Савиньи. Система современного римского права

К указанному случаю относится рассказ времен Тиберия, который свидетельствует о крайнем упадке той эпохи . Знатные женщины официально занимались сводничеством («ut ad evitandas legum poenas jure ac dignitate matronali exsolverentur»). Какие выгоды они могли ожидать от этой мерзости? Во-первых, они становились способными выходить замуж за отпущенных на волю рабов, которые им нравились, что давало преимущество, которое они иначе не могли бы получить в действительном браке, заключенном в духе закона Lex Julia , однако это не называется «ad evitandas legum poenas». Во-вторых, незамужние женщины благодаря этому были уверены в том, что вследствие своего распутства они не будут наказаны за de adulteriis согласно Lex Julia, так как преступление stuprum (называемое также adulterium) относилось только к тем женщинам, которые до совершения такого поступка не были лишены звания и почестей римской матроны ; несомненно, что подразумевался именно этот случай, так как считали необходимым особым решением Сената перекрыть данную лазейку для совершения преступления . В-третьих, сюда относилось то преимущество, что благодаря этому женщины становились неспособными заключать впоследствии брак в духе Lex Julia даже с обычным свободнорожденным; таким образом, с точки зрения этого закона их нельзя было упрекнуть или наказать за добровольное безбрачие, так как тем же законом в их нынешнем положении был запрещен брак со всеми мужчинами (кроме вольноотпущенников). Такая расчетливость кажется чуть ли не чрезмерно утрированной, но все же это действительно было так (поэтому выдержку из Светония следует отнести и к этому преимуществу), потому что сочли необходимым принять меры и против этого (Sueton., Domitianus, C. 8: «Probrosis feminis lecticae usum ademit: jusque capiendi legata hereditatesque»). Разумеется, эти слова проще всего объяснить так: «У бесчестных женщин больше не должно быть оговорки в их пользу, что они живут в безбрачии из-за своей инфамии; они должны быть такими же неспособными к приобретению наследства по завещанию и легатов, как и женщины, добровольно не вступающие в брак».
С этим связаны также некоторые фрагменты из Дигест, в большинстве случаев неверно понятые. Приобретение по завещанию солдата, как правило, не было ограничено безбрачием наследника или отказополучателя .
Указанное правило применяли в целом и к тем женщинам, которые вследствие распутного образа жизни не должны защищаться от наказания за безбрачие в отношении других завещаний. На тот же случай, если подобная женщина жила в разврате и с самим солдатом (завещателем), Адриан постановил, что неспособность приобретать по завещанию должна затронуть и солдатские завещания.
L. 41, § 1 de test. mil. (29. 1): «Mulier, in quam turpis suspicio cadere potest, nec ex testamento militis aliquid capere potest, ut D. Hadrianus rescripsit».
Содержание этого рескрипта признано также и в следующем фрагменте и становится не вызывающим сомнений.
L. 14 de his quae ut ind. (34. 9): «Mulierem, quae stupro cognita in contubernio militis fuit… non admitti ad testamentum jure militiae factum, et id quod relictum est ad fiscum pertinere, proxime tibi respondi».
Таким образом, здесь заметно влияние древних положений о неспособности приобретать по завещанию на право Юстиниана. Однако эти фрагменты, как и во многих аналогичных случаях (§ 41), необходимо из контекста, в котором они подразумевались изначально, перенести в новый контекст Юстинианова законодательства. То, стало быть, что изначально подразумевалось как неспособность приобретать по завещанию, следует теперь понимать как недостойность наследников получить наследство, так что изначальное caducum само по себе превращается в ereptorium (у новейших авторов – ereptitium).

Приложение VIII.

Ошибка и незнание
(к § 115)

Самые важные источники этого учения находятся в титулах «de juris et facti ignorantia» в Дигестах (XXII, 6) и в Кодексе (I, 18). Необходимо упомянуть следующих авторов: Cujacius, Observ. V, 39;
Cujacius, Recit. in Dig. XXII, 6, Opp. VII, 886–896;
Cujacius, In Papin. quaest. XIX., ad L. 7 de j. et f. ignor., Opp. IV, 502.
Cujacius, In Papin. definit. I. ad L. 8 eod., Opp. IV, 1429.
Donellus, I, 18–23;
Glück, Bd. 22, S. 262–374;
C.F. van Maanen, De ignorantiae et erroris natura et effectibus, Lugd.
Bat., 1793;
Mühlenbruch, Doctr. Pand. I, § 95, 96;
Mühlenbruch, Über juris und facti ignorantia, Archiv, Bd. 2, S. 361–451.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

I.

