Иеринг. Дух римского права

С этой идеей намерены мы приступить к нашей задаче, намеренны следовательно попытаться узнать по отношению к древнейшему римскому государству и праву, как далеко уже отдалились они от этой абсолютной исходной точки истории — индивидуума или общения индивидуумов, и в каких местах исторически известное состояние еще носит на себе следы этой исходной точки. Пусть ошибки будут при этом неизбежны; я считаю более верным и назидательным исходить из предположения, что история начала с бесконечно малого, и сообразно с этим сделать попытку связать с нравственным минимумом первые образования, которые она открывает нашим глазам, чем успокоится на данном факте государства и права и под влиянием зрелого правового и государственного устройства преувеличивать цену истинного содержания тех образований — ошибка, провиниться в которой перед древнейшим римским правом допускали себя многократно.
Материал, предлагаемый нам историей по отношению к древнейшему римскому праву, я располагаю по трем точкам зрения или по трем принципам, и попытаюсь дать отчет в том, какую долю внес каждый из них на построение римского нравственного мира. Это суть теже, уже упомянутые в предыдущих параграфах принципы, а именно:
I. Принцип субъективной воли, основывающейся на той идее, что индивидуум заключает основание своего нрава в себе самом, и своем чувстве права и в своей энергии и силе и что относительно осуществления его права ему указано на него самого и на его собственную силу.
II. Государственно-образующий принцип и как следствие его — общество на основании семейного союза и влияние военного устройства на общество.
III. Религиозный принцип с его влиянием на право и государство.
Эти три принципа следуют относительно их нравственной постепенности в здесь выбранной очереди; соответствующая очередь их во времени этим нисколько не предрешается . Все-таки в интересе более легкого понимания круга деятельности каждого из этих трех элементарных факторов можно при рассматривании уединить их таким образом, как будто они выступили один за другим, так сказать, дать им возможность показать, как бы далеко могли они завести одни, сами по себе, и где посему лежит точка, на которой исчерпывается низшая и заменяет ее высшая идея.
I. Принцип субъективной воли — первоначальный источник римского частного права.
А. УСТАНОВЛЕНИЕ ПРАВ ЛИЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОЙ СИЛОЙ И ЭНЕРГИЕЙ.
Деятельная субъективная воля в ее направлении на установление права. — Право добычи. — Пристрастие римского права к непосредственным способам приобретения.
Se in armis jus forre et omnia fortium
vlrorum esse.
Liv. V. 36.
X. Где могло бы существовать право, которое бы вышло не из деятельной силы и энергии индивидуумов и начала которого не терялись бы в темной глубине физической силы. Но у многих народов этот период энергии и деятельной силы и насильственного образования, права вполне исчез из национальной памяти и их предание не может ничего сообщить о предках народа, которые основывали мир права силою руки, а рассказывает только о богах или служителях бога, которые подарили право людям или наложили его на них, как свое постановление. Человеческий пот и человеческая кровь, приставшие к началу права, скрываются сиянием божественного происхождения.
Другое дело в римском праве; никакое время не могло уничтожить тех пятен пота и крови человеческой работы, которые его покрыли; положение, что личная, деятельная сила, и энергия, есть источник права, является одним из начальных истории римского права.
Личная деятельная сила и энергия источник права — для нас почти что непонятная вещь! Привыкши все предоставлять государству, определять право, как волю государства и оставлять ему его осуществление, мы, почти что не знаем в праве личной деятельной силы и энергии, а где она захочет осуществиться без уполномочения со стороны государства, там грозим мы ей наказанием и преследуем ее, как нарушение правового порядка. Но как велико в наших глазах расстояние между силой и правом так же далеко отстоит наше теперешнее понимание этих двух понятий от древнеримского, и мы должны оставить дома весь наш теперешний образ представления о государстве и правовом порядке, когда вступаем на древнеримскую почву.
