Иеринг. Характер и содержание римского права

ХАРАКТЕР И СОДЕРЖАНИЕ РИМСКОГО ПРАВА.
Статья Игеринга.
§1 Значение римского права для нового мира.
Идея всеобщности и национальность. Значение Рима для всемирно-исторического осуществления первой мысли. Призвание его для проведения этой идеи в праве Взаимная помощь народов. Характер современного развития права Римское право, как образовательный элемент современного мира.
Трижды предписывал Рим законы миру; трижды воссоединял он народы в одно целое. Впервые это было единение в государстве, наступившее в то время, когда римский народ являл полное развитие своей мощи; второе было единение в церкви, проявившееся уже, после того, как сам народ сошел с исторической сцены и, наконец, третье было единение в праве, вызванное воспринятием римского права в Европе средних веков. В первый раз Рим достиг этого единения внешним принуждением силою оружия, оба другие раза – силою разума. Воспроизводя, одним словом, всемирно-историческое значение Рима, его мировую задачу, мы можем сказать, что она выражалась в преодолении принципа национальности идеею всеобщности Тяжело дышалось народам под гнетом наружных и духовных пут, которыми окружил их Рим; тяжелой борьбой купили они возможности сбросить с себя это ярмо; но прибыток, который извлекла отсюда история и даже сами угнетенные, далеко превышает бедствия, ими претерпенные. Плодом первой борьбы, победоносно выдержанной Римом было создание единства древнего мира. В Риме должны были совокупиться все нити древней культуры, чтобы история могла прикрепить к этой центральной связке новую христианскую цивилизацию. Мировое владычество Рима нашло себе оправдание в христианстве, которому оно проложило дорогу; без всеобъединяющего централизирующего языческого Рима не мог бы создаться и Рим христианский. Плодом второго обладания миром, которое выпало на долю Рима, было религиозное и нравственное воспитание новых народов. В этот раз римский народ уже давно исчез из мировой драмы, оставалось только то же самое место, откуда мир получал свои законы, но эти законы не имели ничего общего с старым исчезнувшим Римом. Не то было в момент третьей победы; когда обратились к Риму народы нового мира, чтобы получить от него законы, правила для своей общественной жизни, тогда снова торжествовал старый Рим; он выполнил новую задачу: передал им свое право. То был отрывок из старо-римской жизни, часть его существа, и это вновь ожившее было наиболее ценным, наиболее самостоятельным из всего, созданного римским народом на поприще научи и искусства и переданного им грядущим поколениям. Это был самый роскошный цвет, это был самый спелый плод его творческого духа Редкое явление! Отжившее право пробуждается к новой жизни; право, чуждое по языку, доступное только ученым, повсюду в жизни встречающее противодействие, тем не менее упор но добываете себе и достигает не только доступа, но и полной победы. Что не было достигнуто Римом в период его самобытного существования, в период процветания и силы – досталось ему позднее, когда прошла уже половина тысячелетия. Тогда только римское право сделалось преобразователем права других народов; оно должно было сначала умереть, чтобы достигнуть своего полного могущества. И каким образом совершилось это? Первоначально простая юридическая грамматика в руках жаждущих знания, оно скоро поднялось на степень закона, чтобы потом, когда его внешний авторитет был не только поколеблен, но даже по большей части совершенно ниспровергнут, получить новое, несравненно высшее значение – основного руководящего правила (канона) всего нашего юридического мышления. Значение римского права для нового мира заключается не в том, что оно мимолетно признавалось источником положительного права, его власть с этой точки зрения была преходяща, кратковременна; несравненно важнее другой результата его восприятия – полное внутреннее преобразование в самых способах и средствах всей юридической логики. Римское право, как и христианство, сделались одним из элементов культуры современного мира.
Таким образом, эта третья фаза римского обладания миром может смело выдержать сравнение с двумя первыми, ей предшествовавшими. Зрелище, которое представляют нам эти первые эпохи, может казаться драматичнее, заключает в себе более притягательного для наших взоров и фантазии, но думающий ум проникнется не меньшим удивлением к той, в известном отношении почти баснословной эпохе истории, в которой главную роль играло римское право; эта эпоха должна быть причислена к самым поразительным историческим явлениям, к немногим триумфам исключительно на самое себя опирающейся духовной силы.