Недостаток верного представления о предмете можно понимать двояко: либо как простое отсутствие знания касательно него, либо как ошибочное представление, которое заняло место истинного. Первое состояние мы называем Незнанием, второе – Ошибкой. Юридическая оценка обоих состояний совершенно одинакова, и поэтому безразлично, какое выражение из этих двух применяется. У наших юристов более употребительно второе, потому что в правоотношениях чаще учитывается ошибка, чем простое незнание .
О существовании подобного несовершенного состояния всегда судят по сознанию того лица, которого правоотношение касается прежде всего и непосредственно, без принятия во внимание лиц, которые наряду с ним могут быть заинтересованы в этом отношении, и даже может быть сильнее .
Различают Юридическую ошибку и Фактическую ошибку. Предметом юридической ошибки является содержание нормы права, т.е. объективное право ; фактическая ошибка касается юридических фактов, т.е. фактических условий применения нормы права. От обеих можно отличить еще такую ошибку, которая выражается в неверной юридической оценке фактов по норме права, но так как наши источники права признают только два названных вида ошибки, необходимо установить, к какому из них следует отнести этот третий случай. Если мы взглянем на его внутреннюю природу, то нам придется признать его фактической ошибкой, потому что норму права следует считать прочным неизменным Данным; наша задача заключается в том, чтобы из отдельных элементов фактов (отчасти путем разделения, отчасти путем объединения) создать такое целое, к которому была бы применима эта прочная норма права. Ведь даже мы сами можем ошибиться в непосредственном понимании произошедшего или в формировании такого понимания в наших мыслях, однако то, в чем мы ошибаемся, всегда представляет собой осознание фактов, следовательно, сама ошибка является фактической. Стало быть, согласно внутренней сути юридической оценки фактов доказано, что относящуюся к ней ошибку следует считать фактической, а не юридической. Это утверждение будет подтверждено ниже с практической стороны (п. V).

II.

Юридическое влияние ошибки связано с юридическими фактами, или с причинами возникновения и прекращения правоотношений. Ибо если эти факты заключаются в свободных действиях или в бездействии и если на то или другое оказала влияние некая ошибка, то возникает вопрос, не помешала ли эта ошибка закономерному воздействию указанных фактов, так что возникновение или прекращение правоотношения либо вообще не произошло бы, либо оно произошло бы иным, необычным образом. Можно было бы даже подумать, что ошибка не только исключает или уменьшает действие фактов, но даже усиливает его в других случаях, потому что то, что в противном случае было бы помехой правоотношению, вследствие ошибки не могло бы проявить эту препятствующую силу. Все эти различия можно свести к одной общей точке зрения, согласно которой вследствие ошибки закономерное действие юридических фактов может быть модифицировано в виде исключения.
Такое влияние ошибки в самом деле встречается, а именно двояким образом. Нередко это является определяющим для самой нормы права, так что существование правильного осознания включается непосредственно в условия изменения права и, следовательно, случай ошибки категорически исключен из применения правила . В иных случаях, напротив, правильное осознание как условие изменения права не встречается, т.е. оно уже не является непосредственным элементом самой нормы права; в другом месте, однако, признано, что ошибка должна модифицировать обычное применение правила, что она должна порождать исключение или служить основанием для извинения. Для теории и для применения, собственно говоря, только случаи второго вида нуждаются в особом исследовании и определении, так как случаи первого вида имеют достаточное обоснование уже благодаря самим себе. Ради полноты обзора, правда, целесообразно сопоставить оба вида случаев.
Для достижения этих влияний ошибки на правоотношения применяются следующие различные правовые формы в зависимости от случаев.
1. Часто ошибка воздействует прямо, т.е. так, что изменение права, наступающее с ней, без нее просто не происходит. Это происходит во всех случаях вышеназванного первого вида, в которых правильное осознание являлось явной составной частью самой нормы права, что понятно само собой в приведенных в качестве примера случаях (сн. 1 на с. 492). Иногда же это происходит и в случаях второго вида, хотя здесь является более редкой формой права .
2. В других случаях ошибка действует не сама по себе или непосредственно, а посредством особого, а именно надлежащего, обжалования. Сюда относится несколько кондикций, и также иски, следующие из эдильского эдикта. С этой целью применяется также doli exceptio .
3. Наконец, существуют еще и другие случаи, в которых ошибка влияет на правоотношение не непосредственно, не в силу обжалования надлежащим образом, а только посредством чрезвычайного и радикального судебного распоряжения, т.е. посредством реституции. Существование подобной реституции, основанной на ошибке, в целом не вызывает сомнений , зато границы ее применения вызывают большие споры. Некоторые придавали такой реституции и вследствие этого действию ошибки в целом неподобающее распространение, другие чрезмерно ее ограничивали. Более точные сведения об этом могут быть установлены только в частном – в этом же месте будет достаточно предварительного обзора. Чаще всего такая реституция применялась при неосторожных действиях или бездействии в процессе; кроме того, она встречается для защиты того, кто связался с falsus tutor ; в некоторых случаях исковой давности: против отделения имущества, вызванного по неосторожности кредиторами наследственной массы; у наследников, которые из-за своей нерадивости не преследуют убийц наследодателя; наконец, в нескольких случаях в пользу некоторых классов лиц, пользующихся особым расположением (п. XXX–XXXIII) .

