Иеринг. Дух римского права

Естественное право не стояло вне времени и не игнорировало данных обстоятельств, и было в действительности только идеализацией существующего порядка, попыткой научно передать и обосновать действительность всеобщности и всемирности нового права. Если оно обращалось при этом спиной у истории вместо того, чтобы привести ее в свою поддержку, как оно могло это сделать, то и оппозиция, которую возбудило против этого историческое направление, была вполне справедлива. Но тем, что последнее вполне отождествило понятие исторического и национального и возвело идею национальности в единственный и исключительный принцип образования права, оно впало в заблуждение, которое, как, я думаю, я доказал выше, опровергается самой историей, на которую оно ссылается. Пока наука не решится поставить принцип всеобщности наравне с принципом национальности, до тех пор она не будет в состоянии ни понять того мира, в котором она сама живет, ни обосновать научным образом уже совершившееся усвоение римского права.
Если мы теперь вернемся к последнему, то увидим в нем одно их тех культурно-исторических заимствований, которые так часто повторяются в жизни народов и которые вполне соответствуют плану истории: взаимной помощи, споспешествованию и воспитанию народов. Необыкновенно здесь только количество чуждого вещества, принятого сразу, что имело следствием в нашем правовом организме тот же застой, ту же остановку, то же стеснение, какие влечет за собой и в физическом организме переполнение пищей. Нет ничего удивительного, что это заимствование было сделано у давно отжившего народа, что в наследство, которое он оставил миру, вступили несколько столетий спустя. Также греческая культура оказала свое образующее влияние на новые народы только тогда, когда первоначального носителя ее давно уже не существовало. Право наследства имеет силу, как между единичными личностями, так и между народами; даже hereditas jacens, промежуток, в который наследник, которому наследство было назначено, еще не вступил во владение, повторяется и здесь. Выбрасываются только те наследства, которые не имеют никакой цены, остальные находят своего господина. Точно так же и наследства народов и специально то, которое оставил нам римский народ в своем праве. Разве гений, духовная работа и сумма тысячелетнего опыта и наблюдения, которые заключались в нем, имели меньше права послужить впоследствии на пользу человечеству, чем великие произведения греческого искусства и мысли Платона и Аристотеля? Разве затем соединила история в Риме все условия для успеха дела и произвела высшее, что только могла произвести, чтобы уничтожить это самоубийственной рукой. Ничто истинно великое в мире не исчезает, а если, по-видимому, и погибает, то, как умирающее растение, бросает в землю семя, из которого опять выходит помолодевшим в свое время, когда солнце весны будит зародыш. Во времена жизни римского народа грядущее племя народов не было еще настолько зрело, чтобы принять из его рук ценный подарок, ему предназначенный; требовалось еще много времени, чтобы они выросли до той высоты культуры и зрелости, когда появилась надобность в нем и понимание его. Римское право ждало.
Той формой, в которой народы им сперва завладели, было принятие его как действующего уложения. Этот период внешнего значения римского права был временем школьным, неудобным и нездоровым, но необходимым и полноправным, как переходная ступень. Но школьному времени настает и конец. Когда народы почувствовали, что они переросли школу, они стряхнули иго; новейшие уложения заступили место Corpus Juris’a. Потеряло ли римское право вследствие этого свое значение для них? Не больше школы, когда ее покидают по достижении зрелости; что в ней изучают, то берут с собой. Все эти новые законодательства основываются на римском праве, как материально, так и формально; римское право, так же, как и христианство, и греческая и римская литература и искусство, сделалось культурным элементом нового мира, влияние которого отнюдь не ограничивается теми учреждениями, которые мы заимствовали из римского права. Наше юридическое мышление, наш метод, наша манера созерцания, короче, все наше юридическое образование сделалось римским, если только выражение «римское» может быть применимо к чему-либо всеобще-истинному, при чем Римляне имели лишь ту заслугу, что довели его развитие до высшего совершенства. Так ли мы уверены в этом владении, что можем отказаться от дальнейшего изучения римского права и предоставить его только ученым? Было время, что так думали, и в странах с новыми уложениями разорвали научную связь с римским правом. Опыт доказал поспешность этого предположения; пустота и сушь, которые составляют отличительную черту первой литературной эпохи этих новых прав, уступили место свежей жизни только тогда, когда снова возобновили эту связь. Сомневаться в том, что наконец изучение римского права сделается лишним, может только тот, кто считает новые народы осужденными на вечное научное несовершеннолетие в области права. Путем римского права, но превзойдя его, вон от него — вот девиз, в котором для меня заключается значение римского права для нового мира.
