинство полноправных граждан состоит из среднего состояния людей. Напротив, аристократия может получить перевес при разделении народа на несколько классов, из которых важнейшие преимущества даются высшему. Так, в Риме главным избирательным учреждением было собрание по центуриям. Весь народ разделен был на пять классов, по ценности земельной собственности. Классы разделялись на центурии; каждой центурии предоставлен был один голос в народном собрании. Но первый класс имел 80 голосов, к которым присоединялись еще 18 центурий всадников, что составляло вместе 98 голосов, принадлежавших высшему и зажиточнейшему классу, состоявшему большей частью из патрициев. Прочие же четыре класса, вместе с дополнительными центуриями, имели всего 95 голосов, так что перевес всегда оставался на стороне первых. Впоследствии собрание по центуриям было преобразовано в более демократическом смысле, но по скудости известий подробности этого преобразования недостаточно выяснены.
    Разделение по классам может быть установлено и для избираемых. Так, в Афинах Солон разделил народ на четыре класса, по количеству дохода. Только три первые могли быть выбираемы в государственные должности и один первый – в должность архонтов. Но с другой стороны, народное собрание носило чисто демократический характер; здесь голоса подавались не по классам, а поголовно.
    В новое время, при значительном развитии движимого капитала, установление ценза по разрядам ведет к преобладанию не аристократии, состоящей главным образом из землевладельцев, а высшего купечества, обладающего капиталом. Это обнаруживается, например, в политических выборах Пруссии, устроенных на этом начале; то же было и у нас, по Городовому Положению 1873 года. По этой системе, сумма всех прямых податей разделяется на три части. Самые крупные плательщики, уплачивающие первую треть, образуют первый класс, следующие затем – второй, наконец, остальная масса – третий. Каждый разряд выбирает одинаковое с другими количество представителей.
    Такого рода устройство, какова бы ни была комбинация, имеет ту огромную выгоду, что самые мелкие плательщики не исключаются из политических прав; сюда можно ввести даже всю массу народа: но перевес получают зажиточные классы, более способные к политической жизни. Здесь сочетаются противоположные общественные элементы, и каждый из них получает подобающее ему место в государственном организме. Лучшее время Римской республики было то, в котором преобладающее значение имели комиции по центуриям. В новом мире, развитие движимого капитала вносит сюда элемент прогресса и просвещения, ибо капитал есть наследие одного поколения, передаваемое другому, а в этом накоплении наследственного достояния состоит все человеческое развитие. Средние классы, по существу своему, суть носители человеческого прогресса. При этом самые способы распределения народа по классам могут быть весьма разнообразны. Все дело находится в руках законодателя, которого искусство проявляется в этих комбинациях. Он может дать перевес тому или другому элементу, или установить между ними равновесие, соответствующее жизненным отношениям. Можно предвидеть, что при реакции против господствующих ныне демократических стремлений классная система будет играть значительную роль в политической истории европейских государств.
    Некоторые писатели видят в самом представительном устройстве слияние демократического начала с аристократическим, ибо здесь выбираются лучшие люди, на которых возлагается правление. Это мнение опирается на Аристотеля, который выбор считал аристократическим способом замещения должностей, а жребий – демократическим. Однако с этим мнением нельзя согласиться. Аристократическое начало существует только там, где часть народа имеет преимущества, независимые от народной воли; здесь же, при возобновлении выбора, все исходит от народа и все к нему возвращается; следовательно, это – начало чисто демократическое.
    Что касается до устройства власти в смешанной республике, то оно может быть весьма разнообразное и весьма искусственное. Можно сказать, что это самый сложный и самый искусственный из всех образов правления. Он может существовать при непосредственной или при представительной демократии. Первое мы видим в древности, второе – в новом мире.
    При непосредственной демократии могут совмещаться рядом несколько народных собраний. В Риме, как сказано, их было три: комиции по куриям, по центуриям и по трибам. Каждое из них имело свое ведомство. Но чисто аристократическое собрание по куриям рано потеряло свое значение, и чем более получала преобладание демократия, тем более расширялся круг действия трибутных комиций.
    Могут существовать также несколько правительственных советов. В Риме был один Сенат; но в Афинах было два совета, Булэ и Ареопаг: первый – с чисто демократическим характером, второй – с аристократическим; первый – собственно правительствующий, второй – надзирающий. Когда последний лишился всех существенных своих прав, центром управления остался один первый.
    Некоторые Швейцарские кантоны представляют соединение представительной демократии с аристократией. Так, в Люцерне, по конституции 1814 года, Большой Совет, заменивший народное собрание, состоял из 100 городских и сельских членов, избираемых пожизненно; но из них 40 городских и 29 сельских назначались самим Советом; остальные выбирались гражданами. Малый же или Ежедневный Совет восполнял сам себя из членов Большего Совета. В Берне, по конституции 1816 года, Большой Совет состоял из 99 сельских и 200 городских членов. Из них 74 сельских выбирались жителями, а 25 Большим Советом; городские же члены все выбирались Малым Советом с присоединением к нему адъюнктов, назначаемых по жребию из членов Большого Совета. Малый же совет выбирался ежегодно Большим Советом из среды себя. В Женеве, до 1782 года существовало общее собрание граждан, которое выбирало половину членов Большого Совета; другая половина выбиралась Сенатом, а Сенат выбирался Большим Советом. В 1782 году самое избрание половины Совета было отнято у народного собрания, так что советы восполняли сами себя. Но в 1789 году прежняя конституция была восстановлена. Смешанной республике свойственно разделение исполнительной власти между различными лицами и установление возможно большого взаимного контроля между ними, ибо здесь различные власти представляют различные политические элементы, которые должны уравновешиваться. Эта потребность тем ощутительнее, чем более самая власть разделена между обоими элементами. Напротив, чем более преобладает аристократия, тем менее нужды в таком раздроблении. В Риме, по изгнании царей, вся исполнительная власть первоначально сосредоточивалась в руках двух выборных консулов. Когда плебеи стали требовать участия в правлении, первая их победа состояла в установлении народных трибунов, которые, не имея власти повелевать (imperium), имели право останавливать действия всех властей, налагая на них свой запрет (veto). Это было отрицательное право защиты интересов своего сословия. Затем, когда плебеи стали домогаться участия в консульстве, от консульской власти постепенно отделялись различные отрасли, которые вверялись особым должностным лицам: цензорам, претору, курульным эдилям. Эти должности оставались за патрициями, пока, наконец, шаг за шагом, плебеи не добились полного разделения власти. Мы видим здесь как бы два народа, которые взаимно проникают друг в друга, отчего происходят самые разнообразные формы и сочетания.
    Из всего этого очевидно, что смешанная республика представляет один из самых сложных образов правления, который поэтому всего труднее устанавливается и поддерживается. Она должна соединить в себе противоборствующие общественные элементы, предоставив им притом полную свободу. Но во всяком обществе, при розни элементов, является необходимость высшей власти, которая бы господствовала над разрозненными стихиями и воздерживала их борьбу. Эта потребность оказывается и в смешанной республике. Отсюда общее явление в греческих городах, что водворение смешанной республики сопровождается тиранией. После Солона явился Писистрат. Однако тирания не упрочивает существующего порядка: насильственно подчиняя всех единой власти, независимой от общества, она уравнивает классы и таким образом готовит господство демократии. Более соответствует потребностям смешанной республики добровольный выбор лиц, которым вся власть предоставляется пожизненно или на время. Таковы были в Греции эсимнеты, то есть воздающие каждому должное. В Риме, где, вследствие необыкновенной политической мудрости народа, внутренняя – борьба между патрициями и плебеями происходила без революций, путем уступок, в замену тирании существовала законная должность, облеченная неограниченной властью, но на известный срок, – диктатура. Диктатор назначался на шесть месяцев, при внешних опасностях или при разгаре внутренней борьбы. Это учреждение содействовало тому, что борьба сохраняла свой мирный характер, и, несмотря на разгар страстей, государственное устройство оставалось ненарушимым. В подобных учреждениях выражается потребность монархического начала.
    ГЛАВА X. ОГРАНИЧЕННАЯ МОНАРХИЯ
    Ограниченная монархия представляет сочетание монархического начала с аристократическим и демократическим. В этой политической форме выражается полнота развития всех элементов государства и гармоническое их сочетание. Монархия представляет начало власти, народ, или его представители, начало свободы, аристократическое собрание постоянство закона, сдерживающего, с одной стороны, произвол единичной власти, с другой стороны – необузданность свободы, и все эти элементы, входя в общую организацию, должны действовать согласно для достижения общей цели. Идея государства достигает здесь высшего развития; но возможность осуществления идеи зависит не от теоретических соображений, а от жизненных условий, которые могут быть весьма разнообразны и далеко не всегда на лице. Об этом будет речь в Политике.
    Самое устройство ограниченной монархии может быть различно, смотря по свойству тех аристократических и демократических Элементов, которые входят в его состав. Эти элементы могут иметь чисто политический характер, но они могут также корениться в других союзах, патриархальном, гражданском, религиозном, сохраняя свою силу в самом государственном строе. Отсюда различные формы ограниченной монархии, характеризующие различные эпохи политического развития, древность, средние века и новое время. Выше мы уже видели существенные черты тех строений, которые мы назвали негосударственными. Здесь приходится к ним возвратиться.
    Форма ограниченной монархии, свойственная древности, есть племенная монархия. Она составляет собственно переход от патриархально-теократического государства к чисто светской республике. При ослаблении теократического начала монархия выдвигается как представительница политической власти. Она отступает от священных законов, совершает иногда политические преобразования во имя светских целей и ставит свою волю выше освященного обычаем порядка. Через это она переходит в тиранию и тем подготовляет собственное падение. Это явление повторяется, как в Греции, так и в Риме.
    Происходя от героической монархии, носящей в себе частью племенной, частью теократический характер, ограниченная монархия древнего мира сохраняет все существенные черты последней. Во главе стоит царь, наследственный или выборный. Мы видели, что при ослаблении кровной связи родовое старшинство заменяется выбором. В Спарте было два царя, принадлежавшие к двум отраслям дома Гераклидов. В Риме царь был выборный. В способе выбора выражались различные начала, входившие в состав царской власти. Выбор руководился междуцарем (interrex), который назначался невыясненным путем поочередно из знатных родов. Междуцарь предлагал кандидата, а народное собрание изъявляло согласие. Этим актом выборному лицу вручалась племенная власть (potestas). Затем наступало религиозное посвящение (inauguratio). Авгур, в присутствии народа, над стоящим царем, допрашивал божество, которое знамениями выражало свою волю. Наконец, после всего этого, актом народной воли (lex curiata de imperio), избранному и посвященному вручалась государственная власть (imperium). Он становилея верховным повелителем, военачальником и судьей. Он же был и верховным первосвященником, соединяя в себе таким образом и светское и религиозное начала. Закон о вручении власти мог дать царю и обширные законодательные полномочия, чему пример представляют преобразования Сервия Туллия.
    При всем том, царь не был неограниченным властителем. Он связан был неизменным религиозным законом, отступление от которого считалось святотатством. Рядом с ним стоял совет старшин, Сенат, или Герусия, с которым он должен был совещаться по всем важным делам. Судил он также совокупно с советниками. Было и народное собрание, утверждавшее все важнейшие меры, и имевшее также участие в суде. В те первоначальные времена строго определенного разграничения прав, конечно, не могло быть. Священный закон и обычай заменяли юридические постановления. Но чем более в обществе зарождались новые потребности, тем слабее становились эти ограничения. Государственный элемент, состоявший в праве повелевать, выдвигался все более и более. Ограниченная монархия превращалась с неограниченную, чем самым подрывалось ее значение, Племенные союзы, вместе с теократическим началом, были еще слишком крепки, чтобы поддаться произволу властителя. Поэтому все эти монархии пали, уступая место республике.
    Из совершенно иных элементов образовалась ограниченная монархия, возникшая из средневекового быта. Она приняла форму монархии с сословным представительством. Монархическое начало выработалось здесь не из патриархии, а из вотчинного устройства. Вотчинник был владельцем земли, но живущие на ней вольные люди не были его подданными, обязанными безусловным повиновением государству. Они имели свои частные права, независимые от общественной власти, и весьма ограниченные обязанности, определяемые договором. Вотчинник не мог распоряжаться ими по произволу; но в случае общего дела он должен был взывать к добровольному их содействию, если собственных частных средств было недостаточно. Это содействие было различно, смотря по призванию и положению лиц. Группы вольных людей, связанных общими занятиями, а потому и общими интересами, образовали отдельные сословия с особенными правами. Каждое из них принимало участие в общем деле, насколько оно его касалось. Оно собственными силами отстаивало свои права и интересы и добровольно помогало вотчиннику.
    Этот порядок сохранился, когда из вотчины образовалось государство. Политическое единство придало единство и сословным собраниям; с расширением государственных потребностей умножилось и число дел, требующих содействия сословий. Отсюда участие последних в государственной власти.
    Однако это участие могло быть различно, смотря по тому, какого рода монархия образовалась из вотчины. В неограниченной монархии сословные собрания становятся чисто совещательными учреждениями. Монарх собирает сословных представителей для помощи и совета (aide et conseil). Таковы были в значительной степени французские генеральные штаты; таковы же были вполне наши земские соборы. Но там, где сословия сохранили свои вольности, там сословные собрания не только давали помощь и совет, но и оберегали свои права. Тут произошло действительное ограничение монархической власти. Главное право сословий состояло в согласии на уплату податей, без которых монарх не мог обойтись. Подать в средние века не считалась государственной обязанностью. Местные владельцы и города обязаны были весьма незначительною денежной платой в пользу верховного вотчинника; все, что требовалось сверх того, могло взиматься не иначе, как по добровольному их согласию. Вследствие этого, с умножением государственных потребностей, государственные доходы стали в зависимость от сословий. Это было самое сильное средство ограничивать власть королей. Во Франции монархия сделалась неограниченной, когда высшие сословия уступили королю право произвольно облагать податями низшие. В Англии, напротив, право согласия на подати сделалось источником всех остальных прав. Кроме того, так как сословия имели свои неотъемлемые вольности, то изменять и стеснять их также нельзя было иначе, как с их согласия. Поэтому всякий закон, который касался сословных привилегий, требовал их согласия. Отсюда развилось участие сословных представителей в законодательной власти.
    Таким образом, из сословного представительства выработалось конституционное устройство нового времени. Однако последнее существенно отличается от первого. Одно основано на частных, корпоративных началах, другое – на началах государственных. Главные отличительные признаки следующие:
  42. Право участия в сословных собраниях было привилегией, то есть, частным правом каждого отдельного сословия или корпорации, а не установлением общего государственного закона во имя общественной пользы.
  43. Каждое сословие представляло только себя и действовало за себя. Отдельные сословные собрания могли постановлять частные решения и входить в частные соглашения с королем по касавшимся до их сословия делам.
  44. Так как в основании лежало частное право корпораций, то нередко последние представлялись своими властями. При чисто совещательных собраниях ничего большего не требовалось. Если же в собрание посылались выборные, то они были не настоящие представители, могущие действовать по собственному усмотрению, без всякой юридической ответственности, а уполномоченные, действующие по обязательному полномочию от своих избирателей, получающие от них содержание и ответственные перед ними.
  45. Сословные собрания сзывались по мере нужды, без всяких. определенных правил.
  46. Права собраний существенно состояли в защите вольностей, то есть частных прав своего сословия. Поэтому и участие их в законодательстве и финансовых делах ограничивалось частными вопросами и решениями, насколько они касались сословных прав. Но здесь оно было полное. Иногда сословие само управляло кассой, составлявшеюся из взносов его членов, так что для общих расходов, кроме королевской казны, существовала еще казна сословная.
  47. Отношения к королевской власти были договорные. Сословия давали королю деньги и помощь, а король подтверждал их вольности. Нередко свое согласие на взносы они соединяли с известными условиями.
  48. Всякий, кто считал свои права нарушенными, имел право сопротивления. В Великой Хартии, которую английские бароны вымогли у Иоанна Безземельного, сказано, что бароны и народ, в случае отказа в удовлетворении их требований, могут захватить земли и имущество короля, оставляя неприкосновенными только его лицо и семейство. Для надзора за исполнением условий был установлен комитет из двадцати пяти баронов, которые принимали прошения от обиженных и прибегали ко всем нужным мерам для восстановления нарушенного права. Все жители королевства должны были присягать, что они будут слушать их приказания. Подобные постановления заключала в себе и Венгерская Золотая Булла.
    Сословные собрания могли обнимать все сословия или только некоторые. Средневековые сословия были дворянство, духовенство, горожане и сельчане. Последние редко принимали отдельное участие в собраниях, хотя встречаются тому примеры: в Виртемберге, в Тироле, в Фрисландии, в Швеции. Во Франции сельское сословие юридически сливалось с городским под именем третьего (tiers-etat); но сельские общины имели ничтожное представительство. Города также далеко не все участвовали в собраниях; на это требовались королевские привилегии, которые давались не только важнейшим, но иногда совершенно неважным, по особой милости. Дворянство разделялось на высшее и низшее; эти два разряда могли заседать или вместе или раздельно.
    Но встречаются формы ограниченной монархии, в которых в собраниях участвовали только дворянство и высшее духовенство. В таком случае происходит смешение монархии с аристократией. При этом может быть перевес или того или другого начала. Пример монархии, ограниченной аристократиею, представляет Венгрия до 1849 года. Пример аристократии с монархией во главе представляет Польша до ее разделения.