III.

Прежде чем мы начнем сопоставлять отдельные случаи, в которых ошибка действует или не действует, необходимо сделать попытку нахождения некоего общего принципа этой действенности. Во многих фрагментах нам встречается правило, согласно которому между фактической и юридической ошибками должно существовать различие. Иногда оба случая сопоставляются прямо-таки как практически различные , иногда отдельно в отношении юридической ошибки говорится, что она не поможет ошибающемуся .
Если же мы спросим о причине столь различного подхода, то это сразу же приведет нас к более высокому принципу, который одновременно вынудит нас сильно ограничить те два правила.
Ибо причиной благосклонного подхода к фактической ошибке называют то, что часто ее трудно, даже невозможно избежать . А с этим тотчас связывают естественное ограничение, что это не должно быть полезно тому, кто допускает ее из-за грубой халатности . Это ограничительное положение можно уверенно применить только в каждом отдельном случае. В целом же предполагается, что заблуждение относительно собственного деяния или собственного правового состояния недопустимо, потому что в этом можно ошибиться только в случае грубой небрежности . Однако это может считаться только предположением, так как и подобная ошибка может быть допустимой отчасти из-за особых свойств ошибающегося лица , отчасти из-за своеобразных, извиняющих ошибку обстоятельств отдельного случая .
Подобным же неблагоприятным образом следует оценивать юридическую ошибку, потому что при этом ошибающегося всегда можно упрекнуть в грубой халатности , ибо норма права понятна , поэтому каждый может либо знать ее сам, либо легко узнать о ней у правоведов путем наведения справок. Эта последняя мысль развивается далее в том направлении, что существуют, однако, и такие случаи, в которых указанная халатность, а значит, и основанная на этом неблагоприятная трактовка, отпадает, но такие случаи следует допускать крайне редко .
Таким образом, на деле оба правила можно свести к общему принципу, что ни одна ошибка, основывающаяся на грубой халатности, не должна оправдывать ошибающегося или (выражая суть дела с другой стороны) что лишь той ошибкой, которую можно назвать «justus» или «probabilis error», «justa ignorantia», можно воспользоваться как доводом . Но этот общий принцип применяется по-разному, так как небрежность в случае фактической ошибки следует доказывать как особый факт, в то время как при юридической ошибке она понимается сама по себе и может быть опровергнута только путем доказывания необычных обстоятельств. Таким образом, оба вида ошибки не подчиняются различным нормам права, а различно лишь бремя доказывания для обоих видов. Можно сделать еще один шаг вперед и утверждать, что при юридической ошибке не только невиновность, но и само существование ошибки следует предполагать реже, чем при фактической, и эта последняя противоположность особенно важна, так как в целом ошибку, как внутренний факт, можно крайне редко подтвердить с помощью традиционных средств доказывания.

IV.