Внешнее изгнание римского права из большей части прежней области его применение представляет, как для жизни, так и для науки решительную поворотную точку, столь же важную, как прежде его внешнее введение. Формальное единство науки, к которому была приведена большая часть Европы общностью одного и того же уложения, общая работа юриспруденции различных земель над одним и тем же делом, над одной и той же задачей прошли навеки с формальной общностью права; наука спустилась на степень правоведения той или другой страны, научные границы в юриспруденции совпали с политическими. Униженное, недостойное науки положение! Но от нее самой зависти перейти эти границы и обеспечить за собою на все последующие времена в другой форме — в форме сравнительного правоведения характер всемирности, который она так долго имела. Ее метод сделается другим, ее взгляд сделается шире, ее суждение зрелее, ее обработка материала свободнее и таким образом мнимая потеря обратится в самом деле к ее истинному благу, поднимет ее на высшую ступень научной деятельности. Что этот период науки начался уже в настоящее время, может убедить всякого один взгляд на нашу теперешнюю литературу государственного, уголовного, торгового и вексельного права.
Вследствие изгнания римского права из практики должен был наступить переворот и в его обработке.
Между тем, как прежний вид ее в существенном определился и мог определяться точкою зрения практического значения этого права, этот род обработки делается недостаточным для сохранения и впредь римскому праву интереса юридического мира. Это же достигается только тем, что наука возвышается от простого представленья положительного права до его критики.
Идти вперед по этому направлению есть цель и задача предстоящего сочинения. Оно намерено представить критику римского права, но не критику теперешнего римского права с точки зрения законодательной политики, а историко-философскую критику, т. е. такую, которая будет сопутствовать римскому праву на всем его пути от начала до конца и не для того только, чтобы удовлетвориться внешним историческим фактом, кик обыкновенно это делает история римского права, а для того, чтобы исследовать внутреннюю работу исторического образования, скрытые пружины, конечные причины, духовную связь общего развития права. Только этим путем возможно будет достигнуть настоящего суждения о римском праве, отличить в нем преходящее и чисто римское от вечного и всеобщего, только этим путем наконец может быть удовлетворительно разрешен вопрос о достоинстве римского права, на котором окончательно основываются его усвоение и значение, которое оно получило для нас и которое будет иметь и впредь.
Необходимость разрешение задачи. — Наша теперешняя наука и ее научный аппарат.
II. Разве задача нуждается еще в разрешении? Разве не следовало бы ожидать, что она уже давно разрешена при том изобилии духовной силы, которым располагало римское право уже несколько столетий? Во все времена повторялись нападки на это право, во все времена пытались отразить их ссылкою на его высокое достоинство; в чем же состоит это достоинство? Какой более благодарный материал могло найти почитание, оказываемое этому праву, как не выставить его светлые стороны и каким более действительным способом можно было призвать к молчанию его противников? Но наша литература обманывает это ожидание, ибо вместо обстоятельной критики римского права она представляет нам лишь случайные общие выражения о его превосходстве, о выдающемся остроумии и практическом такте римских юристов и т.д. Фимиаму было воскурено римскому праву не мало и вокруг него, можно сказать, сплотилась блестящая атмосфера, чрез которую должен пройти несведущий прежде, чем приблизиться к нему; но как скоро он оставит ее позади себя, как скоро сам предмет представится ему в своей наготе, то наступает горькое разочарование и становится не понятно, в чем же должно состоять столь прославленное его величие. При дальнейшем занятии римским правом это величие разумеется открывается, но более чувству, чем сознанию; с ним происходит тоже самое, что и с очарованием, которое производят некоторые личности: его чувствуют, не зная, на чем собственно оно основывается. Так и римское право выказало на тысячах и тысячах своих учеников высшую степень притягательной силы; в них всех жило чувство его величия и вырождалось нередко и фанатическое ослепление, но об научном обосновании этого чувства почти и не думали. Довольствовались тем, что самым заботливым образом исследовали предмет и там, где требовалось высказать свое мнение давали ему в самых общих выражениях блистательный аттестат. Но если таковой был нужен, если требовалось выставить в ярком свете величие римского права и для несведущих и зажать рот сомневающемуся, то надо было только дать слово фактам; сама история дала римскому праву лучший аттестат; в роли, которую оно играло, выражено несомненными чертами его величие. Но если настаивать дальше, если спросить: на чем оно основывается, чем римское право так, отличается в свою пользу от других прав, то даже самые великие знатоки его дают нам лишь неудовлетворительным ответ. Хвалят остроумие и последовательность римских юристов, но этим еще мало выиграно. Тоже самое качество никак не в меньшей степени, даже может быть с большей строгостью проведенное, принадлежит юриспруденции талмуда и юридической и нравственной казуистике иезуитов и все-таки как обе они затемняются римским правом! Если перечислить еще столько же преимуществ римских юристов, то все они приведут только к одному заключению, что это были великие мастера. Но если кто пожелает доказать по отношению к тому или другому произведению, что оно есть произведение мастерское и почему оно таковое, тот наверное не выберет пути, который бы показывал, что автор имел все качества, необходимые для создания такого мастерского произведения, но остановится на самом произведении и выставит в настоящем свете все его преимущества.