    В Венгрии монархия, некоторое время избирательная, сделалась наследственной в Австрийском доме. Сословное собрание, Диэта, состояло из двух палат (tabulae): верхней, где заседали члены высшего дворянства, или магнаты, к которым присоединялись государственные сановники и епископы, и нижней, где заседали выборные от остального дворянства. В последней присутствовали и представители некоторых городов, но без права голоса. Выборные получали инструкции от своих избирателей и могли быть ими сменяемы. Сами избиратели имели право присутствовать в заседаниях и выражать одобрение или неодобрение. Всякий закон должен был исходить от нижней палаты; верхняя имела только право согласия или несогласия. Но в случае несогласия, обе палаты соединялись и постановляли совокупное решение. При этом и король имел право издавать указы без согласия Диэты. Так издан был урбариум Марии Терезии, определявший отношения помещиков к поселенным на земле их крепостным крестьянам. Король мог собственной властью взимать и косвенные налоги. Но для прямых податей требовалось согласие Диэты, и составлявшее ее дворянство пользовалось своими преимуществами, чтоб избавиться от всяких тяжестей и все свалить на низшие сословия, которые именовались misera plebs contribuens. Весь гнет падал главным образом на подвластные национальности. Немудрено, что при революции 1848 года австрийское правительство нашло поддержку в притесненных Славянах. Это движение, освободившее низшие классы и подчиненные народности, положило вместе с тем конец старой венгерской конституции.
    В Польше, в отличие от Венгрии, монархия из наследственной сделалась избирательной, что окончательно ее ослабило и лишило государство всякой твердой точки опоры. Избрание принадлежало дворянству, которое посылало нунциев в Сейм. Уполномоченные избирались в местных сеймиках; но и сами избиратели присутствовали на общем Сейме и принимали участие в выборе короля. Таким образом, на большой равнине Воля собиралось иногда до двухсот тысяч человек, и весьма часто избрание решалось силой или помощью чужого войска. При избрании монарху ставились условия, на основании которых он должен был править. Правительство состояло из короля, Сената и Палаты Нунциев. Последняя избиралась так же, как и избирательный Сейм. Она имела власть законодательную. Сенаторы назначались королем пожизненно; с ними заседали также епископы и десять высших должностных лиц государства, которые также назначались королем и не могли быть им сменяемы. Кроме участия в законодательной власти, Сенат участвовал и в правительственных действиях.
    Характеристическая особенность польской конституции состояла в том, что для выборов и решений Сейма требовалось единогласие. Мы видели, что это начало вытекало из средневековых понятий о свободе. Вольный человек повиновался не иначе, как по собственному согласию; обязанность меньшинства повиноваться большинству не признавалась. Общее решение было делом взаимного договора. Поэтому каждый польский депутат мог остановить решение Сейма. Это право называлось liberum veto, свободным запретом. Оно простиралось до того, что несогласие одного лица не только останавливало тот закон, о котором шел спор, но делало недействительным все остальные постановления Сейма. Разумеется, при таких условиях, решение большей частью становилось невозможным. А так как. иногда оно было необходимо, то в этих случаях Сейм обращался в конфедерацию, с согласия или даже без согласия короля. Конфедерация была не что иное, как насильственное решение большинства: так как законным путем идти было невозможно, то надобно было употребить силу против непокорного меньшинства. Если последнее было малочисленно, оно не смело противиться; но если оно было достаточно сильно, оно составляло антиконфедерацию, и тогда возгоралась междоусобная война.
    Эта конституция, представлявшая в сущности только узаконенную анархию, ярко характеризует средневековые начала, от которых Польша не умела освободиться. Она пала вследствие неспособности установить у себя настоящую верховную власть.
    История монархии с сословными собраниями, вообще, представляет картину непрестанных внутренних раздоров и борьбы королевской власти преимущественно с дворянством, которое имело наиболее силы и веса, а иногда и с горожанами, когда последние, как во Франции, являлись революционным элементом. Но подобное устройство несогласно с государственным порядком, который требует единства воли и направления. Поэтому с развитием государственных начал, сословные собрания постепенно падают и вымирают. Однако в некоторых государствах, как-то в Швеции, в Мекленбурге, следы их сохранились до нашего времени. В Германии, после 1813 года, было даже стремление устроить все государственное представительство на средневековых началах. Образовалась целая школа (Галлер, Ярке и другие), которая выдавала это устройство за нормальное, низводя государственное начало на степень частного. Но в стране, которая служит образцом представительного правления в Англии, сословные собрания рано потеряли свой средневековый характер. Они преобразовались в народное представительство.
    Монархия с народным представительством, или конституционная монархия, отличается от монархии с сословными собраниями тем, что ограничения монархической власти истекают не из частных привилегий отдельных сословий, а из понятия о народе как совокупном целом, участвующем в верховной власти. Здесь представительство не сословное, а народное; только здесь существует истинное представительное начало.
    Из этого вытекают следующие отличительные черты народного представительства от сословного:
  49. Каждый выборный считается представителем целого народа, а не какой-либо части, хотя бы он был выбран только отдельным округом. Причина та, что он представляет не одни только сословные или местные права и интересы, но является носителем известной доли верховной власти; последняя же принадлежит целому, а не частям.
  50. Как носители верховной власти, выборные люди суть настоящие представители, а не уполномоченные от избирателей. Поэтому они не могут быть связаны инструкциями, но действуют по своему усмотрению и не ответствуют за свои действия.
  51. Права их состоят не в защите вольностей, а в отправлении известной функции государственного организма; им вверяется известная отрасль верховной власти.
  52. Как постоянные органы государственной власти, собрания сзываются постоянно и правильно.
  53. Собрания действуют как органы верховной власти. Поэтому здесь не может быть договорных отношений между королем и палатами, не может быть и частных гарантий, какие устанавливались средневековыми хартиями. Верховная воля государства выражается в совокупном решении различных органов власти, на основании взаимных прав, определяемых основным государственным законом.
    Таким образом, устройство конституционной монархии основано на распределении верховной власти между монархом и народом. Цель ее состоит в соглашении свободы с порядком и властью.
    Однако это начало признается не всеми. Некоторые немецкие публицисты вовсе его отрицают. По их учению, вся верховная власть нераздельно сосредоточивается в лице монарха, а народ призывается только к содействию и участию в законодательстве. Эта теория вошла даже, как общее правило, в Венский Заключительный Акт 1820 года. Цель этого постановления заключалась в возможно большем стеснении прав народного представительства в германских государствах. Но такой взгляд противоречит самому существу конституционной монархии. Полнота государственной власти не может сосредоточиваться в лице, которого власть ограничена. Участвующие в решении, исходящем от верховной власти, суть участники самой власти; следовательно, верховная власть здесь очевидно разделена. Как скоро представительство входит в государственное устройство, как постоянный орган, так необходимо систематическое распределение верховной власти между всеми участниками верховной воли.
    В совершенно противоположную односторонность впадают новейшие демократические толкователи английской конституции, которые, как Дайси, различают юридическое полновластие и политическое. Первое, по этому учению, бесспорно принадлежит парламенту, то есть королю и двум палатам; второе же всецело принадлежит народу, или большинству избирателей, которых воля всегда является преобладающей. Эта теория, опирающаяся на практику парламентского правления, которая будет выяснена ниже, лишена серьезных оснований. Понятие о верховной власти есть понятие юридическое, относящееся к политической области. Оно является юридическим выражением государственных отношений. Поэтому политическое понятие не отличается от юридического. Можно отличить только фактическое влияние от юридической власти; но влияние не есть право. В самодержавной монархии может господствовать всесильный министр или даже фаворитка; но из этого не следует, что они облечены верховной властью. Между тем из этой теории делаются совершенно ложные выводы, значение которых выясняется из рассмотрения устройства конституционной монархии.
    Обыкновенно верховная власть в конституционной монархии состоит из короля и двух палат. Только в небольших государствах существует одна палата. Две палаты необходимы не только для большей зрелости решений, но и для предупреждения столкновений между монархом и представительством. Посредствующее тело, с аристократическим положением, умеряет страсти и дает большую силу решениям той или другой стороны. Две палаты представляют собой и всю полноту общественных элементов. Мы видели, что во всяком обществе необходимо существуют элементы аристократические и демократические. Первые находят место в верхней палате, из вторых образуется нижняя.
    Каков же состав обеих палат?
    Нижняя палата основана на начале народного представительства. Поэтому депутаты должны являться представителями целого народа, а не сословий, интересов или местностей. Мы видели, что сословные собрания несовместны с истинным представительством. В настоящее время за них более не стоят. Но некоторые немецкие публицисты продолжают отстаивать представительство интересов, утверждая, что каждый отдельный интерес должен находить своих защитников в собрании. Между тем отдельный интерес не составляет политического элемента, а потому не может быть источником государственной власти. Частные интересы приобретают значение настолько, насколько они входят в состав общих интересов государства. Как лицо, облеченное властью, каждый выборный представляет общий интерес, а не частный. То же должно сказать и о представительстве собственности. Мы видели, что собственность может служить признаком политической способности; но представительство собственности, как интереса, есть мысль, заимствованная из средневекового быта, когда подати могли взиматься не иначе, как с согласия владельцев. Сама по себе собственность принадлежит к области гражданской, а не государственной, а потому, так же как интерес, не может быть основанием власти. Оба эти начала сохраняют свое значение в административной сфере; но в политической области могут иметь значение только те элементы, которые представляют политическое начало, то есть свободные лица. Мы видели, что основанием политического права служит свобода, под условием способности, а свобода и способность составляют принадлежность лиц. Это и есть истинное основание народного представительства. Выбор распределяется по округам, для того чтобы различные части государства могли иметь своих представителей; но выборные являются представителями этих местностей, не как самостоятельных корпораций, а как органических членов целого. Поэтому каждая местность должна иметь столько представителей, сколько она имеет значения в целом, то есть большая – больше, меньшая – меньше. А так как основной элемент представительства есть свободное лицо, то выборное право должно распределяться по округам сообразно с количеством народонаселения. Таково нормальное правило в устройстве народного представительства.
    Это не значит, однако, что всегда и везде должны вводиться эти начала. Кроме чисто рациональных требований, есть условия исторические и практические, с которыми должно соображаться каждое законодательство. Сословия и корпорации составляют продукт истории и могут сохранять более или менее силы в настоящем. Где все общество зиждется на сословном начале, нельзя устроить политическое представительство помимо его. Оно будет лишено настоящей почвы, а потому не будет иметь силы. В Англии политические права корпораций идут с древнейших времен. Билль о Реформе изменил их сообразно с новыми потребностями, но не уничтожил. Старое право всегда крепче нового, и здесь менее всего уместна ломка во имя рациональных начал.
    Признавая основанием политического права свободу, ограниченную способностью, надобно определить последнюю. Это составляет самый существенный вопрос в конституционной монархии. Здесь нет, как в демократии, прирожденного права каждого гражданина на участие в правлении, ибо здесь не признается полновластие народа. Свобода должна быть согласована с другими элементами; поэтому необходимо определение способности. Всеобщее право голоса, свойственное демократии, не отвечает существу конституционной монархии. Оно существовало во Франции во времена второй империи, потому что самая империя носила более характер демократической диктатуры; но при иных условиях, введение этого начала представляет всегда опасный эксперимент.
    Внешним признаком способности обыкновенно служит известное имущество. Через это власть вручается зажиточным классам, более образованным и преданным умственной работе. Самый обыкновенный способ состоит в установлении одного общего ценза, по количеству платимых податей. Но иногда избиратели разделяются по разрядам, как в указанной выше прусской системе. Здесь начало способности сочетается с началом свободы и может даже получить перевес над последним. Могут быть установлены и разные категории лиц, с различным количеством голосов. Иногда к имущественному цензу присоединяется ценз образования, самостоятельно или в дополнение к первому. Нередко требуется также оседлость. Вообще, постановления могут быть весьма разнообразны. Выбор их зависит от соображений чисто политического свойства. Представители должны отличаться еще большей способностью, нежели избиратели, ибо они имеют непосредственное влияние на правление. Поэтому часто для них требуется особый ценз избираемости, а также и более зрелые лета. Но иногда доверие избирателей считается уже достаточным ручательством за способность лица. Установление ценза заменяется также безвозмездным отправлением должности. Отсутствие жалованья представителям делает эту должность доступной только людям достаточным; напротив, при жалованье даже бедные получают возможность заседать в палате. Первое начало – аристократическое, второе – демократическое. Выбор того или другого зависит, как от характера правления, так и от количества находящихся в обществе способных людей, принадлежащих к тому или другому разряду.
    Кроме того, представители должны быть еще более независимы в своем положении, нежели избиратели. О частной зависимости здесь нет речи, но тем возможнее зависимость политическая. Поэтому обыкновенно исключаются из палаты чиновники, получающие жалованье от правительства или состоящие к нему в подчиненных отношениях. В Англии, при занятии политических должностей, соединенных с званием членов палаты, производятся новые выборы. Но в Германии, где служащие пользуются значительной независимостью, они допускаются в представительное собрание.
    Таков состав нижней палаты. Что касается до верхней, то состав ее может быть различен, смотря по различию существующих в народе аристократических элементов.
  54. Члены верхней палаты могут быть наследственные. Это – положение самое независимое и самое аристократическое. Но оно предполагает существование в народе наследственной аристократии. Таковы английские лорды. Во Франции, во времена Реставрации, была учреждена наследственная палата пэров, из обломков старой и членов новой аристократии; но она просуществовала только до 1831 года. Наследственные пэры обыкновенно заседают по личному праву, но они могут быть и выборные. Так, в Англии, кроме собственно английских пэров, имеющих личное право, в верхней палате заседают выборные от шотландских и ирландских пэров. Последние избираются пожизненно, первые для каждой сессии. Назначение новых пэров всегда предоставляется королю, и это право присваивается ему безгранично. Это мешает палате превратиться в замкнутое сословие.
  55. Члены верхней палаты могут быть назначаемы королем пожизненно. Срочное назначение несовместно с независимостью, требующейся от верхней палаты. Этот способ служит самым надежным обеспечением высшей способности. Иногда устанавливаются известные категории, из которых должно совершаться назначение, как-то: высшие сановники, судьи, богатые землевладельцы и фабриканты, ученые и т. п.
  56. Высшие должностные лица могут становиться членами верхней палаты по самому званию. Так, в Англии епископы и лорд-канцлер суть непременные члены верхней палаты. Во Франции, во времена второй империи, в Сенате заседали кардиналы и маршалы.
  57. Члены верхней палаты могут быть выборные от разных сословий и корпораций. Такого рода права даются дворянству, городам, университетам. Выбор, разумеется, производится на известный срок.
  58. Члены верхней палаты могут быть выборные от народа. Обыкновенно при этом требуется высший ценз и большие условия способности. По бельгийской конституции, сенаторы должны иметь ценз в тысячу гульденов прямых податей и сорок лет от роду. Они выбираются на восемь лет и через каждые четыре года возобновляются наполовину.
  59. В Норвегии само представительное собрание выбирает из себя членов верхней палаты. Последняя не имеет здесь аристократического характера, а установлена единственно в видах более зрелого обсуждения законов.
    О составе верхней палаты в сложных государствах будет речь ниже.
    Все эти различные способы, особенно первые четыре, могут сочетаться, вследствие чего верхняя палата получает сложную организацию. Такова верхняя палата в Пруссии.
    Палаты сзываются и заседают в одно время. Это называется сессией. Срок созыва может быть назначенный законом или обычаем, или же он может быть предоставлен усмотрению правительства, которому всегда дается в этом отношении известная ширина. Королю же принадлежит право отсрочивать заседания и распускать выборные палаты.
    Верховная воля выражается совокупным решением этих трех элементов. Поэтому здесь существенно важно определение их взаимных прав и обязанностей. Основными факторами являются два начала: 1) разделение властей и 2) единство управления. Первым определяется главным образом юридическая, вторым – фактическая сторона отношений.
    Мы видели, что отрасли верховной власти суть власть законодательная, правительственная и судебная. Соединение их в одних руках, уничтожая всякие сдержки, ведет к неограниченному владычеству одного элемента; разделение их, напротив, обеспечивает свободу граждан и способствует установлению законного порядка. Каждая власть воздерживает другие; таким образом устанавливается между ними равновесие, а с тем вместе рождается необходимость действовать совокупными силами, посредством общих совещаний. Смешанный образ правления основан именно на стремлении сочетать порядок и свободу. Поэтому разделение властей составляет коренное его свойство.
    Из трех означенных властей, судебная редко принимает непосредственное участие в политических делах. Она имеет ввиду не общие интересы государства, а разрешение частных споров, составляющих собственное ее ведомство. Однако и в этих пределах она имеет весьма важное политическое значение. Охраняя права граждан, она тем самым ограждает их от произвола и притеснений, следовательно, она дает в области приложения законов те же гарантии, какие законодательное собрание дает в установлении законов. Поэтому независимый суд составляет первую потребность конституционной монархии. Бирк говорил, что вся английская конституция существует для того, чтобы посадить двенадцать беспристрастных людей на скамью присяжных. Но иногда судебной власти предоставляется и высшая политическая роль, именно, когда она судит нарушения конституции. Этим обеспечивается начало ответственности правительственной власти перед законом. Однако суждение о нарушении конституции высшими правительственными властями далеко не всегда предоставляется обыкновенным судам. Большей частью право обвинения присваивается нижней палате, а суд – верхней. Так постановлено в Англии; то же было и во Франции во времена конституционной монархии. Причина та, что ответственность может быть не только юридическая, но и политическая, что выходит из компетенции обыкновенных судов. Иногда, в видах изъятия юридической ответственности из-под влияния политических партий, господствующих в собраниях, для этих дел устанавливается особое верховное судилище. Но по Бельгийской конституции, нижняя палата обвиняет министров перед обыкновенным кассационным судом, которому предоставлено решение. То же имеет место и в Пруссии.
    Затем остаются власти законодательная и правительственная. Первая предоставляется палатам, однако с участием короля, вторая – королю, однако не без влияния палат.