Указанное ограничение неблагоприятного подхода к юридической ошибке теперь следует рассмотреть подробнее. Повод для него встречается уже в римском – тем более в современном – праве. Ибо при неблагоприятном подходе в качестве предмета ошибки предполагается такая норма права, которая считается общепризнанной, поскольку только в случае таковой ошибающегося можно упрекнуть в грубой небрежности, а во множестве встречающихся в наших источниках права примеров приводятся правила подобного характера . Поэтому подобный подход не мог бы иметь место в следующих двух случаях. Во-первых, в случае спорных правовых положений. Когда, например, положение вызывало спор между обеими школами римских юристов, судья, который считал мнение одной из сторон юридической ошибкой, не мог упрекнуть эту сторону в нерадивости при наведении справок у правоведов, так как правоведами были и diversae scholae auctores. Во-вторых, в положениях партикулярного права, так как его знание часто было намного менее распространенным и доступным, чем знание общего права; преимущественно эту трудность нужно будет признавать в том случае, когда локально ограниченное право представляет собой обычное право, знать о котором обычно будет гораздо труднее, чем о существовании закона . Признание же этих обоих случаев должно привести нас к тому, что в современном праве нам следует трактовать юридическую ошибку более мягко, чем ее следовало бы трактовать согласно высказываниям римских юристов. Ибо объем спорного права в нашем ученом и запутанном праве гораздо больше, чем это могло бы представиться римлянам. Равным образом партикулярное право занимает у нас гораздо более важное место, чем у римлян, поэтому в отношении него в примечательном фрагментеиз канонического права прямо признана невиновность в юридической ошибке . Таким образом, когда мы учитываем здесь более мягкий подход к юридической ошибке в настоящее время, в этом никоим образом не выражается произвольный отход от принципов римского права, которые мы, напротив, пытаемся применить всецело в его духе к изменившимся обстоятельствам. Так, высказывание Павла «quod raro accipiendum est» (п. III, сн. 3 на с. 495), касающееся просто факта, превращается само собой в слегка измененное положение «quod minus raro hodie accipiendum est».

V.

Из высказанной здесь сущности юридической ошибки немедленно следует практическое подтверждение уже заявленного выше (п. I) положения, что ошибку в юридической оценке фактов следует относить к норме права о фактической, а не юридической ошибке. Ибо в простых случаях юридическая оценка настолько легка, что в ней едва ли может встретиться ошибка. Но как только случай из судебной практики предстает в запутанном виде, юридическая оценка часто будет настолько сложной, что даже те, у кого единое мнение и ясное представление о соответствующих нормах права, тем не менее будут оценивать сам случай совершенно противоположным образом. И тогда было бы величайшим произволом и несправедливостью, если бы мы захотели упрекнуть того, чью юридическую оценку мы отрицаем, не только в неправде, но и в грубой халатности, так как он мог бы путем наведения справок легко узнать истину. Следующий пример сделает это более наглядным. В основу известной L. Frater a Fratre (L. 38 de cond. indebit) положен настолько запутанный случай из судебной практики, что весьма известные юристы пришли к совершенно противоположным объяснениям исключительно вследствие разной юридической оценки. Итак, захотели бы мы упрекнуть того, кто при условии ошибочного истолкования данного фрагмента совершил бы сделку, в непростительной халатности и поэтому лишить его защиты, на которую он мог бы в противном случае претендовать вследствие ошибки? Римляне судят об этом не так. И хотя они подходят к юридической ошибке вообще очень строго, а именно не позволяют ей стать основанием для condictio indebiti, тем не менее Африкан для случая в этом фрагменте разрешает,не сомневаясь, кондикцию, очевидно, исходя из того мнения, что ошибка должника, заплатившего брату и не разобравшегося в запутанном правоотношении, обладала совершенно иным характером, чем ошибка в легко понятной норме права, о которой повсюду можно было бы навести справки .
Сформулированные здесь правила действительны, впрочем, лишь тогда, когда ошибка учитывается исключительно как таковая. Следовательно, если к ошибке одного лица добавляется обман другого, тогда применяется лишь правило, касающееся обмана, а не ошибки. Тогда, таким образом, халатность, возможно, содержащаяся в ошибке, является совершенно неважной, а оттого также и особый характер юридической ошибки. Поэтому совершенно безразлично, зародилась ли в сознании обманутого фактическая или юридическая ошибка в результате обмана.