Но справедливо ли на самом деле наше строгое различение права и силы, нет ли и в настоящее время, областей, где они оба идут рука об руку? В мелких пределах гражданской жизни мы объявили насилию войну и если оно в наши дни только боязливо крадучись смеет еще здесь показываться, то мы и не подозреваем, что когда то ему принадлежало в этой области самое широкое господство. Но вытесненное из этих низменностей частной жизни, спасается насилие бегством, на те высоты, на которых работает всемирная история. Когда угнетенный народ избавляется от своего тирана, когда государственная власть свергает с себя иго вредного устройства, наложенное на нее в состоянии высшего изнеможения неразумной массой, когда меч завоевателя разбивает в дребезги гнилое государство и предписывает законы побежденному народу — что отвечает на это наша теория права и насилия? Она признает перемену совершившимся фактом, спасительным делом, т. е. не может избегнуть признания, что все-таки деятельная сила и энергия как таковая, может уничтожать и творить право. История с ее гигантскими, действующими на подобие сил природы, силами не позволяет оковать себя нашей теоретической паутиной; как скоро она, делается неспокойной, она разрывает эту паутину одним ударом во всех местах и оставляет теории труд связать ее снова в согласии с измененным видом мира.
Что же теперь? Если мы еще в наше время видим что деятельная сила и энергия производит право, откуда же иначе должно было происходить право в начале истории? Но мы не должны на основании этого смешивать их в одно, мы не можем сказать, что вместо права владычествовала сила. И право было там, хотя в совсем другом роде, чем в настоящее время; именно не как объективная сила, сама собой осуществляющаяся, но как внутренняя, как субъективное чувство права. На то, что деятельная сила и энергия творила, что она приобретала и завоевывала, чувство права налагало свою печать, делало это частью самой личности и удваивало этим силу, с которой оно защищалось. Первое начало чувства права есть чувство собственного уполномочения, основанное на выказывании собственной силы и направленное на удержание ее плодов то, что человек приобрел потом и кровью, он хочет удержать за собой. Это чувство теоретически вызывает конечно и признание чужого права, но практически развивается уважение к праву других лишь только мало-помалу и большим трудом. Первоначально ограничено оно тесным кругом товарищей; кто стоит вне этого круга бесправен, против него можно дать вполне свободный ход насилию, превосходство силы обусловливает право. И против товарищей дозволена сила, как скоро они оскорбляют имущество или личность другого; самоуправством возвращают себе потерянное, если же это невозможно, так по крайней мере удовлетворяют чувству мести.
Вот очерк грубого правового воззрения, которое было не только точкой исхода, потом позабытой, для Римлян или их предков, но удержалось у них навсегда, хотя и в более утонченном и облагороженном виде. Личной энергии и силе принадлежит единичная личность основание своего права и сама собой должна она его защищать — вот квинтэссенция древнеримского воззрения на жизнь, что мы и намерены доказать теперь подробнее по следам, которые сохранило нам право, мифология и этимологи .
Мечом основан римский мир и меч или копье являются древнейшим символом римского права. Не боги дали Римлянам их первую экипировку, как Бог Израиля даровал Иудеям обетованную землю, не торг и не хитрость применялись, как некогда Дидоной, при основание Карфагена; — Римляне не имеют говоря языком права, «отчужденной» собственности, отчужденной от Бога или других людей, они обладают собственностью. «первоначальной», «непосредственной» при которой собственник сам является творцом своего права на собственность, они ее взяли, где нашли.
Приобретение Римлянина состояло в сареrе, собственностью является для него то, что он взяв рукой — manu-captum, mancipium, он сам является «берущим»: herus ; собственность переносится не через передачу (trans-datio, traditio), как в позднейшее время, но где Римлянин уступает другому собственность, там это понималось в древнее время как по форме, так и по сущности, как одностороннее взятие приобретателя (mancipatio, manu capere).