Насколько мне известно, только дна лица сделали попытку ответить более обстоятельно на вопрос о достоинстве римского права: Савиньи и Шталь . Но оба, по моему мнению — односторонне и неудовлетворительно. Против ходячего взгляда, искавшего это достоинство в его содержании решительно восстал первый, исключительно поставляя его в его форме, в методе, принятом римскими юристами при обработке материала. Материально драгоценное, полагает он, в римском праве «столь общей природы, что большей частью может быть найдено здравым смыслом без всякого юридического образования; для столь малой выгоды не стоило искать нам помощи законов и юристов за две тысячи лет». Потом он пытается охарактеризовать метод римских юристов, сущность которого он находит в той уверенности, с которой последние овладели направляющими основаниями своей науки и применяют их к делу, некоторым образом «считают понятиями». Теория и практика у них совсем не различались, их теория была разработана до непосредственного применения, а их практика всегда облагораживалась научной обработкой. О материальном достоинстве римского права мнения могут быть весьма различны, но все, имевшие в этом голос, без сомнения согласны по отношению к мастерству его юридического метода.
Вот сущность взгляда Савиньи. Пусть останется нерассмотренным, действительно ли Савиньи подметил особенности юридического метода, по-моему нет, потому что все, что он говорит о нем, относится и ко всякой практической науке. И медик должен обладать таким же надежным знанием руководящих начал своей науки, и у него теория и практика должны быть едины в такой степени, чтобы он «мог с легкостью переходить от общего к частному и от частного к общему». Но об этом здесь можно умолчать. Несравненно важнее другой пункт. По мнению Савиньи достоинство римского права в существенном заключается для нас в том, что особенная форма, в которой компиляторы Юстиниана воспользовались для своей цели юридическою литературою, доставила нам возможность подсмотреть римских юристов и их деятельности, некоторым образом взять у них практический курс делопроизводства. Отбросивши эту форму — положим следовательно, что компиляторы привели бы материал в форму нового уложения — и римское право в глазах Савиньн потеряло бы для нас свое достоинство. Он не замечает при этом, что в самом этом материале, в руководящих принципах, правилах, подразделениях, правовых положениях заключается осадок общей работы практики и теории целого тысячелетия, сокровище сведений и мыслей, которое не потому только имеет значение, что случай дал нам возможность кинуть взгляд на способ и манеру, как пользовались им классические юристы. Как бы поучительно и образовательно не было для учеников видеть мастера работающего в его мастерской, мы все-таки не должны забывать, что и мастер и учитель заключаются в самом произведении. Содержание римского права, которое Савиньи считает за нечто совсем равнозначащее, есть ни что иное как осадок римской юриспруденции с начала ее появления до ее конца в соединении со всеми другими деятелями, которые дали римскому праву его вид? В правилах, которые преподают римские юристы, и положительных правовых положениях, сообщаемых ими, в подразделениях, которыми они пользуются, и институтах, имеющих силу еще теперь, во всех них скрыта та духовная сила, которая дала римскому праву его величие. Отождествить ее вместе с Савиньи с «юридическим методом», — как он его определяет — простой виртуозностью в применении существующего значило бы чрезвычайно унизить ее. Она выказывала себя в законодательстве не менее, чем в юриспруденции, в собрании и оценке практических сведений не менее, чем в теоретических формированиях, в отыскивании и преобразовании правовых положений не менее, чем в их применении. Проницательный глаз для отыскания того, что необходимо было для жизни, искусная и опытная рука в выборе верных средств открытое ухо для требований правосудия и справедливости, мужество не поддаваться на приманки последовательности, где она становилась в противоречие с реальными интересами — вот качества, имеющие не менее веса, чем простой разлагающий разум юристов и, если можно так выразится, навык их руки в действовании. Даже Савиньи не заставит нас поверить, что мы когда-нибудь приняли римское право, если бы эти качества в связи с чисто формальным юридическим искусством не доставили бы ему такой степени материальной приспособляемости, которая сделала его годным для реальных потребностей и требований нового мира.