    Присвоение палатам законодательной власти основано на том, что 1) закон есть общая норма, которой определяются права и обязанности граждан; следовательно, он касается всех. 2) Закон, для того чтобы прилагаться беспрепятственно и принести настоящую пользу, должен соответствовать потребностям общества, а эти потребности всего лучше известны его представителям. 3) Всесторонним обсуждением проектов представителями народа возбуждается к закону доверие, тем самым упрочивается его сила. Напротив, правительственная власть требует личного усмотрения, энергии и ответственности. Управление не есть дело многочисленного собрания; оно должно быть вверено единичному лицу или малочисленной коллегии.
    Существо законодательной власти состоит в установлении общих норм. Однако не всякая общая норма принадлежит к ведомству палат. Законы разделяются на основные, обыкновенные и уставы, или постановления. Первыми определяется самая конституция, от которой палаты получают свое бытие. Для изменений конституции созываются иногда особые выборные собрания, решающие вопрос усиленным большинством, как в Бельгии, или требуется согласие народа в виде плебисцита, как было установлено во Французской империи. Однако эти ограничения не составляют общего правила. В Англии вовсе нет различия основных законов и обыкновенных; парламент одинаково обсуждает те и другие. Постановления отличаются от законов тем, что последними определяются основные права граждан и главные черты государственных учреждений; первые же дают подробные правила общественного порядка и определяют способы действия власти. Только законы в собственном смысле принадлежат обыкновенно к ведомству палат; издание постановлений, определяющих способы исполнения, предоставляется правительству. Но и это разделение не признается в Англии: здесь парламент обсуждает не только законы, но и мельчайшие постановления, даже в приложении к совершенно частным случаям, например, разрешение общинам делить свои земли. Подобные акты называются частными биллями (private bills). Результат тот, что парламент завален работой, которая отвлекает его от настоящего дела и которая могла бы быть гораздо лучше исполнена другими учреждениями. С другой стороны, к ведомству законодательной власти принадлежит не одно установление постоянных норм, но также определение изменяющихся повинностей. Это дело самым существенным образом касается личности и собственности граждан; поэтому повинности должны определяться законом, однако не постоянным, а ежегодным, ибо нужды государства изменчивы, с чем вместе должно изменяться и количество требуемых средств. Сюда относятся, главным образом, уплата податей и поставление рекрут, или, там где нет набора, как в Англии, право вербовать солдат и содержать войско. Общее правило то, что эти законы возобновляются ежегодно; но могут быть установлены и более продолжительные сроки, чем самым усиливается правительственная власть и ослабляется влияние законодательной. Так как подати даются на потребности государства и количество податей определяется количеством потребностей, то с утверждением доходов неразрывно связано и утверждение расходов. Вследствие этого, обсуждение государственного бюджета принадлежит к ведомству законодательной власти. Обыкновенно почин обсуждения финансовых законов присваивается нижней палате, как главной представительнице массы плательщиков. Через это палаты получают влияние на правительственную власть. Управление требует денег и людей, а деньги и люди находятся в зависимости от палат, они могут сократить существующие расходы, ограничить средства власти. Без их содействия невозможно никакое новое предприятие. Однако и правительство, при таких условиях, не лишается самостоятельности: ему принадлежит инициатива всякого действия; оно имеет право войны и мира; если на это нужны деньги и люди, то он может требовать их, когда дело уже начато и народная честь, а равно и государственная польза не допускают его прекращения. В самых внутренних делах ему предоставлен значительный простор. Отказ в податях, как принудительная мера, есть революционное средство, которое противоречит государственным началам. Хотя в Англии оно считается возможным, однако эта теория, унаследованная от средних веков, никогда не прилагалась на практике. Большинство европейских публицистов ее отвергают, и на деле она никогда не венчалась успехом. Точно так же немыслим отказ в военной силе, особенно когда война начата. Для большего обеспечения хода государственного управления иногда признается правилом, что старый бюджет продолжает действовать, пока не будет утвержден новый. Но этим существенно умаляется значение народного представительства, а иногда возникают конфликты, продолжающиеся много лет. Такова была конституционная распря в Пруссии до войны 1866 года, и такова же продолжавшаяся до последнего времени конституционная борьба в Дании. В тех же видах военный бюджет утверждается иногда на известное число лет.
    Подчиняясь, таким образом, некоторому влиянию законодательной власти в области управления, правительственная власть, с своей стороны, воздействует на последнюю. Это воздействие состоит в том, что королю предоставляется участие в законодательстве. Оно проявляется в троякой форме:
  60. Правительству принадлежит инициатива законов. На этот счет существуют, впрочем, различные правила. В Англии правительство, за исключением финансовых законов, вовсе не имеет этого права; оно предоставлено членам палаты. Но так как министры сами члены палаты и, кроме того, они проект всякого закона могут представить через членов своей партии, то в сущности та же цель достигается иным путем. Во Франции, напротив, по Хартии 1814 года, а также и по конституциям обеих империй, народные представители вовсе не имели инициативы законов; последняя всецело принадлежала правительству. Во второй империи самые изменения предположенных правительством проектов могли совершаться не иначе, как с согласия Государственного Совета, составленного из назначенных правительством лиц. Законодательное Сословие могло только целиком принять или отвергнуть предложенный закон. При первой империи оно не имело даже права обсуждать представляемый закон: оно только выслушивало доводы правительственных ораторов и затем безмолвно принимало или отвергало предложения. Подобные ограничения, без сомнения, оставляют только призрак представительства.
  61. Участие правительства в законодательной деятельности проявляется в том, что министры или особые уполномоченные лица могут защищать или опровергать предложенные законы перед палатами. Это предполагает право министров являться в палаты для объяснений. Вообще, это право признается в конституционной монархии. Однако в Англии доступ в палаты имеют только их члены, вследствие чего, когда глава министерства принадлежит к верхней палате, является необходимость иметь в нижней специального руководителя прений.
  62. Королю принадлежит право утверждать или не утверждать принятые палатами законы. По самому существу монархической власти, которая есть верховная, право отвержения (veto) присваивается ему безусловно. Только во французской конституции 1791 года за королем оставлен был лишь отлагательный отказ. В случае принятия того же постановления двумя следующими затем законодательными собраниями, закон получал силу и без королевского утверждения. Такая же отлагательная власть установлена и в Норвежской конституции. Но в этом можно видеть приближение к республиканскому правлению.
    Новейшие английские публицисты утверждают, однако, что по установившемуся обычаю, король не имеет права отвергать закон, принятый обеими палатами. Но подобное ограничение неизвестно английской конституции. Пятьдесят лет тому назад, самые либеральные государственные люди и публицисты, как, например, лорд Брум, ничего о нем не знали, а с тех пор английская конституция не изменилась. Конечно, прилагать это право никогда не приходится. При строго консервативном направлении верхней палаты, всякий сколько-нибудь радикальный закон будет ею отвергнут, если не оказывается настоятельной необходимости его принять. Но из того, что право не прилагается за отсутствием повода, отнюдь не следует, что оно не существует. Те же демократические публицисты признают за нижней палатой право отказывать в податях, хотя это право никогда на деле не прилагалось. Без сомнения, если бы представился повод, английский король мог бы повторить слова Леопольда I Бельгийского, который заявил, что он никогда бы не дал своего согласия на закон, через меру возбуждающий народные страсти.
    Таким образом, обе власти, законодательная и правительственная, имеют свой определенный круг действия; но им дается взаимное влияние друг на друга для сохранения единства в управлении. Этим, однако, не исключаются столкновения. Как та, так и другая власть может выйти из положенных ей границ. Спрашивается: какие же существуют способы воздержания?
    Король, по существу монархической власти, не подлежит ответственности; особа его священна и неприкосновенна. Как же возможно воздержание незаконных его действий? Это совершается посредством ответственных министров. Всякое распоряжение короля имеет силу, только когда оно скреплено министром. Через это последний принимает на себя всю ответственность за действие и может быть подвергнут обвинению и суду. Обвинение, как уже было сказано, принадлежит палате представителей, которая является ближайшей защитницей прав народа; суд же предоставляется или верхней палате, или более беспристрастному политическому собранию, или особо устроенному для того судилищу, или, наконец, высшей инстанции обыкновенных судов, в Бельгии – кассационному суду, в Пруссии – высшему трибуналу королевства.
    Закон об ответственности министров представляет, впрочем, некоторые затруднения, вследствие неизбежного на практике смешения юридической ответственности и политической. В некоторых конституциях точно обозначаются преступления, за которые министры могут быть подвергнуты ответственности: так, в Пруссии, перечисляются нарушения конституции, подкуп и измена. В других конституционных государствах ответственность остается неопределенной; она обнимает и действия, противоречащие интересам государства. Но последние трудно подвести под юридическое понятие. Самое надежное против них средство заключается в парламентском правлении, о котором будет речь ниже.
    Кроме преграды, состоящей в ответственности министров перед народным представительством, есть и другая, о которой уже упомянуто выше. Она заключается в независимом суде. Подданный, который отказывается исполнить незаконное распоряжение правительственной власти, подлежит суду, и суд может его оправдать, тем самым распоряжение лишается силы. Но для этого необходимо, чтобы столкновения властей с гражданами, имеющие политический характер, подлежали независимому суду, а не административной юстиции, которая более или менее находится в руках правительства. Этого рода сдержки правительственной власти получили полное развитие в Англии. Важнейшую роль играет здесь суд присяжных.
    С своей стороны, народные представители, как носители части верховной власти, точно так же безответственны за свои решения. Что же делать, когда палата переходит за пределы своей власти или действует революционным путем? Во-первых, она может быть воздержана верхней палатой, менее подверженной страстям, ибо только постановления обеих палат имеют силу закона. Во-вторых, король не только вправе не утвердить постановлений, но он может распустить палату, с тем, однако, чтобы в известный срок произвести новые выборы, ибо иначе народное представительство может совершенно исчезнуть. Право распускать палату основано на том, что она имеет власть производную и временную; следовательно, можно сделать воззвание к избирателям. Но подобное право может принадлежать только власти, от нее независимой, то есть королю.
    Что касается до верхней палаты, то от нее менее всего можно ожидать превышения власти, ибо, играя посредствующую роль, она имеет наименее силы. Однако, если она не в состоянии сделать положительное зло, то она может быть помехой мероприятиям, требующимся государственной пользой. Против этого существуют следующие средства: во-первых, если палата выборная, король может ее распустить; во-вторых, если члены назначаются королем, то он может назначить такое количество членов, которое перевесит упорное большинство. И эти права могут принадлежать только королю, как носителю верховной власти, и никому другому. Поэтому совершенно неверно мнение новейших английских демократических публицистов, будто король, по требованию министерства, опирающегося на большинство нижней палаты, обязан, в случае сопротивления верхней палаты народной воле, назначить потребное количество лордов. Такой обязанности, уничтожающей всякие сдержки, английская конституция никогда не знала и не знает. Это дело чисто личного усмотрения.
    Однако всего этого мало для установления единства в управлении. Беззаконные действия могут быть уничтожаемы; каждая власть может держаться в законных пределах, а между тем палаты и правительство могут идти в разлад с значительным ущербом .для государства. В видах общественного блага необходимо, чтобы власти действовали согласно. Правительство тогда только достаточно сильно и пользуется доверием народа, когда оно опирается на представительство. Что же делать в случае упорного разногласия? Палата может быть распущена, даже неоднократно, а избиратели могут опять выбрать оппозиционное большинство.
    Практика конституционных государств выработала в этом случае особенный прием, именно: назначение министерства из партии, составляющей большинство в нижней палате. Это – так называемое парламентское правление, в силу которого министерство держится, только пока оно пользуется поддержкой большинства народных представителей. Как же скоро оно потеряло эту опору, оно выходит в отставку, или же, с согласия короля, распускает палату и делает воззвание к избирателям. Но если последние снова выберут большинство, враждебное министерству, последнее должно уступить.
    Это устройство – не юридическое, а фактическое, не закон, а обычай, вытекающий из положения дел, из необходимости единства в управлении. За королем остается неограниченное право назначать в министры кого ему угодно, но в силу обычая и благоразумия он всегда призывает предводителей большинства, ибо иначе невозможно единство в управлении и страна подвергается раздорам.
    Парламентское правление установилось в Англии, классической стране парламентаризма, и оттуда перешло в другие европейские страны. Оно существовало во Франции во времена Людовика-Филиппа; оно существует в Бельгии, в Италии. Его приняла даже современная республиканская Франция. Но оно не признавалось во времена второй Империи, не признается и в Германии. Французская Империя достигала той же цели иным путем, ибо у правительства было всегда покорное большинство. В Германии же независимость министерства от большинства палаты возводится в систему; это выдается за требование монархического начала, в силу которого вся верховная власть сосредоточивается в руках монарха, а народное представительство призывается только к содействию по некоторым делам. Но мы видели уже, что эта теория – не что иное, как стремление совместить две вещи несовместимые: королевское полновластие с разделением власти. На практике это ведет только к постоянным раздорам. При таком правлении между правительством и народом никогда не может быть согласия. Парламентское правление – не что иное, как правление, согласное с желаниями страны, выраженными законным путем. Где народу предоставляется участие в правлении, без этого, в конце концов, нельзя обойтись.
    При всем том, подобное решение задачи не всегда возможно. Парламентское правление требует весьма высоких условий, которые встречаются не везде. Нужны крепкие и дисциплинированные партии, имеющие своих признанных вождей. Необходимо притом, чтобы их было всего две, ибо при раздроблении партий никогда не составится прочное большинство и правительство будет подвержено всем случайностям беспорядочного голосования. Вместо сильного правительства явится шаткое и слабое. Вообще, при низком политическом уровне общества, о парламентском правлении не может быть речи. Здесь, волей или неволей, королевская власть всегда будет иметь перевес и останется направляющим центром и двигателем всей государственной жизни. Но политическое развитие народа рано или поздно неизбежно приводит к парламентскому правлению. Это не всегдашнее и непременное условие, но это венец конституционной монархии.
    Этим не уничтожаются и необходимые сдержки. Теория, смешивающая парламентское правление с полновластием народа, грешит в своем основании. Парламентское министерство не есть простая комиссия нижней палаты, назначенная путем косвенных выборов, как утверждают некоторые новейшие английские публицисты. Вся сила министерства заключается в том, что оно назначается помимо палаты и имеет власть от нее независимую. Только во имя короля оно может распустить палату. Самый состав министерства выходит из тесных рамок представительного собрания. Во главе его может стоять лицо, которое не только не принадлежит к нижней палате, но и не имеет в нее доступа. Министерство должно иметь поддержку нижней палаты, но опорой его служит более широкая, не юридическая, а фактическая организация партии, имеющей представителей в обеих палатах и в массе народа. Все это устройство представляет только практический способ установить единство управления, не имеющий ничего общего с юридическим понятием о народном полновластии.
    Нет сомнения, однако, что через это главный центр влияния переносится в нижнюю палату, а политическое значение королевской власти значительно умаляется. От нее отходит все деятельное управление, которое переносится в министерство, состоящее в зависимости от народного представительства. Король остается королем, но не правит непосредственно. Это обозначается французским изречением: «Король царствует, но не правит» (le roi regne et ne gouverne pas).
    В чем же состоит царствование в отличие от правления? 1) Король остается знаменем государственного и народного единства, символом высшей власти, а потому предметом народной любви и уважения. Эти нравственные начала всегда сохраняют высокое значение и в политической области. 2) Он является хранителем основного закона; уважая власть, поставленную над всеми, все другие держатся в пределах своего права. 3) Как блюститель общих интересов государства и народа, он может устранить всякую меру, противную этим интересам. Он может не утвердить возбуждающего страсти закона, даже в противность мнению министерства и палат; он может не согласиться на начатие войны или на заключение мира, и верховная его воля не подлежит нарушению. 4) Пока министерство и палаты действуют согласно, он обыкновенно не вмешивается в управление; но как скоро происходит столкновение, король является судьей. Он решает, должно ли министерство подать в отставку или распустить палату. Если верхняя палата противится политике, защищаемой министерством и имеющей за себя большинство представительства, то от короля зависит назначение или неназначение потребного количества членов, которым может измениться состав верхней палаты, – огромное преимущество, которым значительно стесняется власть палаты представителей; без короля она не может провести свои взгляды. 5) При несогласии с политикой министерства и палат король может назначать от себя новое министерство и затем распустить выборную палату. Так поступил Георг III в 1783г. при отставке Фокса и назначении Питта. Последний несколько раз имел против себя большинство; но, наконец, палата была распущена, и избиратели своим приговором одобрили политику одного из величайших английских министров. Наконец, 6) даже в обыкновенных делах, король, по своему положению, всегда может иметь на них огромное влияние. Стоя над партиями, непричастный их борьбе, он их воздерживает, умеряет, дает советы и направления. Это закулисное влияние может даже переходить границы благоразумия, как и было в царствование Людовика-Филиппа.
    Таким образом, королевская власть получает здесь особенный характер. Правительственная власть раздвояется: деятельная ее часть, состоящая собственно в управлении, вверяется министерству и становится наряду с законодательною властью. Королевская же власть, участвуя в законодательстве утверждением законов, в правительственной – назначением министерства и верховными решениями и советами, в судебной – назначением судей и правом помилования, становится выше всех прочих властей. Это – четвертая власть, вновь умеряющая, или княжеская, которая, при разделении властей, представляет государственное единство, воздерживает партии, успокаивает страсти, охраняет права и интересы меньшинства, имея всегда в ввиду высшее благо целого, а не какой-либо части. Король, возвышаясь над всеми, есть ключ конституционного правления и высший представитель государства.
    ГЛАВА XI. СЛОЖНЫЕ ГОСУДАРСТВА
    Сложные государства суть те, в которых несколько государств соединяются вместе, не теряя, однако, своей самостоятельности. Их можно разделить на две категории: соединения и союзы. Первые состоят в том, что несколько государств соединяются под властью одного монарха, сохраняя каждое свое особое устройство. Во-вторых, напротив, устанавливается в некоторых отношениях общее устройство.