«Брать» единственно соответствует римскому образу представления и латинский язык, при своей бедности в остальном, однако богат выражениями, которые первоначально имели это значение. Emere в позднейшей латыни значит покупать, но где Римляне позднейшего времени покупали, их предки обыкновенно брали; ибо это было первоначальным значением emere . Rapere (немецкое rauben, готское raubon) в позднейшей латыни имеет немецкое значение — rapina является здесь преступлением, но в древнее время не знали особенного преступления грабежа , rapere значило только рвать, сильно тянуть к себе и язык не придал этому оттенка непозволенного. Также мало различия делает язык между тем случаем, когда без всякого труда берут вещь, не имеющую господина, и тем, когда ее отнимают в добычу; и то и другое называется occupare. От этих трех коренных слов: emere, capere и rареге образовал латинский язык множество производных и сложных слов, значения которых впоследствии весьма расходятся; но тем замечательнее первоначальное тождество всех этих значений и понятий «брать».
Главным случаем насильственного присвоения была военная добыча; последняя считалась, как сообщает нам Гай , лучшим способом приобретения собственности, maxime, говорит он, sua esse credebant, quae ex hostibus cepissent. Грабеж у врага издавна считался у всех юношеских, воинственных народов почетным средством приобретения; «еще в настоящее время у арабских племенномадов слово разбойник есть, почетное , название» (Рошер), а по древнегреческому и древнескандинавскому взгляду морской разбой считался благопристойным промыслом, торговля же презиралась, так как с ней совмещаются трусость и обман; так и Меркурий был, в одно и тоже время богом торговли и воровства. Это сообщение Гая является конечно только его собственным заключением, оно однако не лишено значения, так как здесь римский юрист, обладавшей для познания древнейшего права совершенно другими материалами, чем мы, нашел в нем выраженным вышеприведенное воззрение. Пусть останется не решенным, нельзя ли этимологическое происхождение слова praedium привести также к представлению «брать»; родство же с praeda не может быть не признано . Отсюда недалеко было привести в связь с военной добычей и разделение вещей на res mancipi и nec mancipi ; res mancipi, при которых только mancipatio или другой принадлежащий к jus civile акт приобретения переносил собственность, должно быть были вещами, которые Римляне имели обыкновение увозить с собой при своих разбойничьих походах. Но я не считаю верным этого взгляда, который прежде сам признавал справедливым, однако должен отложить, до другого места обоснование моего противоречия. Mancipatio несомненно основывается на той идее, что тон перенесения собственности покоится на деятельности получателя, на том, что он берет, а не на отдаче со стороны давателя, однако грабеж у врага в ней ни чем не обозначен.
Идея, что «брать» есть истинное начало правового господства, высказывается и в других местах. Во-первых, в римской свадьбе. Здесь невеста похищалась женихом из лона своих: потому, как наивно прибавляет Фест , что это счастливо удалось Ромулу. Но предание о похищении Сабинянок есть однако скорее следствие, чем причина этого обычая. Второй обычай был религиозного свойства. Где люди грабят и в грабеже видят корни собственности, там и боги должны грабежом доставать себе служителей. Так похищались весталки и flamen Dialis (capiuntur); они ли только, и если так, то почему только они, этот вопрос стоит открытым.
Символом собственности было копье. Где в Риме шло дело о публичном акте собственности, там давалось знать об этом, воткнувши копье, так напр. при центумвиральном суде, судившем преимущественно о чисто римской собственности, далее при публичной продаже (sub hasta vendere) ; от этого-то обычая и происходит перенесенное в немецкий деловой язык выражение: subhastiren (продавать с аукциона). При отпущении рабов на волю пред претором является также копье, впоследствии вместо него посох, на официальном языке vindicta; но это уже приводит нас к виндикации, речь о которой может быть только впереди. И свадебный обряд знаком с копьем. Жених обыкновенно при бракосочетании пробирал волосы невесты копьем (coelibaris hasta) и Фест, сообщающий нам эту заметку, приводит рядом с прочими объяснениями также то, что копье было высшим знамением власти, («summa armorum et imperii»), чем и давалось знать невесте, что она впредь вполне подчинена власти мужа. По новейшим исследованиям однако несомненно, что это объяснение неверно .