Кто может сомневаться в том, что правоведение давно уже сделало все необходимое для полного уразумения этого факта? Но отпечаток чудесного, который носит на себе этот отрывок истории, отразился и на его литературной судьбе. Говоря это, я думаю не только о пренебрежении, которое выпало на долю его чисто внешней исторической стороны – так как его добросовестная обработка началась только с нынешнего столетия – пренебрежении, тем более замечательному что оно представляет поразительный контраст с размерами той учености, той умственной деятельности, который обыкновенно в течение многих столетий посвящались римскому праву. С этой стороны, мы можем сказать, что не смотря на все написанное со времени Савиньи для изучения истории римского права в среднее века, все-таки история восприятия этого права новыми народами ожидает дальнейшей обработки. Я беру вопрос еще, глубже и говорю о научной оценке самого факта. Для непосвященных может показаться парадоксом, если я скажу, что доселе относительно самой сущности права господствует такой взгляд, который делает совершенно невозможным вполне правильное исторически-философское понимание этого факта восприятия. Я имею в виду учение о национальном характере права, по преимуществу разработанное и пущенное в ход Савиньи, которое он сделал краеугольным и пробным камнем основанной им исторической школы. «Историческая школа, так формулировал Савиньи ее программу , принимает, что содержание права дается всею совокупностью прошедшей жизни народа, и притом создается не вследствие произвола, могущего принять ту или другую форму, а вытекает из внутренней сущности самого народа и его истории». Очевидно, что этими словами все покончено с только что указанным нами фактом, потому что какое же отношение может иметь римское право ко всей совокупности прошедшей жизни новых народов, к основным элементам их характера, или к их истории? Восприятие этого права должно представляться простыми вторжением, которое не может иметь никакого законного оправдания, а потому никто не мог ревностнее желать уничтожения этого вторжения, как Савиньи и историческая школа, если только они хотели оставаться вполне последовательными. Но оказалось совершенно не то. Савиньи и его последователи приняли под свою защиту своего врага; они явились хранителями того, что должны были уничтожать, защищали то право, окончательное изгнание которого должно было быть их искренним желанием с точки зрения национальности. Это была замечательная ирония научного фатума Идея, которая должна была нанести смертельный удар римскому праву, потому жита к спасению его жизни; знамя национальности в праве поднялось в защиту римского права, направилось против тех, которые хотели действительно осуществить идею национальности! «Римское право с течением времени сделалось нашим» – при помощи подобного оборота хотели поставить это право под охранительную мантию принципа национальности. Может быть это было и справедливо, но где же могла найти эта школа слово оправдания для того факта, в силу которого это право сделалось нашим? В то время когда римское право, так сказать, еще стучалось у наших, ворот оно еще не было нашим, когда ему противополагалось все прошедшее нашего народа, сущность его характера и его история. На вопрос: по какому праву мы все-таки открыта доступ чужеземцу, рассматриваемая нами теория не дала еще доселе никакого ответа. С ее точки зрения может быть сделан только один приговор относительно усвоения римского права новым миром, а именно, что это усвоение представляет необъяснимое заблуждение истории, отклонение от исторического принципа или, другими словами, загадка разрешение которой не знает история.
Вряд ли кто упрекнет меня в преувеличении, если я скажу, что то направление в нашей науке, которое приняло название исторического и которое во всяком случае оказало неоценимые услуги историческому обследованию римского права, все-таки не могло научным образом объяснить и оправдать факта, о котором мы только что говорили. A между тем это факт первой важности, положивший основание для всего современного состояния права, даже, мало того, определивший, как я покажу далее, характер всей современной эпохи развития права. Если последователи вышеуказанной школы и могут приискать и указать нам много внешних причин и обстоятельств, годных для прагматического объяснения этого явления, то все-таки остается вечно неразрешимое противоречие факта усвоения римского права в Европе со всем их учением, пока только идея о национальности в праве будет признаваться ими исключительно господствующею Путем национальности никогда не войдет римское право в нашу науку.
А вместе с этим произносится суд над всем историческим направлением, потому что усвоение римского права народами нового мира представляется, во всяком случае, несомненным фактом, который не может быть обойден наукою, с которым она должна находиться в согласии, и мы даже думаем, что последнее обстоятельство может служить к уяснению исторической сущности права.