Высказывая мое мнение о взгляде Савиньи в нескольких словах, я делаю ему двойной упрек: во-первых тот, что он полагает достоинство римского права исключительно в чисто-формальном моменте — в технико-юридическом и совсем не замечает значения других факторов, определяющих достоинство права; и во-вторых тот, что и в этом одностороннем направлении он впадает в новую односторонность, так как вместо признания этого момента запечатленным и присущим общему аппарату римского права: его институтам, идеям, правовым положениям, он видит его только в том случайном виде, в котором оно сохранилось до нашего времени, что Юстиниан велел сделать извлечение из римских юристов, а не переработать их. По мнению Савиньи римское право и получило значение и потеряло бы его с пандектами Юстиниана; если бы было мыслимо, что все их экземпляры сразу потеряются, то и римское право лишилось бы своего значения для нас, между тем как по-моему мнению настоящее существо римского права, как оно перешло в наше новое законодательство и науку, потеряло бы от этого не особенно много.
Попытка определить достоинство римского права, сделанная Шталем, в сравнении с Савнньи уже сделала шаг вперед в том отношении, что Шталь видит характеристичное римского права образование его институтов, а не в технической виртуозности классических юристов. Как недостаточна однако односторонняя точка зрения, которую прилагает Шталь, для понимания сущности римского права и определения его достоинства, это можно надеяться достаточно докажет предстоящее сочинение .
Таким образом и Савиньи и Шталь очень незначительно подвинули вперед вопрос о достоинстве римского права и задача, которую я выше (стр. 13) поставил предстоящему сочинению — задачи всюду проникающей материальной критики римского права — ждет еще пока своего разрешения. Нет ни попытки разбора римского права во всей его целости и величии, ни привычки, за несколькими главными исключениями (особенно «Das Recht des Besitzes» Брунса), считать необходимым критическое отношение при разработке отдельных учений. Римское право понимают так, как будто бы оно не могло быть иным, как будто бы с возможно ясным представлением его разрешена задача науки по отношению к нему. Отличительной чертой всей нашей научной деятельности, направленной на римское право, уже много столетий является откровенный позитивизм, наш скептицизм касается только чисто-положительных вопросов, выказываться на которых он конечно не устанет, но из пределов которых он не выходит; мы довольствуемся знанием фактов, суждение о них нас не беспокоит. Но разве последнее само собой разумеется в такой степени, что наука не имеет и нужды заботиться о нем? Большое заблуждение было бы так думать, для этого надо было бы не иметь ни малейшего предчувствия о значении и обширности этой задачи. Или наша юриспруденция при своей практической тенденции равнодушна ко всем вопросам, которые не относятся непосредственно к практической применяемости права? Что это не так, доказывает всего лучше усердная обработка истории римского права.