Слишком уже ясно, что люди не откажут богам в высшем символе господства, чтобы замечание , что Римляне в древнейшее время чтили всех богов под образом пики, могло нас удивить. В позднейшее время пика делается из символа атрибутом богов и именно в ее древнейшем виде, как hasta pura, т. е. пика без железного наконечника .
Где .физическая сила обусловливает приобретение, там естественно играет рука, как ее орудие, главную роль бороться значит: «сплестись руками», «manum conserere»; нападать: «наложить руку», «manum injicere», «manus injectio»; сама законная власть по руке, которая ее энергично основывает и утверждает, называется manus . Хотя в позднейшем праве это выражение в техническом употреблении перешло на один род власти, на власть над супругой, однако из сложных слов, которые остались в употреблении еще в позднейшем праве, явствует его прежнее общее значение .
Энергия, сила есть следовательно матерь права, — вот результат предыдущего исследования. В этом положении ясно высказывается первобытное воззрение на жизнь и воинственный дух народа, в нем заключается часть доримской истории. Этимология представляет нам при этом еще другого рода поддержку. Как, недвижимое имение латинский язык обозначает не по его столь ясно выдающемуся качеству недвижимости, а как предмет добычи, так и мужа называет он не по его полу, а по его воинскому призванию. Санскритское выражение для мужа, есть nri и nara , и греческий язык удержал это выражение в своем, латинский же напротив того теряет его и избирает слово vira (vir), которое в санскритском означает воина, героя, т. е. римские мужи характеризуются не по своему полу, а по своему воинскому призванию. Римская добродетель, vir-tus, есть следовательно по своему первоначальному смыслу обладание мужеством, т. е. воинскою годностью. С vir находится в слишком близкой связи по звуку и по древнеримскому образу понимания vis, сила, насилие, чтобы можно было не заключить о их первоначальном этимологическом сродстве . Воин — vir, копьем – hasta доказывающий свою vis и приводящий личности и вещи в свою manus, вот выражение в лицах идеи, которой мы здесь занимаемся. Имя народа, Quirites равным образом имеет с этим связь по общеупотребительному производству. Quiris, curis есть древнесабинское копье , квириты следовательно суть копьеносцы. Да будет мне позволено высказать догадку о производстве quiris. Известный авторитет считает возможным происхождение слов curia, decuria и т. д. от com-viria, decern-viria. Curia есть следовательно общество мужей, немецкое Mannschaft (мир, люди, отряд войска), и имела следовательно, как и decuria, centuria, военное значение, подобно немецкому «Mannschaft»; она обозначала отряд войска, о чем подробнее в §17. Curia же и curis или quiris (cu- и qui-, как известно, часто заменяют друг друга) стоят друг к другу слишком близко, чтобы можно было не принять их первоначального сродства. Если же curia произведено от com-viria, общества мужей, то от этого слова — принимая это сродство — происходило бы и curis, и именно в смысле «того, что свойственно curia», а это и есть боевое копье в своем служебном, общем для всех виде . Quirites были бы следовательно носителями этого копья, а это неизбежное копье, которое мы уже встречали у богов и людей, на свадьбах и торгах, отпущениях на волю и судебных заседаниях, конечно нигде не было бы более на своем месте, чем в имени самого этого народа, больного страстью к пикам. Еще раз встретится оно нам (§ 12), но уже с назначением не основывать права, а защищать их.