Но неужели так трудно отыскать настоящую точку зрения? Откроем только наши глаза, и история сама укажет нам иное направление, по которому должны мы смотреть. Жизнь народов не представляется нам каким-либо изолированным, ни в чем не соприкасающимся существованием их друг подле друга, напротив того, она прямо указываете на известное общение, подобно тому как указываем на это и жизнь отдельного лица в государстве. В жизни народов проходит целая система взаимного соприкосновения и воздействия враждебного или дружественного; в ней всегда есть изустная дача и восприятие, заем и ссуда, короче, величественный процесс обмена, охватывающий все стороны человеческого бытия. Тот же закон, который действует в вещественном мире, имеет полную силу и для мира духовного жизнь есть восприятие извне и внутреннее усвоение воспринятого. Восприятие и переработка – вот две основные функции, на присутствии и равновесии которых покоится здоровье и самое существование каждого организма. Устранить восприятие извне и предоставить организму только развитие из себя означает, другими словами, желание убить его; развитие из себя – разложение – начинается только у трупа.
Ни один индивидуум не может избежать этого закона, не подвергая себя духовной или телесной смерти; его жизнь есть непрерывное духовное и телесное дыхание. Но у отдельных народов подобная замкнутость в самом себе, подобное устранение всякого внешнего влияния не может быть вполне немыслимо; и действительно, в обширной семье народов существует один который, как истинный дон-Кихот принципа национальности, старается провести эту странную идею. Это народ китайский. Почему же нельзя допустить этого, могут спросить нас, если только этот народ чувствует себя хорошо, если он отказывается от всех выгод взаимных сношений и вообще общения с другими народами? Если кто и страдает при этом, то ведь он сам. Это выражение было бы справедливо, если бы этот народ существовал только ради самого себя: но каждый народ существует в то же время и ради других народов, все остальные племена земли имеют право на общение с ним. Закон разделения труда имеет полную силу и для жизни народов. Не каждая почва дает все, не каждый народ может сделать все. Но эта неполнота отдельного должна быть пополнена взаимною помощью и содействием, законченность и полнота проявляются только в целом – в общности. Обмен материальных и духовных произведений есть форма, при помощи которой история уничтожает неравенство географического, естественного и духовного приданого народов, преодолевает ограниченность природы и осуществляет в мировой истории идею высшей справедливости. Солнце Индии сияет не для одних только индейцев; житель севера имеет права на плоды того изобилия, которое так расточительно рассыпает природа на юге. Точно также и наоборот, обитатель тропиков может иметь притязания на произведения холодного пояса на железо которое там добывается и обрабатывается, на произведения ремесел, искусства, науки, на благодеяние религии и культуры. Пусть международное право учит нас, что все, что имеет и производит известный народ, он имеет только для одного себя, – это положение было бы также неверно и несправедливо по отношению к целым народам, как и по отношению к отдельным личностям. В действительности не существует никакой абсолютной собственности, т.е. которая не была бы поставлена ни в какую зависимость от других сочленов общества, и история постоянно заботится о том, чтобы нагляднее выяснить народам эту истину. Если народ оказывается неспособным пользоваться почвою, которая отдана природою в его удел, то он должен уступить свое место какому-нибудь другому народу. Земля принадлежит тем рукам, которые умеют ее обрабатывать. Кажущаяся несправедливость, которую оказывает в Америке англосаксонская раса протест, туземных индейцев, оказывается правом с точки зрения мировой истории. Точно такое же полное право имеют европейские народы, силою открывая для себя реки и гавани Небесной империи и Японии принуждая эти страны к торговле. Торговля или, общнее, обмен материальных и духовных благ представляется не только делом интереса и свободной воли народов, но также их правом и обязанностью; противодействие выполнению этой обязанности будет сопротивление порядку, предначертанному самою природою, сопротивление заповедям истории; и народ, замыкающий себя от других, грешит не только против самого себя, похищая и уничтожая средства собственного развития, но творит в то же время неправду и против других народов. Короче, замкнутость есть смертный грех народа, так как общение есть высшая заповедь истории. Народ, который боится этого общения, потому что не переносит соприкосновения с чуждою культурою, или, другими словами, не переносит воспитания путем уроков истории, такой народ тем самым лишается права на дальнейшее существование, его исчезновение может только принести пользу миру.