Не побоимся же высказать упрек: основание этого упущения заключается не в том, чтобы не хотели этого, а в том, что не могут. Для истинной критики римского права, для исследования его внутреннего существа и основных начал нет у нашей юриспруденции, занимающейся им, ни субъективной способности, ни объективного научного аппарата. Свойство материала, которому посвящена вся ее деятельность, принуждает ее рассматривать его всегда в величайшей близости, можно сказать — с увеличительной лупой в руке, и этот навык до того развился упражнением, ее научный аппарат, ее лупы и микроскопы до того изощрялись, что она в самом мелком и невидимом месте пандектов или Гая некоторым образом видит обращение крови. Но хотя с одной стороны глаз изощряется этим для таких микроскопических наблюдений, зато с другой теряется его дальнозоркость, и прямо наоборот рождается отвращение к принятию отдаленных точек зрения. Разве не понятно, что тот, кто вблизи видит каждую песчинку, в более общих взглядах не замечает ничего, кроме неопределенных очертаний, мыльных пузырей, которые могут нравиться только неосновательным натурам? Предстоящая же нам задача постоянно требует действования всеобщими точками зрения, наблюдения издалека. Чтобы обсудить римское право мы не можем держаться отдельных определений его, но должны понять его в принципе и потому принуждены постоянно отвлекать. Вместо луны, если можно так выразиться, мы нуждаемся и телескопе, вместо критики, имеющей предметом форму передачи римского права, рукописи, варианты и т. д. — в критике права вообще, в учении о его общей природе. Тому, кто хочет мерить, нужен масштаб, а масштаб для обсуждения отдельного права может нам дать только всеобщее учение о природе и о форме проявления права вообще. Но как жалко обставлено это учение, как незначителен капитал идеи, воззрений и точек зрения, предлагаемый к нашим услугам для этой цели теперешней юриспруденцией. Мне в моей работе этот недостаток был в высшей степени чувствителен. Мимо скольких явлений должен был я пройти мимо, не извлекши из них никакой пользы, между тем как я наверно знал, что они обладают духовным содержанием, для отыскания которого необходимо только расширение философско-правового понимания. То, что ежедневно встречается нам в жизни, тоже случается и в науке; без мысли проходим мимо многих богатых содержащем явлений и когда потом обращаем на них внимание, то наш прежний недосмотр кажется нам непонятным — а удивление, по Платону, есть начало философии. Точно также грядущее время будет находить необъяснимым, как это наша теперешняя юриспруденция, обладая столь высоким знанием римского права, имела однако столь малый дар наблюдения для его характеристических качеств, что для нас оставалось открытым то, что потом, когда найдена для него верная точка зрения, видно близорукому глазу. При моей задаче мною часто овладевало чувство, как будто я нахожусь перед звездным небом; результаты моего наблюдения укрепляют во мне ежедневно убеждение, что здесь открывается духу исследования нескончаемое поле открытий, но при каждом шаге, который я стремлюсь сделать вперед, меня заставляет останавливаться жалкий аппарат обсерваторий, и навязывается убеждение, что он сам должен быть сперва умножен и улучшен, чтобы труд вознаградился большей добычей. В той же мере, в какой всеобщее учение о природе права подвинется вперед путем философии права и опытного сравнения и обогатится новыми идеями и точками зрения, в той же мере расширится и знание истинного существа римского права. Само учение о природе его находится теперь еще в младенческом состоянии и предстоящее сочинение рядом с своей главной задачей имеет в тоже время назначение обогатить это ученье несколькими вкладами, по поводу обсуждения отдельного права представить точки зрения, которые взяты вообще от существа права, вывести более общие истины. Их употребление для нашей специальной цели сделает неизбежным их ближайшее обоснование, но мы позволим себе выводить их лишь настолько, на сколько потребует этого наша цель.
Может показаться, что уже ближайшие параграфы противоречат этому уверению. Они должны именно определить верный метод изложения истории права, а что наша задача принадлежит к истории права, ясно потому, что невозможно обсуждать римское право, не приводя его истории. На сколько отличается наша задача от истории римского права всего лучше видно будет при обосновании метода. Я выхожу при этом обосновании из той идеи, что каждое изложение истории права должно удовлетворять обоим понятиям — и права и истории — конечно в высшей степени элементарное положение, которое, скажут, никогда не упускал из глаз ни один историк права. Но в скольких изложениях истории римского права оказывается прямо противоположное, сколько из них не содержат в действительности ни истории, ни истории права, а только соединение материала по истории права, распределенного по времени и по содержанию, инвентарий истории римского права. Последующее изложение укажет основные недостатки господствующего метода, которые так глубоко вкоренились, что недостаточно опровергнуть их фактами, но необходимо предпослать попытке, такого фактического опровержения обоснование верного по-моему мнению метода. Самое последнее было возможно только при совместном развитии последовательностей, вытекающих для историков права из обоих понятий — права и истории. Не пропущен при, этом и философский анализ обоих понятий, но наша цель позволяет нам исходить из простых, неоспоримых истин и удовольствоваться простыми результатами. Но самые простые истины, как известно, не редко забываются или не применяются; и эта старая истина оказывается верной и здесь.
МЕТОД ИЗЛОЖЕНИЯ ИСТОРИИ ПРАВА.
I. Требования, заключающиеся в природе права.
1. АНАТОМИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ правового организма. – Его составные части правовые положения, правовые понятия, правовые институты – психическая организация права. – Различие между объективным правом и субъективным его познаванием – (скрытые составные части права). – Задача науки.