До сих пор мы рассматривали физическую силу по отношению к одному ее свойству, в котором она практически выказывалась только относительно врагов, а именно как первоначальную основательницу собственности. На праве добычи выказалось прежде всего римское понятие собственности и к нему же прикреплено мирное, договорное расширение последнего. То, что кто-нибудь завоевал у врага, принадлежит ему, как награда победителю, есть его собственность; физическая сила ворочается домой с понятием права, предмет, на котором она выказалась, является для товарищей не объектом добычи, но законно неприкосновенным, как сама личность. В этом лежит собственно понятие права добычи; его не было бы, если бы происходило другое. К этому, по времени и по понятию первому, непосредственному виду приобретения примыкают производные. Нашему теперешнему пониманию договор кажется столь естественным способом основания правовых отношений, что мы нисколько не затрудняемся приписывать это понимание и Римлянам, но я считано это совершенно ложным, что и думаю доказать обстоятельнее во второй системе. На этом месте достаточно замечание, что перенесение собственности по договору имело в древнейшем праве значение и силу не как таковое, но потому, что оно приноравливалось к идее права добычи. Собственность является первоначально лишь правом на полученный в добычу предмет, возникает следовательно только чрез приобретение добычи. Если поэтому кто-либо, вместо того, чтобы достать у врага вещь, в которой он нуждается, обращается с просьбой об ней к товарищу, и этот захочет передать ее не только во владение, но как собственность, т. е. «как его по нраву добычи», то это может совершиться только таким образом, что последний дает у себя ее вырвать; новый владелец является следовательно «тем, кто приобрел эту вещь в добычу», т. е. собственником.
Мы обращаемся теперь к силе в ее направлении на защиту, на осуществление права.
В. СИСТЕМА САМОУПРАВСТВА.
1. ВСЕОБЩЕЕ ОБОЗРЕНИЕ.
Почин права самоуправством. — Сила на службе у права. — Утверждение различия между несомненными и сомнительными притязаниями. — Безразличность различных родов неправоты.
Neque enlm qui est in furem statuere necesse
habet adversus furem litigare; iccirco noc actio ei
a veteribus prodita est I, 17 pr. de furt. (47. 2).
XI. Первые неизбежные движения оскорбленного чувства права состоят в насильственной реакции, против нанесенной несправедливости, в самоуправстве и мести. Самоуправством и местью, этим видом дикого правосудия — как выражается Бакон Веруламский — начинало каждое право. Но по нашему теперешнему пониманию это начало есть ничто иное, как догосударственный xaoc, в котором право и сила еще не отделились друг от друга и о праве не может быть и речи. Последнее должно еще только возникнуть, когда государство обуздает эти порывы субъективного чувства права и создаст органы для осуществления права. Право возникает по-нашему теперешнему пониманию только со времени установления должности судьи, правовой порядок и отправление права со стороны государства являются для него синонимическими понятиями.
Это понимание объяснимо с точки зрения нашего теперешнего правового порядка, но оно слишком мало ценит, крепость и деятельность природной организационной силы правовой идеи. Существенное в понятии правового порядка заключается в обеспеченном и постоянном осуществлении права, но ложно думать, что это осуществление может быть произведено только государством и его властями, и что оно не может производиться, хотя бы и несовершенным, образом, непосредственной силою жизни. Первоначально каждая потребность жизни удовлетворялась самой жизнью. Прежде, чем усилившееся развитие выделило мало-помалу отдельные органы для различных задач и интересов общества, они не были предоставлены на произвол случаю, но природная самопомощь или целебная сила жизни помогала сама себе. Мы должны были пережить, что государству поставили странное требование «организации труда»; однако, как ни сдружились в настоящее время с идеей организирования государством, однако отвергли это крайнее следствие этой идеи и дали ответ: труд организуется сам собой, государство не может и не должно в него вмешиваться. Ну, а если и юстиция организовалась когда то сама собой без содействия государства, если помощь государства в то время была также мало необходима для особей для отыскивания права, как в настоящее время для отыскания работы?