    Соединение (unio) может быть двоякое: личное и реальное; первое – когда верховная власть в двух государствах случайно соединяется в одном лице; второе – когда престол одного государства, на основании общего закона, связывается неразрывно с престолом другого. В первом случае, в обоих государствах может существовать различный порядок престолонаследия, вследствие чего соединенные государства могут опять разделиться. Примеры представляют Англия и Ганновер, а в недавнее время – Голландия и Люксембург. Разделение может произойти и в случае пресечения династии; тогда каждое государство имеет право избирать своего монарха. Так соединены Австрия и Венгрия по Прагматической Санкции, распространившей право наследования на женскую линию Габсбургского дома. При реальном соединении, напротив, не только закон престолонаследия один, но и в случае пресечения династии престолы остаются нераздельными. Так, по закону, соединены Швеция и Норвегия, а также Россия и Финляндия. Статья 4-я русских Основных Законов гласит: «С Императорским Всероссийским престолом нераздельны суть престолы: Царства Польского и Великого Княжества Финляндского». Польша получила от Александра I и свою особую конституцию. После восстания 1831 года эта конституция была уничтожена, а восстание 1863 года повело к полной инкорпорации Царства Польского в состав Русской Империи. Ныне Польша не составляет уже отдельного государства; она разделена на губернии, имеющие свои местные учреждения, но управляемые центральной властью, находящейся в Петербурге. Финляндия, напротив, удержала свою политическую самостоятельность и свое особое устройство. При завоевании ей было обещано сохранение существующих учреждений. К таковым принадлежал Сейм, облеченный законодательной властью. Но после первого Сейма в Борго произошел перерыв, и только в 1863 году, при Александре II, он был созван вновь, чем самым подтверждено существующее право.
    Подобные соединения возникают различными путями: вследствие законного порядка наследования, вследствие избрания одного государя на престол другого государства, наконец вследствие завоевания, оставляющего покоренному государству самостоятельные политические учреждения. При самодержавии такое устройство не представляет затруднений, ибо вся верховная власть соединяется в одном лице. Но при установлении в обоих государствах представительного порядка могут возникнуть столкновения, ибо верховная власть распределяется по разным центрам, которые надобно приводить к соглашению. В общем деле, например при ведении войны, различные представительства могут идти в разлад. Когда одно из двух государств слишком слабо в сравнении с другим, подобные столкновения не имеют значения; но когда силы более или менее равны, сладить с таким сложным механизмом не всегда легко. Поэтому с развитием представительного порядка является стремление дать соединенным государствам общее устройство для совокупных дел, то есть превратить соединение в союз. Эти противоборствующие стремления составляют источник постоянных затруднений для Австрии; они повели к распадению Дании.
    Союзы можно также подвести под две главные категории: союз государств и союзное государство (Statenbund и Bundestaat). Первый есть постоянное соединение самостоятельных государств для известных общих целей; второе есть слияние нескольких государств в одно, но так, что члены сохраняют часть своей самостоятельности. В первом преобладает раздельность, во втором – единство.
    Из этого различия вытекают следующие признаки, отличающие одну форму от другой:
  63. Союзное государство основано на понятии о народе как едином целом, хотя составленном из частей, образующих раздельные союзы. Так, в конституции Североамериканских Штатов сказано: «Волей народа Соединенных Штатов». Союз государств основан, напротив, на понятии о полной самостоятельности отдельных государств, которых правительства соединяются для общих дел.
  64. Союзное государство имеет целью не только внешнюю и внутреннюю безопасность, но и общеполезные учреждения, как-то: дороги, банки и т. п. Следовательно, здесь соединяются более или менее все государственные цели, хотя не в полном объеме. Союз государств ограничивается охранением безопасности.
  65. В союзном государстве есть настоящая государственная власть, хотя и ограниченная правами членов; в союзе государств во главе стоит собрание уполномоченных от отдельных государств.
  66. В союзном государстве одна центральная власть представляет государство во внешних сношениях; она одна имеет право войны и мира. В союзе государств право войны, мира и внешнего представительства предоставляется отдельным членам, насколько это не противоречит целям союза.
  67. Союзное государство может иметь собственное войско, которым оно распоряжается по усмотрению. Союз государств собственного войска не имеет; здесь есть только контингенты отдельных членов, которые ставятся под общее начальство.
  68. Имея принудительную власть в руках, союзное государство, в случае непокорности которого-нибудь члена, само исполняет свои решения. Союз государств обыкновенно возлагает исполнение на того или другого члена.
  69. Союзное государство имеет и свои собственные финансы, свои источники дохода; оно может от своего имени делать долги. В союзе государств финансы состоят из взносов отдельных государств; своих источников дохода он не имеет и долгов делать не может.
  70. Союзное государство имеет непосредственное отношение к подданным; оно может от себя издавать законы, для них обязательные, и вынуждать повиновение. Поэтому здесь подданство двоякое: одно местное, другое общее. В союзе государств нет этого непосредственного отношения и двоякого подданства. Законы, издаваемые центральной властью, тогда только становятся обязательными для граждан, когда они обнародованы местной властью; на последней лежит и вынуждение.
    На практике могут, впрочем, встречаться уклонения от тех или других из этих начал. Жизненные формы, вообще, не слагаются по чисто логическим категориям; всегда есть смешения и переходы. Но это не мешает существованию противоположных типов, различающихся качественно, а не только количественно, как полагают некоторые новейшие исследователи. Всего лучше это выяснится при рассмотрении устройства сложных государств.
    Как союзное государство, так и союз государств могут иметь устройство монархическое и республиканское. Сами они могут состоять из монархий, из республик, или из тех и других вместе. Но вообще, государства с однородными учреждениями гораздо способнее сплотиться в одно целое, нежели те, которые имеют разное устройство. С другой стороны, республики способнее соединиться в союзное государство, нежели монархии, ибо монарх должен уступить часть своей власти другому, тогда как народ остается субъектом верховной власти и в целом и в частях. В новейшее время мы имеем, однако, пример монархий, соединившихся в союзное государство, именно – Германскую Империю; но это слияние было вызвано чрезвычайными обстоятельствами, причем одно из соединяющихся государств пользовалось значительным перевесом над остальными. Пока еще трудно сказать, насколько подобное устройство может быть прочно.
    В своем историческом развитии Германия представляет нам типы сложных государств самых разнообразных форм. Старая Империя была созданием средневекового порядка. Во главе стоял император, с властью, теоретически ведущей свое начало от Римской Империи, но освященной средневековой теократией. Первоначально он считался поставленным Богом для охранения правосудия на всей земле. По идее, это была власть не государственная, а всемирная. С другой стороны, император считался верховным ленным господином немецких князей, которые получали от него свои земли в лен и через это становились правителями областей. Это было начало частное, присоединявшееся к теократическому. С наступлением нового времени оба эти начала изменились. Теократические притязания отпали; император остался главой союзного государства. А с другой стороны, из ленного владения постепенно выработалось понятие о верховном территориальном праве (Landeshoheit). Это была уже в существе своем власть государственная, однако в значительной степени с вотчинным характером. Настоящего политического полновластия не было, ибо князья, с одной стороны, ограничивались вольностями сословий, а с другой – подчинялись императору. Также подчинены были и вольные города.
    Устройство Германской Империи было следующее:
    Император был выборный. Он избирался коллегией семи курфюрстов, главных ленных владельцев, светских и духовных. При жизни его нередко выбирался и наследник – король Римский. Однако фактически императорский сан с ХVI века почти постоянно сохранялся в Австрийском доме, который был далеко самый могущественный из всех, вследствие чего подчинение его другому оказывалось невозможным. Когда усилилась Пруссия, которая могла соперничать с Австрией, Германской Империи нанесен был удар, от которого она не оправилась. С двумя большими державами сохранение единства представляло почти непреодолимые трудности.
    При избрании император подписывал капитуляцию, то есть условия, которые постановлялись курфюрстами для ограждения прав отдельных князей и городов.
    Император был ограничен в своей власти государственными чинами (Reichsstande), состоявшими из трех палат или коллегий: Коллегии курфюрстов, Совета князей и Коллегии городов. Как князья, так и города участвовали в чинах в силу своего территориального права. Следовательно, народного представительства тут не было; это были уполномоченные от правительств. Самые делегаты городов назначались городскими властями. Для решения нужно было согласие всех трех коллегий и утверждение императора. Но по некоторым делам Коллегия городов не имела голоса.
    Император назначал высших сановников империи: эрцканцлера, или главного министра, и президента Имперского Надворного Совета, который играл роль министра юстиции. Надворный Совет, которого члены также назначались императором, был настоящей правительственной коллегией и вместе верховным судилищем. Но рядом с ним существовало и другое судилище, именно, Имперская Камера (Reichskammergericht), которая замещалась совокупно императором и чинами, а потому пользовалась большей или меньшей независимостью. Сначала она ведала только нарушения земского мира, но потом притянула к себе и другие дела.
    Это сложное устройство страдало совершенной неспособностью к какому-либо быстрому действию. После продолжительного периода бессилия, Империя пала в 1806 году. На место ее, в 1815 году, установлено было уже не союзное государство, а союз государств.
    По Союзному Акту 1815 года, дополненному Венским Заключительным Актом 1820 года, Германские государства образовали постоянный союз для внешней обороны и для охранения внутреннего мира. Последнее постановление повело к самым стеснительным мерам союза относительно внутренней политики отдельных государств. Союз имел право войны и мира и связанное с этим право внешнего представительства, но то же право присваивалось и отдельным государствам, насколько это не противоречило целям союза. На деле правом войны и мира пользовались только те члены союза, которые имели владения вне Германии и играли роль больших европейских держав. Таковы были Пруссия и Австрия. То же право принадлежало Дании и Голландии, которые входили в союз только некоторыми областями. Те же государства, которые не имели внешних владений, обязались по Венскому Заключительному Акту воздерживаться от таких неприязненных действий в отношении к иностранным державам, которые могли вызвать возмездие и тем вовлечь союз в войну. Поэтому, в случае столкновения одной из немецких держав с иностранной, спор представлялся на обсуждение союза, либо по просьбе члена, либо по жалобе иностранной державы. Если союз находил члена неправым, он постановлял свое решение и мог вынудить повиновение. Если же он признавал члена правым, он за него заступался и мог начать войну. Между собой члены имели право заключать отдельные союзы. Таков был Таможенный Союз. Но споры свои они должны были представлять общему суду. Войско составлялось из контингентов, общая казна – из взносов отдельных членов.
    Союзная власть сосредоточивалась в Союзном Собрании (Bundesversammlung). Оно состояло из послов, или уполномоченных от отдельных держав, под председательством Австрии. Одни и те же уполномоченные образовали два разных собрания: Тесный Совет (Engerer Rath) и Полное Собрание (Plenum). В первом 11 членов имели по одному голосу, а 27 имели 6 сборных голосов (Curialstimmen); во втором каждое государство имело не менее одного голоса, но некоторые имели более, до четырех, так что всех голосов было 66. В первом дело решалось простым большинством, во втором – большинством двух третей. Полному Собранию принадлежало изменение основных законов, установление общеполезных учреждений, объявление войны и мира. Для первых двух пунктов требовалось единогласие, так что здесь вполне сохранялся характер союза. Впрочем, и в Тесном Совете некоторые дела, например религиозные, решались единогласно.
    Союзное Собрание не имело исполнительной власти. Когда оказывалась надобность, назначалась исполнительная комиссия, которая, в свою очередь поручала исполнение кому-нибудь из членов союза. В случае войны, Союзное Собрание назначало высшего военачальника, ему подчиненного.
    Наконец, союз имел свои суды, притом двоякого рода. Для решения споров между членами учреждался так называемый Austragalgericht или Austragalinstanz, которого устройство было следующее: в случае неудачи примирения со стороны Союзного Совета. Ответчик назначал трех беспристрастных членов союза, из которых истец выбирал одного; тогда высшее судилище в государстве этого члена становилось судьей дела. С другой стороны, для споров между правительством и палатами в отдельных государствах установлен был особый Союзный Третейский Суд (Bundesschiedsgericht), который составлялся из членов, назначаемых на три года; из них истцу и ответчику предоставлялся выбор по особому порядку. Этому судилищу дела были подсудны не иначе, как по соглашению обеих сторон, но решения его имели обязательную силу.
    И это устройство страдало такими же недостатками, как и первое. Созидая слабый союз, оно не удовлетворяло национальным стремлениям Немцев. Но пока уравновешивались две могучие державы, не было возможности достигнуть большего единения. Только победа Пруссии над Австрией привела к иному исходу. Под прусской гегемонией восстановлена была Германская Империя; бессильный союз государств превратился в союзное государство, но уже в совершенно иной форме, нежели прежде. Вместо неуклюжего тела, построенного на средневековых началах, воздвигнута была самая могущественная боевая сила, какая когда-либо существовала. Крупнейшим из союзных государств оставлено было право внешнего представительства, но в сущности только для формы, как воспоминание прежних прав. Контингенты поставлены под верховное начальство императора, который назначает начальников; везде введен прусский военный закон. Казна составляется частью из взносов отдельных государств, частью – из самостоятельных доходов от таможен, косвенных податей, имперских железных дорог, почт и телеграфов. Империя пользуется неограниченным правом обложения подданных. Главное же, существует центральная власть, способная, в случае нужды, принять все необходимые меры. Эта власть состоит из императора, Союзного Совета (Bundesrath) и Имперского Собрания (Reichsversammlung), составленного из представителей всего немецкого народа, выбранных всеобщим правом голоса. Таким образом Империя получает всенародное значение. В отличие от Имперского Собрания, Союзный Совет (Вundesrath) состоит из уполномоченных от отдельных государств. Из 58 голосов в нем 17 принадлежат Пруссии, которой присвоено и председательство союза. Правительственная власть сосредоточивается в назначаемом императором канцлере, который является ответственным лицом за внешнюю и внутреннюю политику Империи. Но здесь нет парламентского правления, устанавливающего политическую ответственность министров перед палатами. В политическом отношении канцлер ответствен только перед императором и зависит от него вполне. Таким образом, и юридически, и фактически, вследствие преобладания Пруссии, императорская власть вооружена самыми сильными орудиями действия, и если она, к счастью для страны, не может беспрепятственно осуществлять свою волю, то в случае опасности, или по требованию общественной пользы, она всегда найдет в Имперском Собрании такую сильную поддержку, перед которой должны умолкнуть все стремления партикуляризма. Послужит ли такая могучая организация на пользу государства и человечества, это другой вопрос, на счет которого можно иметь различные мнения. Но он выходит из пределов государственного права и пока принадлежит только к области догадок.
    Такой же переход от слабого союза к сплоченному государству мы встречаем и в других европейских странах. Кроме старой Германской Империи, пример сложного государства, основанного на средневековых началах, но с иным характером, представляли Нидерландские Штаты до покорения их Францией в конце прошлого столетия. Здесь устройство было полуреспубликанское. Во главе союза стоял статудер, первоначально избираемый, хотя постоянно из Нассауского дома; с половины XVIII века он был объявлен наследственным. Статудер не носил внешних признаков монарха; он считался только президентом республики, но он пользовался огромным влиянием, ибо командовал военной силой, назначал многих из городских властей и управлял колониями Восточной и Западной Индии. Генеральные Штаты состояли из депутатов от провинций, избираемых большей частью пожизненно, исключая Зеландских. Но депутаты были не представители народа, а уполномоченные, связанные инструкциями. Каждая провинция могла посылать по нескольку депутатов, но все они вместе имели только один голос. В обыкновенных делах решение постановлялось по большинству голосов, но для дел, которые касались самого существа союза, как-то: войны, мира, налогов, прав отдельных провинций, требовалось единогласие. Отдельные провинции участвовали в общих издержках в определенной пропорции. Кроме Генеральных Штатов, были депутаты от провинций и в Государственном Совете, который составлял исполнительную коллегию под председательством статудера. Наконец, провинции Голландия и Фрисландия избирали на пять лет великого пансионера; это был советник Штатов, особенно по юридическим вопросам. Таким образом, мы находим здесь смешение различных начал, средневековых и новых, союзного государства и союза государств. После французского владычества, при восстановлении их самостоятельности, Нидерланды образовали уже не союз, а цельное государство, с монархом во главе.
    Иная судьба постигла Швейцарию. Она сохранила республиканскую форму, но из союза государств она превратилась в союзное государство. Конституция 1815 года, изданная по освобождении от французского владычества, восстановила прежний Гельветический Союз. Двадцать два державных кантона посылали своих уполномоченных в Диэту (Tagsatzung), которая собиралась поочередно в Берне, Люцерне и Цюрихе, под председательством ландамана этих кантонов. Уполномоченные связывались инструкциями. Диэте принадлежало право войны и мира, а также заключение торговых договоров. Для решения требовалось три четверти голосов. Но и отдельные кантоны могли заключать договоры между собой и с иностранными державами, насколько это не противоречило целям союза. Это право заключения самостоятельных союзов послужило поводом к междоусобной войне. Семь католических кантонов, с Люцерном во главе, вследствие религиозных распрей, составили между собою Зондербунд, а другие не хотели этого терпеть. Победа осталась на стороне последних, и результатом ее было установление в 1848 году новой конституции, которая прежний союз превратила в союзное государство.