III. Мы берем за точку исхода господствующее теперь понимание права, как объективного организма человеческой свободы. Теперь уже признают бесспорным, что право есть не внешнее собрание произвольных определений, которое обязано своим происхождением размышлению законодателя, но также как и язык народа, есть внутри образовавшийся и закопченный продукт истории. Человеческое намерение и расчет имеют конечно свою долю в его образовании, но они больше находят, чем творят, ибо отношения, в которых вращается жизнь человечества, не дожидаются их поощрения и направления. Потребность жизни вызвала право с его учреждениями и поддерживает его в непрерывной внешней действительности. Всякое законодательное размышление и произвол дают праву тот вид, который предназначен ему образом мысли и всей жизни народа и не могут отступить от него, не осрамивши самих себя. История образования права протекает в постоянной зависимости от характера, степени развития, материальных отношений, судеб народа и рядом с теми могущественными историческими силами, которыми направляется история права, содействие человеческого ума превращается в ничто, если он вместо орудия хочет быть творцом.
Реальное, объективное создание права, каково осуществляется в образе и движении жизни и сношении, может быть названо организмом и это-то представление права, как организма, и мы в основание всего нашего исследования. Употребляя этот образ, мы придаем праву все качества продукта природы: единство во множестве, индивидуальность, рост из себя и т. д. Это сравнение, эти названия: органический, естественно-развивающийся и т. п. сделались теперь весьма популярными, но часто они служат блестящей вывеской, под которой скрывается совершенно механический образ обхождения с делом, символом веры на словах, который излагают в первых параграфах, чтобы иметь право впоследствии отречься от него на деле.
Каждый организм может подвергнуться двойному исследованию, анатомическому и физиологическому; первое имеет своим предметом том его составные части и их отношения друг к другу, т. е. его структуру, второе его функции. Мы намерены подвергнуть право пусть и того предположения, чтобы в совокупности правовых положений, сохранившихся от периода младенчества народа, мы имели верный образ его права. Они являются ничем иным, как грубыми очерками, рассчитанными на дополнение и довершение живым воззрением на жизнь; между ними и правом, как оно фактически применяется, господствует громаднейшее различие как в количественном, так и в качественном отношениях.
Не слишком ли смело это утверждение? Почему же мы знаем, что объем и содержание права были не такими, как показывают нам сохранившиеся правовые положения? Дело очень просто. Чтобы верно изобразить предмет, потребна двойная способность — верно воспринять его и верно воспроизвести его, — т.е. дар наблюдательности и талант воспроизведения. Следовательно в применении к праву от определяющего его требуется во 1-ых подметить под пестрой оболочкой конкретных жизненных отношений, из которых он хочет вывести правило, их юридическую суть и во 2-ых умение соответственно его формулировать. Но точно также, как мы ежедневно пропускаем без внимания в окружающей нас внешней природе много явлений, полных значения, и часто только случай делает наблюдателя внимательным и приводит его к важнейшим открытиям, так точно происходит это и в нравственном мире, но только еще в большей степени, так как его можно наблюдать только духовным оком. Мы застаем определенную организацию этого мира и так привыкли к ее равномерному продолжению, что и не задаем себе вопроса, на сколько этот порядок представляется просто фактическим, случайным, и на сколько эон законен, необходим. Случай нарушения кем-нибудь этого порядка обращает на него наше внимание; мы предлагаем вопрос, а с вопросом является и ответ и знание. Т. о. может быть случаю обязана и наука о нравственном мире своими открытиями, имевшими столь важные последствия. При многих открытиях ответить на вопрос было легче, чем предложить его и часто науке, в виду множества ответов не приходившей к вопросам, должен был приходить на помощь случай и указывать на настоящие вопросы.
Медленно и с трудом прокрадывается сознание в область права и даже при высокой зрелости науки многое скрывается от его взора. Как ни велико было совершенство классических римских юристов, но все-таки и в их время были правовые положения, которые существовали, но имя не были сознаны и которые были раскрыты только усилиями нынешней юриспруденции; я называю их скрытыми (latent) правовыми положениями. Если нас спросят, как это было возможно; ведь для того, чтобы применять их, их должно было сознавать, то вместо, всякого ответа мы укажем на законы языка. Они ежедневно применяются тысячами людей, никогда ничего об них не слыхавших, и даже человек образованный не всегда сознает их вполне; где недостает сознания, там заменяет его чувство, грамматический инстинкт .

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.