Такова форма народной жизни, вот в чем заключается назначение отдельных наций. Созревание народа подобно развитию личности, оно состоит в непрестанном восприятии извне. Его язык, его искусство, нравы, вся его культура, короче, вся его индивидуальность или национальность составляет продукт неисчислимых воздействий и восприятий из внешнего мира, она воспроизводится также как и духовная и телесная организация отдельного лица. Кто мог бы в этом величественном процессе обмена восстановить, хотя бы приблизительно, баланс ввоза и вывоза, указать в отдельности те бесчисленные воздействия, возбуждения, которые производит один народ на другой? С кораблем, повезшим товары, возвращаются новые изделия; после купца, увезшего от нас наше золото, остались произведения фабрик, послужившие предметом подражания и зародышем промышленности. Язык, нравы, религия, слова, идеи, предубеждения, вера, суеверие, промыслы, искусство, наука – все они повинуются закону международного воздействия и обмена. А право? Может ли оно одно избегнуть влияния этого общего закона развития? К этому ведет теория, которую мы оспариваем и которую мы должны победить, чтобы доставить римскому праву надлежащее место, та теория исторической школы, по которой право развивается только исключительно из внутреннего содержания национальности. Мы не должны вводить к себе институт присяжных, потому что он взрос не на нашей собственной почве, и т. д., как будто мы колеблемся ввозить чужое вино, потому что не мы его приготовили, или употреблять хину, потому что она не у нас выросла Кто хочет удержать нас от восприятия чужих законов и учреждений, тот мог бы воспретить нам заимствование вообще чего бы то ни было, свойственного чуждой культуре; мог бы повелеть, чтобы влияние, которое имело изучение древности на современную культуру, снова было уничтожено! Вопрос об усвоении чуждых учреждений должен рассматриваться не с точки зрения национальности, а с точки зрения целесообразности, согласия его с народными потребностями. Никто не привезет издалека того, что он точно также хорошо или даже еще лучше может иметь дома, но только глупец откажется от употребления хины только потому, что она выросла не на его огороде.
Но легко убедиться, что указанный нами выше закон развития имеет полное применение и в области права; для этого стоит только бросить беглый взгляд на его историю. Хотя правда, что отдаленная древность и Восток не дают нам никакого сколько-нибудь важного исторического факта, способствующего подобному выводу, но за то и в Греции и в Риме всегда существовало воспоминание о заимствовании и перенесении чужих учреждений, перенесении, теряющемся во мгле героического периода, или относимом к самому началу исторической жизни народа. (Составление XII таблиц.) Отдельные следы чужих правовых институтов действительно оказываются и в позднейшем римском праве (например lex Rhodia), или, по крайней мере, дают возможность предполагать их существование, если мы будем делать заключения на основании нетуземного названия самых этих учреждений (как например hypotheca, hyperocha, emphiteusis, antichresis). Но полное развитие этого закона могло совершиться только в новом мире. Мало того, здесь он развивается таким образом, что все современное правовое развитие ставится в самое резкое противоречие с восточным и даже греческим. Эти оба полюса, между которыми движется эта противоположность, эти две идеи, разлагающие мировою историю права на две эпохи, составляют идея национальности с одной и идея всеобщности с другой стороны. На Востоке, в древности развитие права в главных своих чертах действительно шло так, как учит Савиньи, т. е. из себя – наружу, из глубины народной жизни, и даже само jus gentium Римлян все-таки выросло на римской почве, хотя и близко соприкасается с современною идеею всеобщности, и даже хотело применить эту идею к международным торговым сношениям. Напрасно будем мы искать на Востоке, или в классической древности, какой бы то ни было общности в различных народных правах, какого-нибудь общего концентрирующего пункта в праве, общей науки; – каждое из этих прав существовало и развивалось само по себе, независимо от других. Там существует история прав, но нет истории права. Напротив того, в современном мире, история права поступает, так сказать, высший полет, действительно делается историею права. Нити отдельных прав не существуют уже, по-прежнему, одни подле других, напротив того, они перекрещиваются, соединяются в одну ткань, для которой римское и каноническое права составляют одну общую, первоначальную основу. Эти оба права высоко подъемлются над бесчисленным числом отдельных источников права; они представляют могущественные центры тяготения, воссоединяющие практику и науку самых различных народов в одно общее – в общность действия. Мысль, возникшая у юриста в Испании, облегчала труд германского ученого, голландец возводил здание на фундаменте, положенном французом. Практика итальянских судов имела определенное влияние на отправление правосудия во всех остальных европейских землях. Какое животворящее чувство возбуждает сознание подобного общения; вообще, как завидно положение правоведения в то время! Совершенно новая юношеская наука внезапно поднимается на высоту европейской всеобщности; в ней заключалась непреоборимая притягательная сила, могучее побуждение к деятельности, присущее первому мерцанию, заре едва занимающегося свежего научного утра. Как бедны должны были казаться с этой точки зрения земские права – все эти разбросанные практические положения, печальные попытки разрешить для пространства какого-нибудь ничтожного владения ту великую задачу, которую римское право осуществило уже для всего земного шара и притом так, что это разрешение не допускало никакого соперничества; естественно, что эти права являлись только заставами для науки. В самом деле, совершенно понятно, что эта мысль всеобщности, представившаяся тогдашнему миру в образе римского права, имела в себе нечто охмеляющее для юристов, воспитала суровых фанатиков. Все вновь возникающие великие идеи имели то же действие; их можно сравнить с солнечным восходом в истории: полуденное солнце не оживотворяет, эта сила присуща только солнцу утра.