    По конституции 1848 года, цель союза не ограничивается уже охранением мира и внешними сношениями; она обнимает и общее благосостояние. Центральная власть состоит из Союзного Собрания и Союзного Совета. Первое, в свою очередь, разделяется на Национальное Собрание и Собрание Штатов. Депутаты в Национальное Собрание избираются всем народонаселением, по всеобщему праву голоса. Таким образом, каждый кантон участвует в нем соразмерно с количеством жителей. Члены Собрания Штатов, напротив, выбираются кантональными собраниями, по два от каждого кантона, в чем выражается союзное начало. Это устройство было заимствовано из конституции Североамериканских Штатов; но, в отличие от последней, правительственная власть вручается не президенту, а Союзному Совету, состоящему из семи членов, избираемых Союзным Собранием на три года. Из них ежегодно Союзным Собранием избирается президент конфедерации. Наконец, для суда существует верховное судилище.
    Североамериканские Штаты еще в конце ХVIII века совершили превращение союза государств в союзное государство, и это послужило примером для других. В 1777 году, по отторжении от Англии, они установили между собой конфедерацию. Отдельные штаты отказались от права войны, мира и внешних сношений; все это было возложено на центральное представительство, или Конгресс, суду которого подлежали также споры штатов между собой. Конгресс составлялся из уполномоченных от штатов, числом от двух до семи от каждого, но так, что все уполномоченные отдельного штата имели только один голос. Избрание уполномоченных совершалось сообразно с местными законами. Они связаны были инструкциями, получали содержание от доверителей и всегда могли быть отозваны. Для важнейших мер требовалось, кроме того, утверждение штатов. Так, для объявления войны, для заключения договоров, для издания общих законов, даже для выбора главнокомандующего, нужно было согласие девяти из тринадцати штатов. Законы, изданные Конгрессом, были обязательны для правительств отдельных штатов, но не для народа непосредственно; прямого подданства не было. В случае неповиновения, Конгресс не мог даже сам вынуждать своих постановлений, ибо он не имел исполнительных органов.
    Недостатки этого порядка вещей, отсутствие в нем всякой твердой власти, повели к добровольному изменению конституции и к превращению союза государств в союзное государство. Это совершилось конституцией 1787 года, имеющей силу и доселе.
    Этим актом установлена настоящая центральная власть. Она разделена между Конгрессом и президентом. Первый состоит из Сената и Палаты Представителей. Члены Палаты выбираются на два года гражданами отдельных штатов, сообразно с количеством народонаселения. Это – настоящее народное представительство. Сенаторы же избираются на шесть лет законодательными органами отдельных штатов, по два от каждого. Таким образом, и большие и малые штаты имеют одинаковое число голосов; в этом выражается равенство членов союза, как самостоятельных государств. И тут Палата является представительницей народного единства, а Сенат союзного начала. Президент избирается всеми гражданами Соединенных Штатов; но выбор установлен в двух степенях. Так же выбирается и вице-президент.
    Конгрессу предоставлена законодательная власть, однако в ограниченных размерах. Учредительная власть ему не принадлежит. Он может только предлагать изменения конституции, которые затем утверждаются тремя четвертями законодательных органов отдельных штатов или же особо избираемыми собраниями. Самая законодательная власть вверяется Конгрессу только по некоторым делам. Предполагается, что полнота власти принадлежит каждому отдельному штату, за исключением тех дел, которые специально присвоены Конгрессу конституцией. Сюда относится: взимание податей для целей союза, заключение займов, набор войска и содержание флота, объявление войны, установление правил для внешней и внутренней торговли, монетное дело, почты и почтовые дороги. Все проекты законов, прошедшие через обе палаты, могут быть опротестованы президентом, который или утверждает закон своей подписью, или возвращает его в Конгресс с своими возражениями. Но если затем обе палаты, двумя третями голосов, подтверждают прежнее постановление, оно становится законом.
    Президенту присваивается исполнительная власть; но министры, а также посланники и судьи, назначаются им с утверждения Сената. Последнему принадлежит и утверждение заключаемых президентом договоров. От Палаты Представителей министры совершенно независимы. Они не имеют даже доступа в Конгресс. Все переговоры на счет предлагаемых мер ведутся путем частных сношений между министрами и председателями парламентских комиссий. Таким образом, парламентское правление, как оно установилось в конституционных монархиях Европы, а также и в современной Франции, здесь не существует. Единство направления в большей или меньшей степени достигается тем, что и президент и Конгресс избираются народом. Но так как сроки выборов не совпадают, то различные власти могут идти врозь. Американская конституция более заботилась о разделении властей, нежели об их соглашении. При уединенном положении Соединенных Штатов и малом развитии государственных требований, слабость центральной власти не влечет за собой больших неудобств.
    Наконец, важным политическим фактором в Соединенных Штатах является судебная власть. Высшая судебная власть союза сосредоточивается в Верховном Судилище, состоящем из пожизненных членов. Оно судит пререкания, возникающие между отдельными штатами или между штатами и союзом, а также споры между подданными различных штатов. Кроме того, всякое нарушение конституции или федеральных законов подлежит его разбору. Ему подчиняются и низшие судилища союза. Наконец, оно имеет и свои исполнительные органы, независимые от штатов. При таком устройстве, судебная власть играет весьма важную политическую роль, что согласно с природой союзного государства: так как верховная власть распределяется здесь между штатами и союзом, то необходим независимый и беспристрастный судья, который бы решал споры и являлся верховным толкователем основного закона.
    Все эти гарантии не помешали, однако, междоусобной войне. Конституция 1787 года, установив в подробностях взаимные права штатов и союза, оставила неопределенными самые их основания, на которых трудно было сойтись. Поэтому, тотчас по ее издании, образовались две противоположные партии, из которых одна стояла за усиление центральной власти, а другая – за державные права членов. Вопрос о невольничестве довел взаимные отношения до крайней степени обострения. Южные штаты, опираясь на свое державное право, вышли из союза; северные сочли это возмущением и силой принудили противников подчиниться воле союза. Фактически, вопрос решен в пользу центральной власти; но нет сомнения, что такое решение плохо согласуется с свободой, лежащей в основании союзного устройства, и с державными правами членов. Отмена рабства привлекла к северным штатам всеобщее сочувствие; но возведение Негров на степень полноправных граждан предало государственную власть в руки толпы, совершенно неспособной к управлению. Это повело на первых порах к самому невероятному хозяйничанью цветных обывателей в общественных делах, а в конце концов, с наступлением реакции, к тому, что нынешнее управление делами всецело основано на подлогах.
    Если отношение центральной власти к местным правительствам порождает неизбежные столкновения в союзном государстве, то вопрос еще более осложняется при различии народностей, входящих в его состав. Союзная форма имеет ту выгоду, что она открывает возможность дать известное удовлетворение различным народностям, сохраняя при этом единство целого. Этому строю Швейцария обязана своим внутренним миром. Но затруднение становится почти неразрешимым, когда эти народности так переплетаются, что им невозможно отмежевать отдельные округи. Тогда разом кипит борьба и в центре и на местах. Таково положение Австрийской Империи, которая представляет пример сложного государства с самым разнородным составом, а вместе и с самым искусственным устройством. Здесь сочетаются простое соединение с союзной формой. Первым определяется отношение Австрии к Венгрии, или Цислейтании к Транслейтании. Венгрия соединена с Австрией личным соединением престолов; но для общих дел, касающихся внешней защиты, выбираются Делегации, отдельные от каждой половины; им предоставляется распределение общих тяжестей, военных и податных. Обе половины Империи, в свою очередь, распадаются на провинции, имеющие каждая свой отдельный сейм, облеченный законодательной властью по местным делам, с императорским наместником для исполнения; а для общих дел в каждой половине избирается общий сейм, состоящий из двух палат. Высшая имеет чисто аристократический характер, с наследственными, а частью пожизненными членами; низшая же составляется из представителей областей, в Цислейтании с группировкой по интересам, от крупных землевладельцев, промышленных и торговых палат, городов и сел. При таком разнообразном составе, только сильная монархическая власть в состоянии обеспечивать единство не только управления, но и самого государства. О прочном парламентском большинстве не может быть речи. Правительству приходится лавировать между различными партиями и стараться по отдельным вопросам привести их к соглашению, задача не легкая, но при данных условиях неизбежная. Сложное государство является выражением сложных общественных отношений.
    Наконец, к этого рода политическим формам относится связь колоний с метрополией, когда первые не остаются на степени простых областей, управляемых центральной властью или посылающих в центр своих представителей, но получают самостоятельное политическое устройство. Такова значительная часть английских колоний. Они имеют свой парламент, состоящий обыкновенно из двух палат, иногда с ответственным министерством; но во главе управления стоит назначаемый короной наместник или губернатор, который является представителем центральной власти. Это – полусамостоятельные государства, подчиненные метрополии относительно внешних сношений и обороны.
    Обозрением сложных государственных форм заключается вопрос о государственном устройстве.
    КНИГА ТРЕТЬЯ. ПРАВА И ОБЯЗАННОСТИ ГРАЖДАН
    ГЛАВА I. ПРАВО ГРАЖДАНСТВА
    Принадлежность лица к государству носит различные названия. Она именуется подданством в отношении к верховной власти, которой подчиняется гражданин, правом гражданства относительно приобретаемых прав, наконец индигенатом, или, если можно так выразиться, туземством относительно принадлежности к стране.
    Здесь следует рассмотреть два вопроса: 1) каким образом приобретается право гражданства? 2) каким образом оно теряется?
    Первоначальный и главный способ приобретения права гражданства есть рождение. Всякий человек рождается уже принадлежащим к известному государству; естественное происхождение дает ему права и налагает на него обязанности. Таким образом, подчинение человека государству, со всеми вытекающими отсюда последствиями, является для него физиологическим определением, независимым от его воли, и этот физиологический способ всегда остается главным. Свободное присоединение, которое совершается посредством акта человеческой воли, составляет исключение. Отечество дается человеку, а не избирается им.
    В приобретении прав гражданства посредством рождения существуют две системы: одна держится начала местного, другая – начала личного.
    По английскому праву, природным английским подданным (nаtural-born) считается всякий, рожденный в пределах английской территории, распространяя этот термин на жилища английских послов и на корабли. Эта система является остатком средневековых воззрений, по которым подвластным считалось все, что входило в пределы владения. По вотчинному праву, земля признавалась главным объектом власти, а народ составлял ее принадлежность; по государственному праву, наоборот, народ, как целое, есть субъект государства, а территория составляет его принадлежность. Поэтому и принадлежность к государству должна определяться принадлежностью к народу, то есть личным началом, а не местным. Самое английское законодательство в новейшее время уклонилось от этих правил. По закону 1870 года, дети иностранцев, родившиеся на английской территории, только предполагаются Англичанами до совершеннолетия. По достижении же совершенного возраста, они вольны избрать себе подданство либо по месту рождения, либо по крови.
    По личной системе право гражданства приобретается рождением от подданных известного государства, где бы они ни находились. Большей частью требуется только, чтобы отец был подданным; но, как исключение, требование распространяется на обоих родителей: так, в прежнее время, по английскому праву, рожденный за границей тогда только признавался английским подданным, когда не только отец, но и мать была природная Англичанка. Незаконнорожденные обыкновенно следуют подданству матери.
    Кроме рожденных от природных подданных, право гражданства приобретается также рождением от иностранцев, поселенных в стране. Так, например, во Франции, по закону 1874 г., подданными считаются дети иностранцев, которые сами родились во Франции.
    Приобретение прав гражданства свободным актом человеческой воли совершается различными способами:
    1) Браком. Общее правило, что жена следует состоянию мужа.
    2) Узаконением иностранных детей подданными государства.
    3) Вступлением на службу. Некоторые законодательства, например австрийское, признают, что служба сама собой дает право гражданства; другие допускают на службу и иностранцев. У нас постановлено, что дети иностранцев, родившиеся в России и вступившие в государственную службу, почитаются наравне с природными подданными (Св. Зак. т. IX, ст. 1513).
    4) Долговременным поселением, просто или соединенным с ремеслом, как признается в Австрии.
    5) Особенным актом натурализации, который совершается или судебными или административными местами, а иногда самой верховной властью. Бельгийская конституция требует для натурализации особенного законодательного акта. В Англии в настоящее время это совершается верховной исполнительной властью, то есть, королевским декретом. Но в Германии, так же как у нас, принятие иностранцев в подданство предоставляется местным властям. Иногда на усмотрение местных властей возлагается и удостоверение в благонадежности нового подданного. Но обыкновенно закон предписывает соблюдение известных условий, которые могут быть весьма разнообразны. Главные из них: пребывание в стране в продолжение известного времени, иногда с предварительным заявлением желания там остаться, достаточное имущество, свидетельство о нравственности, иногда предварительное принятие в какую-нибудь общину. Наконец, иногда требуется освобождение от прежнего подданства.
    Сообщение политических прав совершается иногда особенным актом, который называется большой натурализацией (la grande naturalisation), в отличие от малой, сообщающей только гражданские права. Это различие доселе существует в Бельгии, в Италии, в Испании. Оно существовало в прежнее время и во Франции; но законом 1877 года малая натурализация уничтожена, вследствие того что при расширении прав иностранцев она потеряла всякое значение.
    Для пользования политическими правами требуется иногда известный срок. В Соединенных Штатах членом Конгресса может быть избираемо только лицо, бывшее семь лет гражданином Соединенных Штатов. От должностей же президента и вице-президента натурализованные иностранцы навсегда устраняются. Но избирательное право дается весьма легко. Хотя Конгресс имеет исключительное право издавать законы о натурализации, однако отдельные штаты могут допускать к выборам даже ненатурализованных иностранцев, что нередко и делается в интересах той или другой партии.
    Обыкновенно натурализация распространяется и на малолетних детей. У нас это предоставляется на волю отца.
    Таковы правила относительно приобретения прав гражданства. Что касается до их потери, то здесь прежде всего представляется вопрос: имеет ли человек право свободно покидать подданство одного государства и вступать в подданство другого?
    Этот вопрос разрешается различно. Английское законодательство, которое во многих отношениях предоставляет гражданам наиболее свободы, но, с другой стороны, наиболее держится средневековых начал, не допускает перехода в чужое подданство без согласия короля. Подданство, по этому воззрению, есть обязательство, которое не может быть нарушено без согласия того лица, кому оно дано. Это начало идет от ленного права, но оно получает безусловную крепость в силу древнего правила: «Никто не может отречься от отечества» (nemo potest exuere patriam). Ha этом основании, швейцарское гражданство считается неразрушимым, хотя бы гражданин вступил в чужое подданство. У нас вступление в иностранное подданство или на службу чужому государству без разрешения правительства считается нарушением верноподданического долга и присяги и наказывается, как уголовное преступление.
    Большая часть новых европейских законодательств отреклись, однако, от этой принудительной связи. Они позволяют подданным свободно выселяться и вступать в чужое подданство. Признается, что человек, как свободное существо, может отрешиться от общественных условий, связывающих его от рождения, и создать себе новые. При этом может господствовать двоякого рода взгляд: подданство может считаться или правом или обязанностью. В сущности, оно и то и другое. С первой точки зрения, подданство теряется, как и всякое право, таким действием, которое предполагает разрушение юридической связи. Так, по французскому праву, качество Француза теряется: 1) натурализацией в чужом государстве; 2) выходом замуж за иностранца; 3) вступлением на службу чужого государства без разрешения французского правительства; 4) поселением в чужой стране без желания возвратиться (par tout etablissement fait en pays etranger sans esprit de retour), к чему, однако, не принадлежат торговые предприятия. Точно так же и германское законодательство признает долговременное непрерывное пребывание за границей отказом от подданства.
    Со второй точки зрения, для оставления подданства требуются известные условия. Таковыми могут быть: 1) предварительное о том заявление; 2) исполнение всех своих обязанностей относительно отечества, в особенности военной службы; 3) иногда предварительное принятие в чужое подданство; 4) В прежнее время с выселяющихся взимался иногда особый налог (Nachsteuer, Abzugsgeld) .Это остаток средневековых порядков.
    Потерянное право гражданства может быть возвращено. По германскому закону, всякий германский подданный, потерявший право гражданства вследствие долговременного пребывания за границей, может, поселившись вновь в своем отечестве, потребовать принятия обратно в подданство. По французскому праву, Француженка, выходящая замуж за иностранца, как скоро она становится вдовой, получает снова право гражданства, если она живет во Франции или просит позволения возвратиться в отечество с намерением там поселиться. Дети Французов, потерявших подданство, точно так же приобретают право гражданства, если они заявляют желание сделаться французскими гражданами. В других случаях возвращение прав гражданства совершается не иначе как с разрешения правительства. Если французский подданный вступил в военную службу иностранного государства без разрешения своего правительства, то права гражданства возвращаются ему не иначе, как с исполнением всех условий, которые требуются для натурализации иностранцев.
    При переходе из одного подданства в другое возникает вопрос: может ли одно и то же лицо состоять подданным двух государств? Некоторые законодательства это допускают, но большей частью ответ дается отрицательный. Последнее одно согласно с началами государственного права. Подданство есть отношение всецелое, которое делиться не может. Человек может пользоваться теми или другими правами в разных государствах; он всегда обязан подчиняться законам той страны, где он находится; но своим лицом он принадлежит только одному отечеству.
    Между подданными и иностранцами встречается еще среднее состояние, которое сообщает некоторые права, но не делает полным подданным. Так, в Германии приобретение иностранцами поземельной собственности рождает неполное право гражданства (landsassiatus minus plenus). Эти лица носят название Forensen. Точно так же в Англии король может актом своей прерогативы сделать иностранца denizen. Это состояние дает ему право приобретать поземельную собственность, но без права наследования, которое присваивается только английским подданным. Все это остатки средневекового порядка, когда права иностранцев стеснялись самыми разнообразными способами. Чем теснее становятся международные отношения, тем больше развивается стремление сообщать иностранцам все гражданские права, исключая их только из прав политических.
    У нас от иностранцев отличаются инородцы. Это полные подданные, имеющие только особенные права и обязанности вследствие происхождения и образа жизни.
