Савиньи. Система современного римского права

Первый вопрос касается отношения этих преград к сознанию инициатора юридической сделки. Обычно думают о таком случае, когда инициатор знает о преграде, но это не удерживает его от того, чтобы добавить условие. А что, если он не знает о ней, т.е. заблуждается относительно особых свойств условия? Подобная ошибка едва ли может встречаться при абсолютно невозможных, а также абсолютно безнравственных условиях; при относительно невозможных, правда, она возможна, поскольку завещатель, например, может назначить наследника под условием выплаты денег определенному лицу, которое на момент составления завещания уже умерло, о чем завещатель не знает. Поставленный вопрос является спорным, но мы вынуждены считать, что в случае ошибки силу имеет то же самое, что и в случае правильного осознания, уже на том основании, что в высказанных в наших источниках права правилах говорится в целом о невозможных условиях без упоминания названного возможного отличия. К этому добавляется в качестве важной поддержки аналогия со случаем, когда не условие, а само действие, обещанное в договоре, является относительно невозможным; вследствие этого обстоятельства договор становится полностью недействительным, даже если контрагенты не знали об этой невозможности . Наконец, уже в данном параграфе будет показано, что правила для невозможных условий берут свое начало, пожалуй, как раз в случае с ошибкой.
Рассмотренные до сих пор невозможные и безнравственные условия касались только суспензивных условий – теперь же следует поговорить о применении этих правил к резолютивным условиям, однако лишь в нескольких словах, так как уже молчание наших источников права показывает, насколько маловажным является этот предмет. Да и вопрос этот можно поставить только в отношении к договорам (§ 120). Если мы будем воспринимать резолютивное условие как суспензивное для уничтожения главной сделки (§ 120, сн. 3 на с. 297), то вследствие его невозможности признается недействительным связанное с этим уничтожение. Таким образом, это выглядит так, будто договор был заключен вообще без резолютивного условия. И хотя данное положение в целом ясно, следующее ограничение едва ли вызовет возражение, ибо если речь идет о безнравственном условии, то стороны могут придать ему форму резолютивного только для того, чтобы обойти применение высказанных выше правил; тогда в каждом отдельном случае должно происходить то, что необходимо для сохранения нравственности. Стало быть, если кто-либо обещает другому сотню под суспензивным условием, что тот жестоко обойдется с третьим лицом, то этот договор ничтожен. Договору можно было бы придать такой оборот, что было обещано дарение сотни под резолютивное условие, если жестокого обращения не будет. Согласно букве только что высказанного правила, отпало бы только резолютивное условие, а сотню пришлось бы уплатить; согласно же намерению сторон, это равносильно тому, как если бы была избрана названная форма суспензивного условия: безнравственное намерение не должно вознаграждаться дарением, и поэтому, скорее, всю сделку следует считать недействительной.
Наконец, осталось дать общий ответ на самый важный вопрос для невозможных и безнравственных условий: что является основанием высказанных правил, и в особенности необычного правила, согласно которому в завещаниях обусловленное подобным образом распоряжение сохраняется как безусловное? Таким образом, что является основанием для того, чтобы подходить в этом случае к завещаниям иначе, чем к договорам?
Кажется, что ход мыслей был следующим: невозможные условия считаются как бы ненаписанными, а так как безнравственные условия для добропорядочного человека одновременно являются невозможными, к ним с юридической позиции следует подходить так же, как это ясно само собой для невозможных. Таким образом, типом, из которого должны были исходить в этих взаимосвязанных правилах, было бы условие, упомянутое в источниках права: «si digito coelum tetigerit, heres esto».
Однако согласно такому пониманию вопрос остается необъяснимым со всех сторон. Если мы сначала примем во внимание логическую суть условия, то это ведет как раз к противоположному результату, потому что результатом существования или несуществования обусловливающего факта должно быть существование или несуществование правоотношения – в этом заключается суть условия. А несуществование факта в случае невозможности столь же несомненно, как и при случайном срыве. Эта идентичность прямо признана в договорах, но почему она не признана в завещаниях? Их отличие от договоров уже Гай считал отвратительным, хотя он, будучи верным своему принципу, тем не менее принял это правило .