Но римское и каноническое права никаким образом не означали границ этого общения. Подле и помимо их выступала в меняющейся последовательности целая масса учреждений, вопросов, проблем, которые также невольно приводили народы к общему мышлению и действию. Ленная система, вексельное, торговое и морское права, вопросы уголовного права: уничтожение пытки, смертная казнь, суд присяжных, уничтожение крепостного права, вопросы общественные, политические, церковные, международные – кто может перечислить все эти пункты соприкосновения? Кто в виду этих фактов мог бы не придти к тому убеждению, что история права после средних веков действительно пробила себе новые пути, доставила себе новые, более высшие цели, которые были неизвестны древности? Рассматривая небольшое пространство истории, прошедшее со времени начала этой новой эпохи права, не можем ли мы уже совершенно ясно видеть, что идея всеобщности определяет весь ее характер, что в этой идеи заключается ключ к пониманию всей этой нам современной эпохи. Под смутным, но правильным ощущением этих особенностей, этих требований современного движения в правоведении, провозгласило естественное право свое учение о всеобщности права, стоящего выше каких бы то ни было условий места и времени. И хотя я вообще вовсе не хочу придавать какого-либо особенного научного значения другим практическим требованиям и выводам этой школы, я все-таки должен сказать: направление, проводимое естественною школою, настолько же приближалось к особенному духу и складу современной истории, насколько историческая школа, с своим односторонним принципом национальности, от него отклонялась. Естественное право в действительности не могло стать вне времени, не могло игнорировать те или другие данные обстоятельства, оно было только их идеализированием. Правда, что при этом история была оставлена без внимания, вместо того, чтобы служить опорою для выводов естественного права, и с этой стороны оппозиция исторического направления вполне справедлива. Но так как при этом эта оппозиция вполне отождествляла понятия исторического и национального, и признавала идею национальность единственным и исключительным принципом развития права, то она невольно впала в новую ошибку, опровергавшуюся, как я надеюсь успел доказать, самою историю, на которую опиралась эта школа. До тех пор пока наука не сопоставит идей национальности и всеобщности и не признает их равноправными, до тех пор она не будет в состоянии уразуметь ни сам мир, среди которого она живет, ни в особенности объяснить научным образом уже совершившийся факт усвоения римского права .
Возвращаясь снова к последнему факту, мы, с нашей точки зрения, видим в нем один из тех культурно исторических займов и вкладов, которые так часто повторяются в международной жизни и вполне соответствуют общему плану истории: оказанию народами друг другу взаимной помощи, пособия и воспитания. Необычайность заключается в данном случае только в громадности чужеземного материала, воспринятого единовременно. Это последнее обстоятельство имело для нашего правового организма те же последствия, которые влечет чрезмерность питания для нашего организма физического: остановку, расстройство, стеснение. Мы не можем видеть ничего небывалого, беспримерного, даже и в том обстоятельстве, что этот заем был произведен у народа, уже давно исчезнувшего; что наследство, которое оставил этот народ миру, лежало целые столетия не тронутым. Греческая культура так же проявила свое образовательное влияние на современные народы только тогда, когда первоначальные представители этой образованности уже давно не существовали. Право наследования существует также между народами, как и между индивидуумами. Даже само понятие haereditas jacens, тот промежуток, в котором лицо, назначенное к наследованию не предъявило еще своих прав, повторяется и здесь. Будут оставлены только те наследства, которые не имеют никакой цены, остальные найдут себе владельцев. То же совершается и с наследием народов, а в частности с тем, которое оставил нам римский народ в своем праве. Могли ли иметь весь гений, вся умственная работа, вся сумма тысячелетних наблюдений, опытности, заключавшиеся в римском праве, менее притязаний на просвещение народов, чем художественные создания греческого искусства, или идеи Платона и Аристотеля? Затем ли соединила история в Риме все условия, необходимые для успешного выполнения работы, затем ли она мастерски совершила задуманное, чтобы уничтожить все самоубийством? Все истинно великое не уничтожается в мире, и даже тогда, когда, по-видимому, начинается его разрушение, оно не умирает вполне, подобно растению разбрасывает оно в момент смерти свои семена и из этого посева возникает оно снова обновленное, помолодевши, как только весеннее солнце пригреет и оживит скрытый в земле зародыш. Во время жизни римской нации, существовавшие поколения народов не были достаточно зрелы, чтобы воспринять из рук самого Рима предназначавшийся им драгоценный подарок; нужно было еще достаточное пространство времени, чтобы они могли возрасти до той высоты культуры, до той умственной зрелости, когда подобное восприятие сделалось бы не только потребностью для них, но и было бы вполне доступно их разумению. Римское право ожидало.