    ГЛАВА II. ЛИЧНЫЕ ПРАВА ГРАЖДАН
    Выше было уже объяснено, что права граждан в отношении к государственной власти могут быть сведены к двум категориям: 1) личные права, которые принадлежат гражданам, как отдельным лицам, подчиненным государственной власти; ими определяется отношение личной свободы к власти; 2) политические права, принадлежащие гражданам, как участникам власти. Рассмотрим сначала первые.
    Подчиняясь государственной власти, личная свобода подвергается необходимым ограничениям, которых определение зависит от самой верховной власти. Но вместе с тем, так как свобода в государстве должна быть ограждена от произвола, то здесь устанавливаются известные законные гарантии для лиц, полагающие пределы действию властей.
    Древние народы мало обращали внимания на личные права. Гражданское общество, составляющее область личной деятельности человека, не выделялось еще как отдельный союз; лицо поглощалось государством. Поэтому и свобода состояла главным образом в праве участия граждан в государственном управлении. Однако уже в древности заявление: «Я римский гражданин» (civis Romanus sum) ограждало лицо от произвола властей. В средние века, наоборот, личное начало получило не только полное, но и преобладающее развитие; гражданское общество, в свою очередь, поглотило в себе государство. Вследствие этого, личные права расширились в ущерб государственной власти. Они доходили до самоуправства, высшим выражением которого являлось право частных войн. С тем вместе, личный произвол сильного развивался в ущерб слабых и вел к угнетению последних. Только в новое время государство опять заняло принадлежащее ему верховное место в общественных союзах, не поглощая, однако, в себе гражданского общества, но оставляя ему относительную самостоятельность. Поэтому только в новое время возможно определение надлежащей границы между личной деятельностью и требованиями государства. Здесь возможно и обеспечение личных прав, при подчинении их государству.
    Личные права граждан суть: 1) личная свобода; 2) неприкосновенность дома, бумаг и писем; 3) свобода и неприкосновенность собственности; 4) свобода промыслов и занятий; 5) свобода совести; 6) свобода слова, заключающая в себе также свободу преподавания и свободу печати; 7) свобода собраний и товариществ; 8) право прошений. Последние три вида имеют значение не только частное, но и политическое. Устное и печатное слово, собрания, товарищества и прошения могут быть орудиями политической деятельности, средством оказывать влияние на власть. Поэтому они составляют переход к правам политическим. Что касается до свободы совести, то она находится в тесной связи с отношением государства к церкви, а потому удобнее может быть рассмотрена совокупно с последним.
  71. Личная свобода. Она заключает в себе две стороны: 1) свободу от частной зависимости; 2) ограждение от произвольных стеснений со стороны государственной власти.
    Частная зависимость одного лица от другого имеет три главные формы: 1) рабство; 2) крепостное состояние; 3) состояние обязанных. Рабство есть полное отрицание всяких прав у подвластного лица; в крепостном состоянии за подчиненным признаются гражданские права, но он состоит в полной зависимости от господина; наконец, обязанные, пользуясь личной свободой, несут только определенные обязанности в пользу владельца.
    Рабство было общим явлением в древности. Права мог иметь только гражданин, как член государства. Люди, обреченные на физический труд, имели назначение низшее, служебное. Они ставились наряду с рабочим скотом. Раб считался вещью, которой хозяин мог распоряжаться по произволу. Но такая зависимость противоречит природе человека, как нравственного существа, требующего к себе уважения и признания своих прав. Поэтому уже древние Стоики, а за ними и римские юристы, признавали рабство противным естественному закону. Христианство еще более утвердило уважение к человеческой личности; проповедуя любовь к ближним, оно уничтожило всякие нравственные различия между людьми. Под влиянием этих начал, у христианских народов рабство постепенно исчезло и заменилось крепостным состоянием. За подвластными признаны были человеческие права. Однако, в новое время, в Америке установилось полное рабство Негров. Причина заключалась в различии рас. Негры, менее способные к духовному развитию, принуждались к физическим работам, слишком тяжелым для Европейцев. Подобно древним рабочим, они ставились наряду с рабочим скотом. Но какова бы ни была низшая способность черного племени, отрицание у него всяких человеческих прав есть унижение человеческого достоинства. Оно не совместно с нравственным развитием христианских народов. Поэтому отмену невольничества в Соединенных Штатах нельзя не признать великим успехом человеческой гражданственности, хотя оно стоило потоков крови и своими политическими последствиями породило в невольнических штатах неодолимые затруднения.
    Крепостное состояние возникло еще в Римской Империи, вследствие прикрепления поселенцев, или колонов, к земле; но полное его развитие принадлежит средневековому порядку. Отсутствие государственных начал ведет к подчинению слабых сильному; но так как, вследствие влияния христианства, за подвластными признавались человеческие права, то вместо рабства установилось крепостное состояние. Оно удержалось и при возникновении нового государства, которое в первый период своего развития устраивало свой собственный организм, оставляя гражданское общество в том виде, как оно вышло из средневекового быта. Если, с одной стороны, проявлялись освободительные стремления, то с другой стороны, во имя требований порядка, государство иногда усиливало даже частное подчинение, налагая на всех общее тягло. Так было в России, где новый общественный строй основался на принудительных обязанностях всех сословий. Дворяне обязаны были постоянной службой государству, взамен чего крестьяне поступили в крепостную зависимость к дворянам. Но и такая частная зависимость противоречит как началу человеческой свободы, так и высшим требованиям государства. Крепостное право устанавливает власть одного частного лица над другим; между тем – гражданская власть, по существу своему, имеет характер общественный, а не частный, а потому не может быть достоянием частного лица. Власть над гражданином может принадлежать только государству и его органам. Крепостное право представляет смешение частных отношений с общественными, гражданского союза – с государственным. Это и составляло существенную черту средневекового порядка, который сохранялся и в новое время, пока государство не успело устроить гражданские отношения на основании новых начал. Высшее развитие государственной жизни ведет, как мы видели, к разграничению обеих областей: в гражданском обществе устанавливается свобода лица, охраняемая законом; власть же над лицом присваивается единственно органам государства.
    Состояние обязанных отчасти возникло также из средневекового порядка; оно составляет переход от крепостного состояния к полной свободе. В средние века сильный не всегда мог вполне поработить себе слабого; последний, при благоприятных обстоятельствах, имел возможность отстоять часть своих прав. Тогда он принимал на себя только известные, определенные обязанности, а в остальном оставался свободен. Иногда частное раскрепление совершалось и под влиянием религиозных стремлений господина. Подобное же отношение устанавливается, когда государство имеет ввиду разрешение крепостной связи. Оно сначала превращает неопределенную зависимость в определенную и затем уже идет к полному раскреплению. Это – весьма многосложный, а иногда и долговременный процесс законодательства, в котором состояние обязанных играет роль переходной формы к полной свободе.
    Но освободившись от частной зависимости, лицо остается подчиненным государству, и здесь его личная свобода подвергается многочисленным стеснениям и ограничениям во имя требований общественного порядка. Они могут доходить даже до полного лишения свободы, которое бывает законно и необходимо, например, при совершении преступления или даже ввиду простого подозрения. Власть во многих случаях должна иметь право ареста, иначе она не в состоянии исполнить свои обязанности и охранять общественный порядок и безопасность. Однако, с другой стороны, и личная свобода должна быть ограждена от произвола. Отсюда постановления закона, которые, облекая власть более или менее широкими полномочиями, имеют вместе с тем ввиду дать лицу надлежащее обеспечение.
    Подобные постановления встречаются уже в средневековых хартиях. В первом памятнике английской свободы, в Великой Хартии, постановлено, что никакой свободный человек не должен быть арестован и заключен в тюрьму иначе, как по суду равных или по закону земли. И в позднейшее время вопрос о праве ареста был одним из существенных пунктов в развитии английской конституции. Борьба за гарантии против произвольных арестов продолжалась несколько веков и привела наконец к действующему ныне закону habeas corpus, содержание которого будет изложено ниже. В новых европейских конституциях точно так же постоянно постановляется, что гражданин не может быть преследуем и задержан иначе, как по закону и в случаях, определенных законом. И у нас, в Уставе Уголовного Судопроизводства (ст. 8) постановлено, что «никто не может быть ни задержан под стражей иначе, как в случаях законом определенных, ни содержан в помещениях, не установленных на то законом».
    Арест может быть троякого рода: 1) полицейское задержание по требованию общественной безопасности, например задержание бродяг, пьяных, сумасшедших; 2) предварительное задержание полицией или даже частным лицом в случае совершения преступления; 3) формальный арест по предписанию суда.
    Главная гарантия против произвольных арестов состоит в том, что гражданин ставится под защиту суда. Полиции нельзя отказать в праве задержания; но задержанный должен быть в известный срок представлен суду, который постановляет уже окончательный приговор об аресте. Так, в Англии, полицейский (constable) может не только арестовать всякого, совершающего при нем преступление, но он вправе задержать лицо и по простому подозрению, и за это он не подвергается ответственности, даже если б открылось, что преступление вовсе не было совершено. При застижении на месте преступления или при преследовании общим криком (hue and cry), даже частное лицо уполномочивается арестовать другого по подозрению; но здесь надобно доказать, что преступление действительно было совершено и что подозрение было основательно. Право полиции задержать лицо при застижении на месте преступления или преследовании общим криком признается и в других законодательствах; но в этих случаях, так же как и при чисто полицейском аресте, требуется представление задержанного в суд, в установленный срок, например по прусскому закону и по нынешнему имперскому, не далее как на следующий день после задержания. У нас, в Уставе Уголовного Судопроизводства (ст. 254) исчислены случаи, когда полиция, при производстве предварительного дознания, имеет право пресечь подозреваемому способы уклониться от следствия. Вообще же, арест заподозренных преступников совершается не иначе, как по формальному предписанию судебной власти. Иногда требуется, чтобы оно было мотивированное. Впрочем, право издавать подобные предписания дается и административным лицам: так, в Англии, в случае политического преступления, приказ (warrant) может быть выдан Тайным Советом или государственным секретарем. Это право принадлежит и всем мировым судьям, которые имеют власть судебно-административную.
    Несмотря на законные гарантии, лицо может быть арестовано незаконно. Против этого также необходимо ограждение. В этом отношении наибольшую гарантию дает знаменитый английский habeas corpus. Этот акт несколько раз подтверждался и пополнялся, в последний раз в 1679 году. Он постановляет, что судья, получивши от задержанного жалобу на незаконный арест, обязан немедленно послать предписание, так называемый writ of habeas corpus, в силу которого арестованное лицо должно быть представлено ему в течение двадцати дней, и тогда судья решает, правильно ли задержание или нет. Судья, отказавший в подобном предписании, подвергается за это штрафу в 500 фунтов ст. Крупные штрафы положены и за ослушание лиц, к которым обращено предписание. Тот же акт ограждает арестованного и от слишком продолжительного задержания: в нем постановлено, что задержанный должен быть судим не долее как во второй срок судебных заседаний со времени ареста. Если он в этот срок не подвергается суду, он во всяком случае отпускается на свободу. У нас в Уставе Уголовного Судопроизводства постановлено, что каждый судья и каждый прокурор, который, в пределах своего участка или округа, удостоверится в задержании кого-либо под стражей без постановления уполномоченных на то мест и лиц, обязан немедленно освободить неправильно лишенного свободы (ст. 10).
    Закон дает гражданам гарантии и против произвольных арестов со стороны судебных властей. С этою целью определяется, в случае каких преступлений обвиняемый может быть отдан под стражу и когда он должен быть отпущен на поруки. Впрочем, здесь невозможно точное определение всех случаев. Всегда довольно значительный простор предоставляется усмотрению судьи. Английский Билль о Правах (bill of right) постановляет так же, что не следует требовать излишних залогов.
    Наконец, существенное ограждение личной свободы состоит в том, что не допускаются административные наказания, например ссылка без суда. Коренное правило всякого законного порядка состоит в том, что никто не может быть наказан иначе, как по суду. В некоторых конституциях постановлено, что всякий должен быть судим своим законным судьей. Этим устраняются суды чрезвычайные, которые легко могут делаться орудиями произвола и притеснений.
    Впрочем, это устранение чрезвычайных судов не безусловно. В особенных обстоятельствах, при внутренних смутах или внешней опасности, правительство уполномочивается самим законом учреждать чрезвычайные суды и прилагать административные аресты и наказания. Обыкновенный способ принятия чрезвычайных мер состоит в объявлении военного или осадного положения. При военном положении, права гражданской власти расширяются и она уполномочивается принимать необходимые для безопасности меры по соглашению с военной; в осадном положении вся власть переходит в руки военных властей. Эти различные полномочия, которым облекаются власти, называются также малым и большим осадным положением. У нас они носят название усиленной охраны. Принятие чрезвычайных мер может состоять и в приостановлении некоторых гарантий личной свободы. Так, в Англии, в случае внутренних смут, приостановляется действие habeas corpus, тем самым правительство получает право прибегать к произвольным арестам. Иногда временно отменяется и суд присяжных, слишком подверженных влиянию народных страстей. Для того и другого требуется особый акт парламента. Но некоторые конституции безусловно воспрещают все таковые меры. Так, бельгийская конституция постановляет, что конституция не может быть приостановлена ни в целом, ни в частях. То же имеет место в Швейцарии.
    В результате ясно, что главная гарантия личной свободы заключается в независимом и беспристрастном суде. Поэтому хорошее устройство суда составляет дело первостепенной важности.
  72. Неприкосновенность дома, бумаги и писем. Все это находится в ближайшей связи с личностью человека, а потому должно быть ограждено от произвола.
    Неприкосновенность дома постановляется во всех новых конституциях. Этим охраняется спокойствие граждан. В Англии, где это начало наиболее развито, отсюда родилась поговорка: мой дом есть мой замок (my house is my castle). Это не значит, однако, что власть не может войти в дом, когда этого требует общественная безопасность. Но и это право ставится под защиту суда. Общее правило то, что в дом нельзя войти иначе, как по законному полномочию и днем; обыск же нельзя произвести иначе, как по письменному полномочию судьи, днем, при свидетелях, при хозяине и при домашних. Однако и здесь, в случае только что совершенного преступления, полиции должно быть предоставлено право обыска; иначе могут скрыться следы. Так, в Англии полицейский, который преследует преступника и подозревает, что он скрылся в доме, может сделать обыск и не дожидаясь судебного предписания. Если он ничего не найдет, он за это не отвечает. Полиция может проникнуть в дом и в случае подозрения, что там совершается преступление, а также при внешних опасностях, например в случае пожара или наводнения.
    Эти правила относятся, впрочем, только к частным домам. В публичные дома, как-то: трактиры и кофейные, полиция всегда имеет право войти. В Англии к этому разряду относятся и наемные номера (common lodging-houses).
    Неприкосновенность бумаг следует тем же правилам, что и неприкосновенность дома. Гарантии обыска распространяются на них. Что касается до вскрытия писем, посылаемых по почте, то в принципе этого нельзя не признать нарушением доверия со стороны правительства. Иногда это бывает необходимо для раскрытия преступления; но в таком случае вскрытие должно совершаться по судебному предписанию, а никак не по усмотрению административных властей. Здесь нет даже того повода, что след преступления может быть скрыт, ибо письмо может быть задержано, пока не получится предписание суда. Однако политические соображения весьма часто побуждают правительства уклоняться от этих начал. Даже в Англии практикуется вскрытие писем политического содержания, а так как закон этого не ведает, то нельзя установить никаких гарантий.
  73. Свобода и неприкосновенность собственности. Собственность составляет первое и основное проявление свободы человеческой личности. Посредством собственности человек налагает руку на природу и действует в материальном мире. Здесь личное право выражается в двух началах: 1) в свободном распоряжении собственностью и 2) в ограждении ее от произвола власти.
    Начало свободы собственности касается главным образом собственности поземельной, которая может подвергаться разнообразным ограничениям, тогда как движимая, по существу своему, ускользает от действия закона. Стеснения могут возникать как из государственных требований, так и из частных отношений, а чаще всего из тех и других вместе. Они порождаются, главным образом, смешением обеих областей. В древности, как мы видели, гражданское общество поглощалось государством. Классические государства строились по племенному типу. Земля присваивалась родам, и свободное ее передвижение подвергалось многочисленным стеснениям. Но с развитием личного начала и с постепенным выделением гражданского общества из государства ограничения падали, и начало свободной собственности выступало более и более. Римское право во времена Империи вполне выработало этот тип. Но средневековый порядок, исходя от противоположного начала, от поглощения государства гражданским обществом, опять опутал собственность со всех сторон. С поземельной собственностью соединялись общественные права и обязанности, которые лишали ее частного ее характера. На нее легли многообразные повинности, переходившие из рода в род; устанавливалась неделимость и неотчуждаемость владений; приобретение земли стеснялось сословными правами и привилегиями. Все это долго сохранялось и при возрождении государственного порядка. И тут, так же как относительно личной свободы, новое государство иногда налагало даже лишние путы во имя общественных требований. Но и здесь высшее государственное развитие повело к разграничению гражданской области и политической, а вместе и к освобождению поземельной собственности от всех лежавших на ней стеснений. Дух законодательства нового времени состоит в том, чтобы предоставить собственности полную свободу. Этим возвышается свобода : лица, а вместе и цена самой собственности. Свободное государство может покоиться только на свободной собственности. Это есть теоретически правильное, а вместе и выработанное жизнью отношение. Ограничения сохраняются во имя политических соображений, но они составляют исключения, а не правило. Поэтому нет ничего более противоречащего духу нового государства и всему развитию нового времени, как социализм. Отрицая личную собственность во имя государства, он поражает свободу человека в самых ее основах.