Если же взглянуть на вопрос больше с практической, чем со строго логической стороны, а именно согласно возможному ходу мыслей завещателя, то в самом деле можно предположить, что завещатель вообще не принимал всерьез подобное распоряжение, а просто играл словами. Такое естественное предположение действительно признано в договорах и напрашивается само собой и в завещаниях; ведь оно встречается даже один раз высказанным прямо . На этих основаниях прокулианцы действительно хотели, чтобы к завещаниям и договорам подходили одинаково (сн. 1). То же, что сабинианцы придерживались противоположной точки зрения и что Юстиниан отдал предпочтение их мнению, обычно объясняют законодательным благоприятствованием последней воле . Ниже мы увидим, в каком смысле с этим можно было бы до некоторой степени согласиться; согласно буквальному смыслу, как это обычно понимают, здесь не может быть благоприятствования, поскольку так его могли бы применить только для защиты истинной воли умершего от препятствующих законодательных форм – здесь же, кажется, реализовано нечто вопреки указанной воле.
Удовлетворительное объяснение можно дать только тогда, когда мы прямо-таки перевернем представленный выше ход мыслей, предположив, что изначально речь шла о безнравственных условиях, а после того как их признали как бы ненаписанными, такой же подход перенесли и на невозможные условия, с которыми как раз с этой целью стали отождествлять безнравственные. Если нам удастся оправдать эту дедукцию, то благодаря этому одновременно будет устранено и другое препятствие. Едва ли можно предположить, что в римских завещаниях абсолютно невозможные условия встречались достаточно часто лишь ради того, чтобы придать этому вопросу некую значимость; древние юристы приводили примеры таких завещаний скорее только для того, чтобы со всей четкостью представить это понятие. Зато случаи безнравственных условий, выражающиеся в таких разных формах, могли, по-видимому, встречаться достаточно часто; в этом случае разработка норм права имела практический интерес, а их полная разработка привела затем снова к невозможным условиям.
Итак, рассмотрим случай безнравственных условий сам по себе, вовсе не принимая во внимание еще и фикцию невозможности безнравственных действий. Первым и самым несомненным в них оказывается то, что условием нельзя руководствоваться, поскольку иначе происходило бы способствование дурному. Эту первую цель мы можем достичь двумя противоположными путями: либо уничтожив всю юридическую сделку, либо посчитав условие несуществующим, а сделку – безусловной. Юстинианово право (совпадая с сабинианцами) выбирает первый путь для договоров, второй – для завещаний, и теперь нам предстоит отыскать причины этого различия.
В договорах причина заключается в том, что отделение условия от обещания в большинстве случаев явно противоречило бы намерению сторон. Если один обещает сотню за совершение преступления и если мы попытались бы убрать из договора только это условие, то совершенно произвольно и вопреки несомненному намерению превратили бы весь договор в простое дарение. Но такой подход не только противоречил бы воле сторон, но и был бы сам по себе предосудительным, поскольку оставлял бы выгоду тому, кто все же участвовал в плохом намерении не меньше другой стороны. И даже в редких и запутанных случаях, когда стороны, возможно, могли бы заключить договор, даже опустив условие, они ничего не теряют, так как они все еще могут заключить этот безусловный договор, т.е. наверстать упущенное.
В завещаниях мы обнаруживаем обратное всему только что сказанному. Тот, кто делает завещание, несомненно намеревается распорядиться своим имуществом, и это общее намерение щедрого раздела имущества охватывает каждое назначение наследника, каждый завещательный легат. Таким образом, если мы встречаем подобное распоряжение под безнравственным условием, то весьма вероятно предположить, что он хотел в этом случае осуществить нечто дурное, хотя он назначил бы того же наследника или отказополучателя и без этого, поскольку занимался их назначением, в то время как в договоре не было иного мотива для какого-либо обещания, чем именно способствование безнравственному поступку . Правда, вызывает сомнение, замышлял ли завещатель это или же он, напротив, отказался бы от всего этого легата, если бы дурное намерение не было недостижимо; именно для подобных сомнительных случаев существует правило, согласно которому последнюю волю необходимо сохранять в силе , и в этом ограниченном смысле можно было бы согласиться с благоприятствованием завещаниям; на самом же деле в этом нет никакого благоприятствования, поскольку для договоров действительно такое же общее правило толкования . Даже если мы в отдельных случаях ошибаемся из-за названного предположения, то по крайней мере, как в договорах, выгоду не получает недостойный, поскольку наследник или отказополучатель невиновны в том, что установлено безнравственное условие, а умерший из-за своего дурного намерения сам виноват в том, что его отчасти неправильно понимают в этой части его волеизъявления. Если же мы не ошибаемся при таком предположении, то в данном подходе одновременно заключается единственно возможное средство сохранения в силе истинной воли, так как в этом случае умерший уже не в состоянии наверстать упущенное, что еще можно сделать в договорах.