Разве государству необходимо было постановлять основные положения права, по которым судились народы в их первобытное время, разве они были оставлены богом и правом, пока законодатель не принимал в них участия и не прописывал им, что справедливо? Так думали об этом ещё в недавнее время; считали невозможным правовое состояние без законодателя. В настоящее время мы отреклись от этого заблуждения; мы знаем, что право не дожидалось законодателя, но существовало в форме обычного права с древнейших времен. А разве так невероятно, что тоже стремление к праву и порядку, которое выразилось в этом и сделало излишним законодателя, действовало и относительно осуществления права и сделало ненужным судью в нашем теперешнем смысле? Судьи существовали с древнейших времен, это были сведущие в праве, которые, как понимающе дело, давали свое суждение о правовых спорах. Но теперь вопрос, произносили ли и осуществляли ли они свои приговоры как наши теперешние, во имя государства? Это то я и отрицаю. Хотя история и не удержала для нас ясного образа первоначального состояния права, теряющегося в первобытных временах народов, однако с другой стороны она все-таки сохранила у большинства народов так много следов его в позднейшем праве, что мы можем искусственным путем восстановить для себя его первоначальное состояние и идеи, в нем господствовавшие. Интерес, этого восстановления состоит не столько в том, чтобы выиграть у истории что-нибудь, в чем она нам отказала, сколько в том, чтобы лучше понять то, что она нам предлагает, т. е. узнать, из каких идей и воззрений вышло право исторического времени, отыскать связь и смысл явлений, которые с точки зрения развивающегося права должны нам казаться вполне загадочными.
Мы мысленно переносимся в те времена, когда общество не выделило еще из себя органов для осуществления права, когда, лучше сказать, считалось чисто частным делом индивидуумов добывать себе право . Такое состояние существовало; задолго ли до Рима существовало оно, дело второстепенное; главным же является знание, что самое древнее известное состояние римского права непосредственно к нему примыкает и развилось из этого основания.
Не случай господствовал вместо права, не количество физической силы, находящейся к услугам то той, то другой из спорящих партий, решало дело, но идея права осуществлялась уже и здесь, хотя и несовершенным образом. Кто по причине вынесенной несправедливости должен был прибегать к самоуправству, не покидался на свою собственную малую силу, несправедливость вызывала и в обществе туже самую реакцию чувства права, как и в нем самом, перевес физической силы переходил правильно на сторону того, кто имел право. B самом чувстве права, уже заключается стремление осуществлять себя, и оскорбление его, хотя бы оно касалось близко только до отдельного индивидуума, возбудит это стремление не только в нем, но и во всей совокупности их. Если оно не найдет никакого устроенного органа для своей реализации, то постарается достичь ее непосредственным способом. Если там и нет судьи, который бы потребовал от преступника отчета и наказал бы его, все-таки кара настигает его и может быть надежнее и скорее, чем при самой усовершенствованной организации уголовной судебной расправы; это есть народное правосудие, которое заставляет признавать оскорбленную народную нравственность. Но то, что в нашем теперешнем состоянии производит страх перед карой закона и мечем правосудия правительства, там делает страх пред всюду присутствующей рукой этого народного правосудия. Посему было бы весьма превратно представлять себе это состояние в таком виде, что проявления народного правосудия и частного насильственного самоуправства были в порядке вещей. При этом забывают влияние, которое постоянно производила перспектива ожидаемого поведения противника на собственное решение. Где на другой стороне стояло вполне несомненное право, там надо было быть готовым к тому, что для достижения его будут употреблены все силы и не только собственные имеющего право, но и силы его друзей и родственников между тем как сам нарушитель не мог рассчитывать в таком случае на поддержку своих. Но только когда право одного и кривда другого были ясны, как солнце, самоуправство могло быть уверенным в той нравственной и физической поддержке, на которой основывалась надежность его успеха, я сказал бы, характер его, как правового института. Где же притязание было сомнительного свойства, там добывание права путем самоуправства по необходимости должно было вести к дикой борьбе, к полной анархии, там нуждалось оно в дополнении учреждениями, устроенными для цели решения (§ 12).