    Из свободы собственности вытекают следующие начала: 1) свободное приобретение ее лицами всех состояний; 2) право выкупа всех лежащих на земле тяжестей, установленных, как в пользу частных лиц, так и корпораций. Сюда относится выкуп повинностей, идущих от крепостного и феодального права, а также десятины в пользу церкви. Это освобождение поземельной собственности совершилось во всей Западной Европе, ранее всего во Франции, затем в Германии, окончательно в 1848 году. В Англии, в сороковых годах издано было несколько законов с целью освободить так называемые copyholds. Ho вновь установленное в Ирландии фермерское право совершенно противоречит этим началам и объясняется лишь чрезвычайными обстоятельствами, в которых находится эта страна. У нас, Положением 19 Февраля установлен выкуп всех лежащих на земле повинностей. 3) Уничтожение законов, стесняющих право свободного распоряжения собственностью и свободного ее перехода из рук в руки. К такого рода установлениям принадлежат лены, майораты, субституции, фидеикоммиссы, также законы, воспрещающие дробление участков, наконец, общинное владение. Первые формы составляют обыкновенную принадлежность аристократического строя, ибо сохраняющаяся в роде поземельная собственность служит самой крепкой материальной опорой аристократии. Поэтому и в новых государствах они сохраняются настолько, насколько в них имеет значение аристократическое начало. В Англии они вошли в самые нравы. Установление мелких неделимых участков точно так же имеет ввиду создать некоторого рода сельскую аристократию, ибо наследник участка становится привилегированным лицом. Напротив, общее владение имеет ввиду поддержать экономическое равенство членов общины – начало совершенно несовместное с свободой. Как общее явление, общинное владение было порождением патриархального быта и должно было исчезнуть вместе с последним. У нас оно восстановилось в полной силе вследствие крепостного права и подушной подати и должно следовать судьбе этих учреждений. Бесправных крестьян можно было наделять по душам землей, принадлежащей помещикам или казне; но свободные люди, выкупившие свою землю на праве собственности, могут владеть ею только лично. Нынешнее наше общинное владение представляет остаток отжившего порядка и крепостных понятий. Его могут защищать социалисты, стремящиеся к национализации земли; но это одна из тех праздных фантазий, которым нет места в науке.
    Освобождаясь от частной зависимости, собственность подлежит, однако, государственным тяжестям, а в случае нужды и принудительному отчуждению во имя общественной пользы. Подати и повинности налагаются, как мы видели, по усмотрению государственной власти. Единственная гарантия против произвола заключается в участии самих плательщиков или их представителей в установлении подати и в определении расходов, то есть в праве политическом. Последнее может ограничиваться местными нуждами или распространяться на общегосударственные потребности; это зависит от образа правления. Специальные повинности, или сервитуты, налагаемые для общественной пользы, могут быть или с вознаграждением или без вознаграждения; это зависит от их свойства. По французскому праву, общественные сервитуты, вообще, не подлежат вознаграждению. Но полная экспроприация всегда бывает с вознаграждением. Этого требует начало неприкосновенности собственности. Гражданин обязан уделить государству необходимую для общественных потребностей часть своих доходов; но если государство касается самого его права собственности, оно непременно должно дать ему справедливое вознаграждение. Иногда это совершается в виде общей меры, например при освобождении крестьян. Но подобная экспроприация всегда составляет исключение; она вытекает из потребности разрешить отношения двух классов, которые в течение веков были принудительно связаны законом. Освобождая подвластное сельское население, государство не может оторвать его от земли, с которой оно срослось всей своей жизнью. Справедливость и общественная польза равно требуют отчуждения собственности, однако с должным вознаграждением владельцев. В обыкновенной же гражданской жизни экспроприация устанавливается не в виде общих мер и не в пользу другого класса, а в отдельных случаях, когда известный участок земли необходим для общественных потребностей. Здесь важный вопрос заключается в том: кем определяется отчуждение собственности, законодательной властью или правительственной? Судебная власть здесь голоса не имеет, ибо отчуждение совершается во имя общественной пользы, а суд решает вопросы не о пользе, а единственно о праве. В Англии всякое отчуждение собственности устанавливается актом парламента; но это объясняется лишь тем, что в Англии парламент издает не только общие законы, но и частные постановления. Юридически правильное начало состоит в том, что закон устанавляет только общие правила; приложение же к частным случаям, решение вопроса о пользе в данных обстоятельствах, предоставляется правительственной власти, которая, однако, должна обставлять себя надлежащими исследованиями и совещаниями. Гражданину, с другой стороны, должна быть дана гарантия против произвола. Он не может оспаривать самого отчуждения, ибо это дело усмотрения; но он вправе требовать справедливого вознаграждения. С этой целью законом устанавливаются правила справедливой оценки. Лучшей гарантией служит оценка посредством присяжных, как это делается во Франции. В виде еще большей гарантии, французское законодательство определяет, что вознаграждение должно быть предварительное; в других законодательствах предварительное вознаграждение устанавливается только по мере возможности. Нельзя не заметить, что недавно введенное в Англии принудительное отчуждение, а равно и принудительное арендование частной собственности для образования мелких крестьянских участков противоречит коренным требованиям права. Так как граждане равны перед законом, то нельзя отнимать собственность у одних с тем, чтобы раздавать ее другим. Это может быть оправдано как чрезвычайная мера, когда нужно разрешить установленные или закрепление самим государством принудительные отношения между землевладельцами и сидящими на их земле крестьянами, но никак не для посторонних лиц. Как правило, принудительное отчуждение может совершаться только на общественные потребности, а не для частных нужд. Если правительство считает полезным умножение мелких участков, то оно может оказать им содействие общими мерами, как-то:, облегчением сделок, открытием кредита и т. п.; но покупка или арендование земли в том или другом случае есть дело частное, а не государственное, а потому принудительное отчуждение здесь неуместно. Всего менее допустимо предоставление такого чудовищного права местным выборным советам. Это значит дать большинству неимущих право самовольно распоряжаться собственностью имущих. Подобные постановления свидетельствуют о возрастающем влиянии демагогии в этой классической стране свободы.
    Если частная собственность не может быть отбираема иначе, как с справедливым вознаграждением, то этому началу противоречит конфискация. Поэтому во многих конституциях конфискация безусловно воспрещается. Произвольная конфискация есть нарушение всякого права; приложение ее в виде законом установленного наказания является несправедливостью, ибо не простирается равно на всех и падает на невинных наследников. В конфискации можно видеть только революционное средство, которое в крайних случаях может быть оправдано, как мера общественного спасения, а не как законный способ действия.
  74. Свобода промыслов и занятий. Занятия человека, определяясь его призванием и жизненными условиями, составляют его частное дело. Когда государство предписывает или запрещает гражданину известное занятие, оно нарушает его личную свободу и вторгается в область частных отношений. Поэтому свобода занятий составляет одно из основных прав граждан. Но признание этого начала требует, чтобы гражданская область была отделена от области политической и была основана на начале свободы, а эти условия установлены только в новое время.
    В древности, когда гражданская область не имела самостоятельности, а промышленность основывалась главным образом на невольническом труде, свобода занятий не могла развиться. Еще менее было ей простора в средние века. Здесь занятие считалось частной привилегией того или другого разряда лиц. Подобно тому, что существовало в теократической системе каст, оно превратилось в наследственное достояние, соединенное с известной честью и правами и недоступное посторонним. Самые политические права граждан состояли в зависимости от их занятий. Государственный быт нового времени и тут водворил начало свободы, отделивши гражданскую область от политической. Занятия были предоставлены свободному выбору лиц и перестали сообщать права. Однако остатки прежнего порядка сохранились до новейшего времени. Они связаны с сословным и цеховым устройством.
    Свобода занятий стесняется, когда лицам, принадлежащим к одному сословию, запрещаются занятия, присвоенные другому. Стеснение тем больше, чем труднее доступ в другое сословие. Так, например, в Пруссии до 1807 года запрещалось дворянам заниматься городскими промыслами, а переход из городского состояния в сельское и обратно был значительно затруднен. Эдикт 1807 года провозгласил полную свободу занятий. У нас, в том же 1807 году, позволено было дворянам вступать в гильдии, но заниматься ремеслами они все-таки не могли. С другой стороны, купцы не имели права винокурения. Этот промысл исключительно присваивался дворянам и чиновникам.
    Свобода занятий стесняется и цеховым устройством, когда для вступления в цех требуются особенные условия, как-то: согласие членов или испытание в мастерстве. Цехи возникли в средние века, когда частные корпорации были владычествующей силой в обществе. Они присвоили себе право на исключительное занятие ремеслом, и это право было утверждено за ними государственной властью. Возникающее государство не только пользовалось этим устройством для своих целей, но даже само иногда вводило его в видах улучшения ремесел. И точно, при малой конкуренции, цехи могли быть полезны. Но с развитием промышленности все эти стеснения становятся излишними; свобода и связанное с ней соперничество обеспечивают хорошее производство гораздо лучше всякой регламентации. С водворением этих начал падает и цеховое устройство. Следы его сохранились еще в Германии, а также и у нас.
    Однако и в настоящее время, в виде исключения, существуют занятия, которые, хотя остаются открытыми для всех, но требуют известных условий. Там, где нужна техническая подготовка, о которой публика не в состоянии судить и отсутствие которой может причинить вред, требуется испытание в мастерстве. Сюда относятся медики, аптекари, архитекторы, также стряпчие и адвокаты. Последним дается и корпоративное устройство для поддержания в них нравственного духа, ибо они занимают известное место в судебной организации.
    Освобождаясь таким образом от сословных и цеховых преград, промышленность, вообще, подлежит общим условиям и стеснениям, которые налагает на нее государство в видах безопасности и общественной пользы. Но эти полицейские меры не касаются собственно экономических отношений, которые, как правило, предоставляются свободе. Здесь государство может вступаться лишь в качестве верховного опекуна над неполноправными лицами. На этом основана регламентация работ женщин и детей на фабриках. Но ограничение работы взрослых мужчин, в добавок пользующихся политическими правами, не оправдывается никакими юридическими началами. Это – вторжение государства в частную область. Всего менее допустимо введение этого закона по усмотрению большинства заинтересованных лиц в данной местности, как ныне предлагается в Англии. Если закон не делается обязательным для всех, то этим самым признается, что стеснение не вызывается требованиями общественного блага. Желание же большинства заинтересованных не дает ни малейшего юридического основания для стеснения прав меньшинства. Запретить человеку работать более восьми часов в день, потому что другие этого не желают, есть чистый акт насилия. Подобные меры, противоречащие истинным началам права, вызываются только старанием угодить большинству демократических избирателей, то есть демагогией. Это первый шаг к тому, что составляет существо социализма, к тирании массы. По самой своей идее, социализм есть отрицание свободы занятий. Там, где все орудия производства сосредоточены в руках государства, которое определяет к ним работников по мере надобности, о свободном выборе не может быть речи, так же как нет о нем речи в государственной службе. В последней начало свободы охраняется тем, что рядом с ней существует область частной деятельности, которой лицо может себя посвятить. Но там, где все люди превратились в служащих, для свободной деятельности не остается места. Социализм оказывается здесь тем, что он есть в своем существе полным отрицанием свободы во имя равенства. Такое устройство не только противоречит природе и достоинству человека, но оно является противоречием в самом себе.
    Полицейские меры, стесняющие свободную деятельность граждан, могут быть двоякого рода: вред, приносимый известным действием, может или предупреждаться или пресекаться. Первая система требует, чтобы действие было предварительно разрешено правительством; вторая устанавливает общие правила и затем подвергает наказанию виновных в их нарушении. В первом случае нужно усмотрение, во втором – приложение закона; первое есть всецело дело правительственной власти, второе – окончательно подлежит власти судебной. Которая из двух систем лучше, на это нет безусловного правила; все зависит от обстоятельств. Иногда лучше предупредить зло, нежели пресекать его, когда оно уже произошло. Но это возможно, только поставив деятельность лица под опеку власти. Поэтому чем более развивается начало свободы, чем более предоставляется простора личной самодеятельности, тем более система предупреждения заменяется системой пресечения. Можно сказать, что в образованном обществе последняя составляет правило, а первая – исключение.
    Это относится не только к промышленной, но и к духовной деятельности. Последняя, по существу своему, нуждается в просторе, а с другой стороны, она необходимо ограничивается и стесняется потребностями государственной жизни. Вред, причиняемый духовной деятельностью, большей частью не материальный, а нравственный, но от этого он не менее существен. Всякий общественный порядок держится не одной материальной силой, а также, и еще более, нравственным строем общества. Во имя этого нравственного строя стесняются проявления личной свободы. Эти стеснения могут быть более или менее значительны. Чем выше и крепче общественный порядок, тем более он способен допустить в себе начало свободы. Но во всяком случае это начало не безусловное; оно всегда подлежит ограничениям во имя общественного блага.
    Личные права, относящиеся к этой области, суть свобода совести и свобода мысли. Первую, как сказано, удобнее рассматривать в связи с отношениями государства к церкви; вторая же принимает различные формы, которые требуют отдельного рассмотрения. Сюда относится:
  75. Свобода преподавания. Здесь свобода мысли обращается на занятие, имеющее предметом обучение юношества. Ясно, какое огромное влияние может иметь эта деятельность на все нравственное и политическое настроение общества. Поэтому государство не может не обратить на нее особенного внимания. Как право, свобода преподавания признается только в свободных государствах; но и тут она подвергается значительным ограничениям.
    Область, в которой проявляется эта деятельность, двоякая: частная и общественная. Сообразно с этим, свобода преподавания принимает двоякую форму. Она заключает в себе: 1) свободу частного преподавания и заведение частных школ; 2) свободу преподавания в государственных заведениях.
    Относительно права давать частные уроки существует троякая система. 1) Оно может быть предоставлено вполне свободе частных лиц. Так делается в Англии; так делалось и в Пруссии по отмененному закону 1810 года. 2) Могут требоваться известные условия способности: право давать частные уроки, как постоянное занятие, за известную плату, предоставляется только лицам, выдержавшим установленное испытание и получившим диплом. Это – система самая рациональная, соединяющая требования свободы с высшими условиями общественной жизни. Она господствует во Франции и у нас. 3) Для приобретения права давать частные уроки требуется особое дозволение правительства. Это – система предупреждения, приложенная к частному преподаванию. Она была установлена в Пруссии инструкцией 1839 года.
    К частному преподаванию относится и чтение публичных лекций; но здесь вопрос осложняется: это не только преподавание, но и публичное сходбище. Поэтому здесь прилагаются правила, установленные для последних.
    Право открывать частные школы также подлежит двоякой системе: предупреждения и пресечения. Свобода преподавания состоит здесь в том, что каждый может открывать частную школу без предварительного разрешения правительства. Однако и тут обыкновенно постановляются условия, доказывающие способность, а иногда требуется исполнение известных формальностей. Сверх того, правительство сохраняет право надзора за тем, чтобы преподавание или воспитание не было противно нравственному закону и не вредило здоровью учеников. Надзор родителей в этой области бывает совершенно недостаточен. В случае нарушения правил, закрытие школы происходит по приговору или судебной власти или высшей учебной. Напротив, система предупреждения состоит в том, что открытие школ происходит не иначе, как с разрешения правительства, которое при этом предписывает правила, надзирает за преподаванием и закрывает школы по своему усмотрению.
    Относительно права открывать школы, существенный вопрос состоит в том, кому оно предоставляется: частным лицам, товариществам, или, наконец, признанным законом корпорациям, например церкви. Для всех этих разрядов существуют особые нормы. Общие правила свободы преподавания вполне приложимы только к отдельным лицам. Относительно товариществ сюда присоединяются те начала, которыми управляется свобода товариществ вообще. Наконец, начало свободы преподавания, по существу своему, вовсе не приложимо к корпорациям. Здесь оно является уже не личным правом, истекающим из свободы мысли, а правом юридического лица, имеющего совершенно другой характер. Нередко католическое духовенство взывает к началу свободы, чтобы получить право заводить частные школы и даже университеты. Но церковь – не частное лицо, а корпорация, имеющая духовную власть над людьми. Духовенство, облеченное этою властью, может употреблять ее для привлечения детей в свои школы и для отвлечения их от школы государственной. Это выходит уже из области свободы преподавания. Конкуренция частных лиц с школами, которые поддерживаются правительством или общинами, есть законная конкуренция свободы с правительственной деятельностью; но конкуренция церковных школ с государственными есть конкуренция одной власти с другой. Поэтому право заводить частные школы может быть дано духовенству не на основании свободы преподавания, а на основании большего или меньшего влияния, которое государство предоставляет церкви в светской области. Это влияние может быть весьма благотворное, но каково бы оно ни было, государство не может упускать из виду, что церковь составляет независимый от него союз, обладающий громадными нравственными средствами; предоставление ему воспитания юношества значительно увеличивает его силу. Со стороны частных лиц и даже товариществ подобная опасность немыслима. Таким образом, здесь вопрос решается не началами личной свободы, а отношением государства к церкви.
    Право заводить школы может распространяться только на низшие и средние заведения, или также на высшие. Последнее существует лишь там, где допускается свобода товариществ, ибо высшие заведения превышают средства отдельных лиц. Так, в Бельгии учреждены два свободных университета, один – в Левене, основанный духовенством, другой – в Брюсселе, учрежденный либеральной партией. То же право признается и современным французским законом. Но вообще, учреждение высших школ частными товариществами не может считаться нормальным явлением. Товарищества для низших школ имеют обыкновенно благотворительную цель; общества же для учреждения высших школ, когда они вступают в конкуренцию с правительством, всегда имеют ввиду дать преподаванию направление в духе известной партии; а так как обучение юношества всего менее должно совершаться в духе партии, то польза подобных учреждений весьма сомнительна. Они вполне уместны лишь там, где государство вовсе не вступается в это дело и все народное образование предоставляет частной инициативе, как это делается в Англии. Но и это не может быть признано нормальным явлением в современной жизни.