VI.

И хотя теперь мы можем свести особые правила для фактической и юридической ошибок к одному общему правилу, тем не менее мы вынуждены признать, что тем самым никак не найден позитивный принцип учения об ошибке, а именно позитивный принцип в том смысле, что благодаря нему можно было бы распознавать действенность ошибки в каждом отдельном случае. Тот, например, кто платит за вещь слишком дорого или продает ее слишком дешево, поскольку ошибается в ее истинной стоимости, не будет защищен от этого ущерба независимо от того, будет эта ошибка фактической или юридической, незаслуженной или по нерадивости. Зато ошибочный платеж несуществующего долга можно потребовать вернуть, но при условии что в основе этого лежит фактическая ошибка. Данное различие, стало быть, да и вообще действие ошибки, мы не распознаем с помощью указанного правила. Оно, скорее, обладает просто тем негативным значением, что в случаях, которые сами по себе пригодны для действия ошибки, это воздействие все же отменяется, если в основе ошибки будет лежать грубая небрежность, следовательно, если она будет, как правило, юридической ошибкой. Итак, если где-нибудь в другом месте мы не найдем позитивный принцип, то будем вынуждены исходить из следующего воззрения. В целом ошибка как таковая не оказывает никакого воздействия, следовательно, не защищает также и от возникшего вследствие этого ущерба. Правда, во многих отдельных юридических фактах ей придают определенное влияние, которое следует особо обосновывать в каждом отдельном случае. Однако и в них это влияние отменяется, если ошибка основана на грубой халатности, что, как правило, следует предполагать в случае юридической ошибки, а в случае фактической всегда должно быть доказано отдельно.
Таким образом, нам необходимо отдельно исследовать различные классы юридических фактов в отношении действия ошибки. Но так как в источниках римского права упоминаются два якобы позитивных принципа, для оправдания указанного способа сначала необходимо их проверить.

VII.

В следующих фрагментах высказан, кажется, основной принцип, что воля, возникшая по ошибке, не является волей, т.е. не действует как воля:
«…cum non consentiant qui errent. Quid enim tam contrarium consensui est quam error qui imperitiam detegit?» (L. 15 de jurisd. (2. 1));
«error enim litigatorum non habet consensum» (L. 2 pr. de jud. (5. 1));
«nulla enim voluntas errantis est» (L. 20 de aqua pluv. (39. 3));
«Non videntur, qui errant, consentire» (L. 116, § 2 de R. J. (50. 17));
«cum errantis voluntas nulla sit» (L. 8, C. h. t.);
«cum nullus sit errantis consensus» (L. 9 C., h. t.).
Если бы это положение было верным, тогда оно было бы крайне важным, и мы нашли бы в нем основной позитивный принцип действия ошибки. Однако нет ничего более определенного, чем то, что его следует отвергнуть. Решительное подтверждение этого заключается во всем учении о dolus, столь тщательно разработанном в римском праве. Если бы самой по себе ошибки было достаточно для полного исключения предположения какой-либо воли, а также всех ее последствий, тогда был бы ничтожен, например, каждый договор, поводом для которого послужила ошибка. Тогда, следовательно, и возникновение ошибки вследствие обмана контрагента не имело бы никакого значения. Римское же право трактует именно это возникновение как чрезвычайно важное и считает его решающим. И даже в случае такого возникновения оно не трактует договор как ничтожный, а пытается аннулировать его косвенным путем (посредством doli exceptio). Все это явно допустимо только при уверенном предположении того, что сама по себе ошибка не исключает существования воли и ее последствий, что, следовательно, договор, поводом для которого послужила просто ошибка, является полностью действительным, неоспоримым договором.
Противоречие, якобы содержащееся в приведенных фрагментах, исчезает, когда они рассматриваются не в таком произвольном выделении, при котором и возникает обманчивая видимость таковых как основных норм права, а во взаимосвязи со всем своим окружением и с другими схожими фрагментами. В каждом из них, стало быть, хотят лишь сказать, что в данном случае и при особых условиях этого случая действие, совершенное в связи с ошибкой, недействительно. По ходу нашего исследования будет показано, что является особыми условиями этих случаев. Здесь же было достаточно указать на то, что в указанных выдержках вовсе не может содержаться позитивный принцип учения об ошибке.