Это различие между несомненным и сомнительным правом и неправом, которое на начальных ступенях развитая права повсюду оказывает направляющее влияние на образование права, между тем как при продолжении развития отступает на, задний план, встречает нас в древнеримском праве и процессе столь резко впечатленным и глубоко проникающим образом, что его можно назвать основной мыслью, определяющей всю архитектуру древнейшей системы. Только там, где притязание сомнительного свойства дело доходит до процесса; где же оно неоспоримо тотчас же следует исполнение и исполнение без содействия должностных лиц исключительно лицом имеющим право. Neque enim qui potest in furem statuere, necesse habet adversus furem litigare — в этом, выше как девиз употребленном положении римских юристов выражена основная мысль древнеримского правового порядка. Кто имеет свое очевидное право, тот не нуждается в правительстве, ни для того, чтобы оно еще признало это право, ни для того, чтобы оно его осуществило. Осуществление есть исключительно дело имеющего право. Мне не известно ни одного определения древнего права, которое ставило бы его в зависимость от содействия пра¬вительства, или даже показывало бы ему это содействие в перспективе. Хотя для меня несомненно, что должностное лицо нисколько бы ни поколебалось доставить в случае нужды свое содействие , однако это содействие не входило в состав древнейшего исполнительного производства, последнее видимо основывается на молчаливом предположении, что не стоит и заботиться о сопротивлении уполномоченному самоуправству, что совершенно достаточно силы имеющего право; угрозы наказания в случае сопротивления, происходят все из позднейшего времени . Только оспариванием его законности мог третий, как vindex, остановить ход исполнения; если он проигрывал, то в наказание платил туже сумму, что и должник. Против того, кто сопротивлялся уполномоченному самоуправству, дозволено, было применение силы, что должно было быть возвещено громким голосом .
Понятие самоуправства в обширном смысле разлагаем мы в настоящее время на три подпонятия; понятие самозащиты (отражение грозящих нарушений права) понятие мести (воздаяние причиненного нам вреда) и понятие самоуправства в тесном смысле (присвоение того, на что мы думаем иметь право). Совершенно исключая из последующего исследования первый случай применения собственной силы, так как он не содержит ничего характеристичного для древнейшего права, мы рассматриваем:
1) Месть и исторически вышедшую из нее частную пеню (§11а). Правонарушение, против которого она представляет реакцию, при преступлении очевидно, следовательно самовластное преследование его оправдывается по нашему вышеприведенному основному положению;
2) Самоуправство в тесном смысле, а именно:
a) обеспечение его исхода свидетелями (§ l1b) и
b) формы и объем его применения в древнейшем праве (§ 11 с)
после чего мы перейдем в § 12 к случаю сомнительности притязания и к причиненной им необходимости судейского решения.
Вышеприведенный распорядок требует еще одного замечания. Если бы мы уже не принесли с собой различия между местью и самоуправством, трудно бы досталось нам сознание его в древнейшем праве, и даже владея им мы наталкиваемся при попытке провести его на великие трудности. Самоуправство ли это или месть, когда заимодавцы растерзывают несостоятельного должника? По нашему теперешнему пониманию отношение заимодавца к должнику представило бы случай именно к самоуправству, а не к мести, ибо последняя в нашем представлении примыкает исключительно, к понятию преступления, а ведь все-таки не преступление, если должник без своей вины видит себя не в состоянии удовлетворить кредитора. И все-таки никто не замедлит назвать это обращение заимодавца с должником актом самой жестокой мести.
Тот же опыт, который мы делаем на этом примере, что наши с собой принесенные понятия не подходят, к древнейшему праву, повторяется и на другом, уже относительно самозащиты. Древнейшее право предоставляет собственнику без дальнейших рассуждений заколоть ночного вора, даже если он безоружен и не защищается. Разве это простая самозащита? Конечно нет это опять акт кровавой мести .

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.