    Наконец, весьма важный вопрос состоит в предоставлении прав государственной службы ученикам частных школ. Там, где эти права не даются, или ученики частных школ не допускаются к государственным экзаменам наравне с другими, там всякая конкуренция становится невозможной. Но, разумеется, права могут быть предоставлены только школам, заявившим себя хорошим преподаванием. В этом отношении установленная у нас система весьма рациональна.
    Что касается до свободы преподавания в государственных школах, то она основана на свободе науки. В прусской конституции постановлено, что наука и ее преподавание свободны. Это относится собственно к университетам. В низших и средних школах научное преподавание, по существу своему, не может пользоваться свободой; это разрушило бы всякую педагогику. Но и в университетах свобода преподавания естественно ограничивается требованиями нравственности и государственной жизни. Здесь, как и везде, свобода может быть употреблена во зло. В конституционных государствах возникает при этом довольно щекотливый вопрос: несколько государство вправе в это вступаться и до какой степени преподаватели должны пользоваться бессменностью? Но этот вопрос относится не к личным правам граждан, а к устройству народного образования. Преподаватели в государственных школах – не частные люди, а должностные лица.
  76. Свобода печати. Печать есть публичное и письменное выражение мысли. Человеческая мысль подлежит действию власти, только когда она проявляется в слове. Это проявление может быть частное или публичное. Первое должно совершаться вполне беспрепятственно. Человек не подлежит наказанию за свои мнения, пока они не выражаются публично или не переходят в преступление действия. Частная жизнь, вообще, должна оставаться неприкосновенной. Это – первое требование всякого разумного государственного порядка. Поэтому, когда правительство наказывает за частные разговоры или частные письма, оно поступает деспотично. Но публичные проявления мысли становятся делом общественным, а потому подлежат ограничениям, ввиду охранения чести отдельных лиц, нравственности, религии и государства.
    Публичные проявления мысли могут быть изустные и печатные. Изустная речь может быть произнесена в нарочно созванном собрании или, случайно, в публичном месте. В последнем случае она подлежит действию уголовных законов, карающих публичные оскорбления религии, нравственности и власти. В первом же случае речь становится орудием общественной деятельности; здесь прилагаются постановления, определяющие право собраний.
    Что касается до печати, то она составляет одно из самых могущественных орудий политической деятельности. Здесь личное право переходит в политическое. Поэтому она подвергается большим ограничениям; нежели те права, которые вращаются в области частной деятельности. Главные формы печати суть книги и периодические издания. К ним нередко прилагаются различные правила.
    Вообще, здесь может действовать или система предупреждения или система пресечения. При системе предупреждения, сочинения печатаются не иначе, как с дозволения правительства. В этом состоит цензура. Здесь свобода печати вовсе не существует как право, ибо в свет является только мысль, допущенная правительством. Цензура может быть весьма слабая, и печать фактически может пользоваться значительной свободой, но это – не право, а снисхождение власти. Как общее правило, при существовании цензуры, ответственность за статьи должна быть снята с писателя и возложена на цензора; так и было, например, во Франции во времена Реставрации. Но у нас, при существовании цензуры, вместе с цензором подвергался ответственности и писатель. Это значило наказывать мысль, а не ее обнародование, ибо ответственность за последнее принимает на себя цензор, давая разрешение.
    Кроме цензуры, к предупредительным мерам относится разрешение периодических изданий, а также разрешение типографий и книжных лавок. И то и другое может существовать даже при уничтожении цензуры, как, например, у нас в настоящее время. Сюда же принадлежат и административные разрешения или запрещения розничной продажи газет. Все эти меры уместны только в самодержавных государствах, где, по самому политическому положению, печать может пользоваться лишь весьма ограниченной свободой.
    Меры пресечения бывают двоякого рода: административные и судебные. Система административных взысканий прилагается собственно к журналам, которые служат самым сильным орудием политической деятельности. Она изобретена во Франции, во времена второй Империи, а впоследствии введена и у нас. Эта система состоит в праве административной власти давать журналам предостережения в случае нарушения правил или вредного направления, затем временно приостанавливать издание после повторенных предостережений, а наконец и совершенно прекращать журнал. Тут свобода печати не уничтожается, ибо каждый может под своей ответственностью печатать все, что ему угодно, но наказание предоставляется усмотрению правительства, а не суду; следовательно, свобода печати не обеспечена от произвола. И этот порядок вещей уместен только в самодержавном правлении, где не допускается существование независимой политической силы, каковой является периодическая печать. В конституционных государствах, где признается политическая свобода, эта система может быть допущена лишь как временная потребность диктатуры.
    Судебное пресечение состоит в том, что виновный в нарушении законов о печати подвергается суду и наказанию. Здесь свобода печати становится настоящим правом, ибо она ставится под защиту судебной власти. Но и эта гарантия может быть большая или меньшая, смотря по степени независимости суда. Высшим обеспечением права обыкновенно считается суд присяжных, которые берутся по жребию из публики, а потому совершенно независимы от правительственной власти. Но нельзя не сказать, что присяжные, вообще, слишком подвержены общественным увлечениям и именно в этого рода делах всего менее являются беспристрастными судьями. Если писатель находит в них самую надежную гарантию, то для государственных требований они представляют, напротив, наименьшее обеспечение. Всего важнее эта гарантия там, где коронные судьи не пользуются должной независимостью и где, поэтому, без суда присяжных, писатель, ставший в оппозицию к правительству, не был бы ничем огражден от произвола.
    Система пресечения предполагает издание закона, определяющего преступления печати и ответственные за них лица. Первое составляет весьма трудную задачу для законодательства, ибо невозможно определить в точности, что составляет преступление и что – нет. Оттенки и извороты мысли ускользают от точного определения. Закон поневоле принужден ограничиваться общими указаниями и предоставить приложение усмотрению суда.
    В законах о печати важно не только охранение государственного порядка от разгара политических страстей, но и ограждение лиц от позора и клеветы. В первом отношении можно установить общим правилом, что существующий государственный строй должен быть огражден от нападок со стороны печати. Только весьма крепко укоренившиеся учреждения способны выносить полную свободу. Но здесь именно всего труднее определить черту дозволенного обсуждения. Во втором отношении различаются публичные и частные лица и действия. Различаются также оскорбления, клевета и диффамация, или оглашение позорящих обстоятельств. Что оскорбления и клевета подлежат наказанию в печати, так же как и в частной жизни, в этом не может быть сомнения; но нелегко определить, что составляет оскорбление и что – нет. Тут все опять зависит от усмотрения суда. По английскому закону, пасквилем (libel) считается всякая публикация, сделанная с целью замарать репутацию другого, подвергая его ненависти, презрению или осмеянию. Относительно же диффамации различается оглашение действий публичных и частных. Общее правило то, что частная жизнь не подлежит печатному оглашению; она должна оставаться неприкосновенной. Поэтому, в случае диффамации, не допускаются доказательства позорящих фактов. Если бы каждое частное лицо, при распространении о нем печатно позорящих слухов, принуждено было перед судом доказывать их неосновательность, то жизнь сделалась бы невыносимой. Напротив, оглашение действий публичного лица, совершенных им в качестве такового, не подлежит наказанию, если будет доказана истина факта. Одна из главных задач свободной печати состоит именно в раскрытии злоупотреблений. Надобно сказать, однако, что при свободе печати, меры, принимаемые для ограждения лиц, вообще, весьма недостаточны, и чем шире свобода, чем менее она сдерживается нравами, тем более печать наполняется самой бесстыдной ложью и клеветой. Для унижения политических противников все считается дозволенным. Франция и Соединенные Штаты представляют тому яркие примеры.
    Что касается до ответственных лиц, то таковыми могут быть: 1) писатель; 2) издатель; 3) распространитель сочинения; 4) хозяин типографии. Но последний подвергается ответственности за содержание сочинения только в случае, если скрываются автор и издатель; обыкновенно же типография отвечает лишь за неисполнение законных формальностей. Если иногда подвергают ответственности и типографию, то это делается в видах большого стеснения свободы печати. В журнале главное ответственное лицо есть издатель или редактор. Иногда устанавливаются особые ответственные лица (gerant responsable), но это ведет лишь к тому, что настоящие виновники избегают кары, а наказание несут подставные лица. Что касается до писателя, то в журнале он часто остается неизвестным, вследствие чего он ускользает от ответственности. Во избежание этого, предписывается иногда подпись имени автора под каждой статьей. Это правило было установлено во Франции после Февральской революции и сохранялось при второй Империи. Но оно не уничтожает возможности для редактора взять на себя ответственность, подписав свое имя. В сущности, ответственность писателя совершенно иная относительно книг и относительно журнальных статей. Книга есть всецело его произведение; в ней автор излагает и проводит свои мысли. Издатель берет на себя только материальную часть; он доставляет средства для обнародования сочинения. Поэтому здесь главная ответственность должна падать на писателя. Журнал, напротив, издается под руководством редактора, который проводит в нем свои мнения; сотрудник играет второстепенную роль. Поэтому и ответственность должна падать главным образом на первого.
    При карательной системе, для политических журналов вводятся иногда залоги. Они состоят в денежных взносах, которые обеспечивают уплату штрафов. Но главная цель их состоит в том, чтобы сосредоточить журналы в руках людей с состоянием; этим возвышается уровень журналистики, но вместе с тем ей придается более силы. Это учреждение существовало в Англии и во Франции и поныне существует в Австрии. Но в Бельгии взимание залогов запрещено конституцией. К той же цели ведет и наложение на журналы высокой штемпельной пошлины.
    Из всего этого ясно, что меры законодательства относительно свободы печати бывают более или менее строги, смотря по характеру сочинения. Главные стеснения обращаются на периодические издания политического содержания, ибо они оказывают наибольшее влияние на общество. Журнал является не столько выражением мысли, сколько орудием деятельности. Книги, напротив, имеют более теоретический характер; они служат настоящим поприщем для разработки мысли. Вообще, они спокойнее, обдуманнее и основательнее, они требуют и большей работы; в них менее места для страстей и увлечений. Поэтому свобода печати нередко начинается с освобождения книг от цензуры, в то время как журналы остаются ей подверженными. Так было в Германии после 1815 года и некоторое время во Франции во времена Реставрации. Книги не подлежат также ни административным взысканиям, ни залогам. Нормальное правило во всяком законодательстве, отменяющем цензуру, следовательно допускающем некоторую свободу мысли, состоит в том, что книги подвергаются каре и уничтожению не иначе, как по суду. Тут административные взыскания являются действием чистого произвола.
    Середину между книгами и журналами составляют брошюры. Заменяя отчасти журналы, они подвергаются большим стеснениям, нежели книги. Поэтому, при неполной свободе печати, иногда освобождаются от цензуры книги выше известного числа листов. Так, в Германии, до 1848 года, освобождались книги выше двадцати печатных листов, у нас в настоящее время выше десяти.
    Наконец, свобода печати зависит не только от законов, но и от приложения. В Англии законы о печати весьма строги. Возмутительным пасквилем (seditious libel) считается всякое сочинение, имеющее целью возбудить ненависть, презрение или неудовольствие против королевы, правительства, обеих палат парламента, или судебных учреждений, или побудить подданных к незаконным изменениям существующих установлений, государственных и церковных, или, наконец, возбудить чувства неприязни и вражды между различными классами. Кощунственным пасквилем признается всякое сочинение, отрицающее истины религии или стремящееся возбудить презрение к церкви или распространять безнравственные мнения. Но все эти постановления остаются мертвой буквой. На деле, английская печать пользуется неограниченной свободой. С 1838 года не было ни одного политического преследования по делам печати, за исключением нескольких дел в Ирландии, в 1848 году, по поводу возникших там волнений. Нравы здесь сильнее закона; при консервативном настроении общества жизнь делает безвредными всякие излишества.
  77. Свобода собраний. Собрания могут быть различного рода: случайные или нарочно созванные, частные или публичные, в зданиях или на воздухе, наконец с политическим или неполитическим характером. Все это устанавливает различия и в тех ограничениях, которым собрания подвергаются со стороны закона.
    Нет сомнения, что частные собрания должны быть предоставлены свободе. Они, правда, могут служить предлогом для недозволенных целей; но это должно быть доказано, как всякое преступное действие. Возможность злоупотреблений не уничтожает правила, что частная жизнь должна быть изъята от вмешательства власти. Публичные же собрания могут служить весьма сильным средством для возбуждения общества; ограничения здесь необходимы.
    Правила могут быть различны, смотря по характеру собрания. Случайные сходбища или столпления подлежат действию полицейских распоряжений. Полиция может всегда разогнать их, когда они нарушают порядок или безопасность. В случае сопротивления может быть употреблена сила; обыкновенно предписывается предварительное увещание, или даже формальное прочтение приказания разойтись. В мирное время вообще запрещается употреблять военную силу иначе, как по требованию гражданской власти.
    К собраниям, сзываемым с определенной целью, опять прилагается или система предупреждения или система пресечения. В первом случае всякое публичное собрание допускается не иначе, как с разрешения правительства. Разрешение не снимает, однако, ответственности с участвующих лиц, ибо, дозволяя собрание, правительственная власть не берет на себя ответственности за то, что в нем не будут происходить противозаконные поступки. Эта система была доведена до крайних пределов во Франции во времена второй Империи. Существовавшее по уголовному кодексу правило, воспрещавшее общества числом более двадцати человек без предварительного разрешения, было распространено и на простые собрания. В настоящее время требуется только предварительное заявление. У нас, вообще, собрания не требуют разрешения (Угол. Улож. ст. 366), за исключением общенародных игр, забав и театральных представлений, которые не допускаются иначе, как с разрешения полиции (Уст. пред. и пресеч. преступ. ст. 194). Запрещаются также сходбища и собрания для совещаний или действий, противных общей тишине и спокойствию (там же, ст. 157); а так как определение того, что противно спокойствию и тишине, принадлежит полиции, то этим постановлением всякие собрания ставятся под контроль правительственной власти. Кроме того, публичные собрания ограничиваются и тем, что объявления в газетах требуют предварительного разрешения полиции. Следовательно, изъяты от разрешения только собрания, о которых не объявляется, да и те могут быть предварительно запрещены. Вообще, в самодержавных государствах о свободе собраний, как праве, не может быть речи.
    Меры пресечения состоят в праве полицейской власти распустить состоявшееся уже собрание, а в случае совершения противозаконных действий предать виновных суду. Для этого необходимо, чтобы власть заранее была предупреждена о цели собрания, месте и ораторах. Полиция всегда должна иметь право присутствовать на сборищах и надзирать за соблюдением закона. Наконец, общее правило – что собрание должно быть безоружное.
    Нередко меры предупреждения и пресечения прилагаются различно к различного рода собраниям. Собрания на воздухе, как наиболее опасные по своей многочисленности и легче могущие подать повод к волнениям, подвергаются предупредительным мерам, когда собрания в домах предоставляются свободе. Так постановлено, например, в Бельгии и Пруссии. В Англии существует полная свобода митингов и на воздухе, причем, однако, полицейская власть всегда имеет право распустить собрание, нарушающее тишину, и все обязаны повиноваться под страхом строгого наказания. Только в чрезвычайных случаях парламент разрешает правительству предварительное запрещение собраний.
  78. Свобода товариществ. Товарищества, или ассоциации, или общества, как принято у нас их называть, суть постоянные соединения людей для известных целей. Они составляют еще более сильное орудие действия, нежели собрания, а потому подвергаются еще большим ограничениям.
    Товарищества различаются по целям: они могут быть промышленные, благотворительные, литературные, учение, общежительные, религиозные, политические. Последние собственно одни могут быть опасны для государства; поэтому их следует отличить от других. Однако законодательства редко делают это точным образом; так как политические цели могут скрываться под другими, то установляется общая система для всех. Только некоторые виды промышленных товариществ, особенно развившиеся в наше время, вызвали специальные законодательные меры. Таковы компании на акциях. Для них устанавливаются известные законные правила; вообще, требуется разрешение правительства ввиду ограждения публики от обмана. Подробности относятся к гражданскому праву.
    Относительно же всяких других товариществ, исключая политические, возникает вопрос: требуется ли для них дозволение правительства? Этот вопрос разрешается различно в различных законодательствах. Во Франции, как мы видели, требуется разрешение для всякого общества, состоящего более нежели из двадцати человек. Это старое правило сохранилось до настоящего времени, вследствие того что доселе не издан давно обещанный закон об ассоциациях. Точно так же и у нас запрещается заводить общества или товарищества без ведома или согласия правительства. Всякое законом не утвержденное общество полиция не считает действительным, и если она признает его бесполезным и правила его противными общему благу или частной пользе, то подвергает уничтожению и запрещению; виновных же отсылает к суду (Уст. пр. и пр. преступ. ст. 164, 166, 169). В других законодательствах, напротив, всякие общества могут составляться без предварительного разрешения. В Бельгийской конституции (ст. 20) прямо постановлено, что право вступать в товарищества не может быть подвергаемо никаким предварительным мерам. То же постановлено и в Прусской конституции. Закрытие незаконных обществ предоставляется окончательно для судебной власти, как в Пруссии, или же административному суду, как в других германских государствах. Первое составляет нормальную гарантию свободы товариществ.
    Существенный вопрос относительно всяких товариществ состоит в том, могут ли они образовать юридические лица или нет. Этот вопрос не разрешается началом свободы. Он будет обсуждаться ниже, в главе о корпорациях.
    Что касается до политических товариществ, то само собой разумеется, что они совершенно воспрещаются в самодержавных государствах и могут быть разрешаемы лишь при существовании представительных учреждений. Однако есть формы, которые и в свободных странах подвергаются особенным стеснениям и даже запрещениям, как опасные для государства. Так, во Франции запрещены политические клубы, то есть политические общества, имеющие постоянные публичные заседания. Они всегда были с