VIII.

Гораздо более широкое признание у новых авторов нашел следующий позитивный принцип: фактическая ошибка помогает независимо от того, обогащается ошибающийся или же только пытается предотвратить ущерб для себя; юридическая ошибка, напротив, помогает только в последнем из этих двух случаев, но не в первом. Кажется, что этот принцип полностью содержится в двух фрагментах, автором которых, как ни странно, является Папиниан.
L. 7 h. t.: «Juris ignorantia non podest adquirere volentibus, suum vero petentibus non nocet».
L. 8 h. t.: «Error facti ne maribus quidem in damnis vel compendiis obest: ceterum omnibus juris error in damnis amittendae rei suae non nocet».
Часть этого принципа встречается также в следующем фрагменте, который, несомненно, основывается на указанных высказываниях Папиниана:
L. 11 C., h. t.: «Quamvis in lucro nec feminis jus ignorantibus subveniri soleat».
Если же попробовать применить этот так называемый принцип, то он окажется совершенно непригодным и вследствие противоречия самым несомненным отдельным решениям, и вследствие своей неопределенности. Первое из этих утверждений, которое по своему характеру должно быть самым решающим, может получить полное обоснование только благодаря всему последующему исследованию ошибки в отдельных правоотношениях. Но два момента могут уже предварительно одобрить его. Основным воззрением, признанным в наших источниках права, было то, что ошибка, в которой виновно лицо, никогда не помогает и что юридическая ошибка, за исключением редких случаев, представляет собой ошибку, в которой лицо виновно (п. III). Но это явно противоречит тому, что юридическая ошибка всегда должна помогать предотвращать позитивный ущерб. Далее, одним из самых важных случаев ошибки в повседневном обороте является тот, когда кто-либо терпит убыток из-за незнания истинной стоимости вещи, например, когда он покупает или арендует по завышенной цене или продает или сдает внаем слишком дешево. Это всегда является фактической ошибкой, которая, согласно названному здесь принципу, должна была бы предотвратить ущерб. Но именно в отношении этого важного и часто встречающегося случая почти все едины во мнении, что ошибка не дает никакой помощи.
Наши правоведы пытались устранить этот недостаток посредством крайне тонких различий. Так, например, римские юристы выражают допустимость ошибки, или благоприятный подход к ошибающемуся, поочередно словами «prodest», «non obest», «non nocet», «permissum est», «subvenitur»; равным образом противную недопустимость словами « non prodest», «obest», «nocet», «detrimento est» ; каждое из этих выражений, согласно некоторым новым авторам, должно выражать тонкую особенность результата . Однажды даже встречается особое выражение «in damnis amittendae rei suae» (L. 8 h. t.); оно используется для того, чтобы обосновать им противоположность damnum rei amittendae и amissae, господствующую во всем учении . Столь произвольный, некритический способ толкования мог бы стать вероятным в крайнем случае благодаря весьма ясным и простым результатам, однако и они полностью отсутствует у названных авторов. Поэтому самым разумным будет полный отказ от принципа, который может поддерживать свое бесцельное существование только благодаря самым произвольным толкованиям и ограничениям, который, следовательно, привносит совершенно ненужную путаницу в учение, которое в применении к отдельным институтам права обычно кажется ясным и определенным . Стало быть, нашим подходом мы не только не противоречим нашим источникам права, но и придерживаемся в них уверенных решений в частном, а вышеприведенные фрагменты считаем неудачной попыткой построения общего принципа. Но этот упрек касается не Папиниана, а компиляторов. Если бы у нас имелись выдержки в их изначальном контексте, то по их окружению стало бы, несомненно, ясно, в каком ограничении Папиниан пытался сформулировать названные положения . Однако в таком отрывочном виде, в котором мы их ныне читаем, они обретают абсолютное значение, в котором мы не можем считать их истинными. Даже не принимая во внимание этот их новый вид, который они приобрели благодаря включению в Дигесты, мы можем сослаться на общий принцип толкования, согласно которому в случае конфликта общих норм права, сформулированных древними юристами, с достоверными конкретными решениями предпочтение следует отдать этим последним (§ 44).

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.