Форма, в которой прежде всего воспользовались эти народы римским правом, была форма положительного закона. Этот период внешнего значения римского права был как бы временем школьного обучения для народов нового мира, период неудобный, досадный, но, тем не менее, временно необходимый и вполне справедливый. Но когда-нибудь школа должна окончиться. Как только почувствовали народы, что они переросли школу, они сбрасывают с себя тяжкое иго; целый ряд новых законодательств заступает место corpus juris. Но чрез это лишалось ли для них римское право всякого значения? Разумеется нет, точно также, как не теряет этого значения школа, когда мы оставляем ее с периодом возмужалости. То, чему мы научились там, мы берем с собою. Все вновь возникшие законодательства коренились, и с формальной и с материальной стороны, в римском праве, это право сделаюсь, подобно христианству, или греческой и римской литературе и искусству, образовательным элементом нового мира; его влияния отнюдь не ограничились только тем учреждениями, которые мы непосредственно взяли из этого права. Все наше юридическое мышление, наш метод, наш способ воззрения, короче, все наше юридическое образование сделалось римским, если только это последнее выражение может быть употреблено для выражения идеи равно справедливого для всех времен и мест, римляне оказали только одну заслугу – развили эту идею в ее высшей законченности. Но дальнейший вопрос заключается в том, вполне ли обеспечены мы теперь относительно обладания этим существенно-необходимым элементом; можем ли мы поэтому отказаться от всякого дальнейшего изучения римского права и предоставить эту работу только одним ученым? Было время, когда действительно думали так, когда во всех странах получивших самостоятельные кодексы, думали прервать всякое непосредственное научное соединение с римским правом. Но опыт показал, что подобная попытка была слишком преждевременна. Пустота и засуха, обозначающие этот литературный период обработки нового права, тогда только уступили место свежей, цветущей жизни, когда прерванное единение было снова восстановлено. Разумеется, когда-нибудь изучение римского права должно сделаться излишним; сомневаться в этом может только тот, кто обрекает современные народы на вечное литературное несовершеннолетие в области права. Путем римского права, но свыше его, вне его – вот изречение, в котором для меня заключается значение римского права для нового мира.
Вытеснение римского права из большей части тех стран, где оно имело какой-либо внешний положительный авторитет, образует весьма резкий и важный поворотный пункт, как для жизни, так и для науки, и притом пункт не менее важный, как и время, ознаменованное введением этого права. Формальное единство науки, сформировавшееся некогда вследствие обязательности одного и того же кодекса, действовавшего в большей части Европы, общая совокупная работа правоведов, трудившихся над расследованием одного и того же материала, в видах одной и той же цели – уничтожились навсегда вместе с падением нормального единства права. Наука низведена на степень местного правоведения, научные принципы совпали в юриспруденции с политическими. Какое унижение, какая недостойная форма для науки! Но от нее самой зависит уничтожить эти границы и обеспечить за собою на будущее время тот характер всеобщности которым она так долго обладала, но уже в другой форме, в форме сравнительного изучения права. Ее метод будет иной, ее угол зрения обширнее, приговор зрелее, самая разработка предмета будет несравненно свободнее, таким образом, кажущаяся потеря в действительности будет служить к истинному спасению науки, поднимет ее на высшую ступень научной деятельности. Эта новая эпоха в науке уже началась в настоящее время в этом может убедиться всякий, кто только бросит, хотя бы и беглый, взгляд на нашу современную литературу, на разработку государственного, уголовного, торгового и вексельного права.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.