И вот так вопрос был решен по безнравственным условиям, в дальнейшем вернулись к невозможным условиям, которые на самом деле имеют отдаленное сходство с названными. Однако высказанные рассуждения не подходили к абсолютно невозможным или непосильным условиям, но они в целом, как было замечено выше, являются настолько редкими и незначительными, что не могут претендовать на особую заботу со стороны норм права. По-другому дело обстоит с относительно невозможными. Если завещатель знает о невозможности, тогда эти условия, разумеется, занимают такое же положение, как и абсолютно невозможные, поскольку игра завещателя пустыми словами в таком серьезном деле всегда будет свидетельствовать о его особой прихоти. Но это не относится к случаю, когда он не знает о ней, например к такому условию: я назначаю Гая наследником, если он предварительно построит жилище Зею (при условии что на момент составления завещания Зей уже умер, о чем не знал завещатель). К этому случаю также применимо большинство из оснований, высказанных для безнравственных условий, и даже в еще большей степени, потому что здесь с большой вероятностью можно предположить, что завещатель хотел достичь две независимые друг от друга цели: Гай должен стать наследником, а Зей – получить жилище за счет Гая. Эту последнюю цель он мог достичь разными путями, проще всего – в форме отказа. Он выбрал форму условия, которая, разумеется, могла подействовать быстрее и надежнее всего, но из этого не следует даже вероятность того, что если достижение второй цели станет невозможным, то в силу этого придется отказаться и от первой.
Когда благодаря таким соображениям пришли к тому, что к относительно невозможным и безнравственным условиям в завещаниях стали подходить по общему правилу, а именно совершенно иначе, чем в договорах, то включение в данное правило (практически маловажных) абсолютно невозможных и непосильных условий напрашивалось само собой. Благодаря этому получили преимущество простой формулы, все учение получило, так сказать, более широкую базу, а судьба некоторых, редко встречающихся удивительных причуд некоторых завещателей при этом не могла вызывать особых сомнений.
Предпринятую здесь попытку объяснения римского подхода к невозможным условиям в завещаниях можно подкрепить следующими рассуждениями.
1. Если срывается условие, ориентированное высказыванием на прошедшее или настоящее время, то оно не считается как бы ненаписанным, подобно невозможному, зато все распоряжение становится недействительным (§ 121, сн. 5 на с. 302). Тем не менее этот случай в своей нынешней определенности полностью совпадает со случаем невозможного условия, так что это вообще не может быть основанием для особого подхода. Зато здесь отсутствует доказанное выше внутреннее сходство с невозможными и безнравственными условиями, и только в этом поэтому можно усматривать причину указанного необычного подхода.
2. Юстиниан, как правило, разрешал legatum poenae nomine и только в виде исключения объявлял его недействительным, когда в результате угрозы такого наследника могли заставить совершить невозможное или безнравственное действие (§ 122, сн. 1 и 2 на с. 309). Собственно говоря, несовершение требуемого невозможного действия является чем-то просто необходимым, и поэтому можно было ожидать, что завещательный отказ считался бы безусловным (§ 121, сн. 3 на с. 300). Но так как здесь нравственная цель при требовании безнравственного действия делала необходимым противоположный подход (§ 122), это повлекло за собой, в свою очередь, аналогичный подход к требованию невозможного действия.
3. Кроме невозможных условий, встречаются также невозможные сроки (dies impossibilis). В определенности несуществования одни полностью совпадают с другими, так что можно было бы ожидать, что подобное хронологическое приурочение будет считаться как бы ненаписанным, а само распоряжение, стало быть, будет сохраняться в силе. Но в этом случае встречается как раз противоположное: невозможный срок считается признаком того, что все распоряжение было задумано несерьезно, вследствие чего оно аннулируется . Эта кажущаяся непоследовательность объясняется тем, что между невозможным сроком и безнравственным условием нет никакой взаимосвязи, так что здесь нет никаких оснований для отклонения от самого естественного и самого простого подхода. Если бы простое благоприятствование последней воле было тем основанием, на котором невозможное условие считают как бы ненаписанным, то оно же должно было бы устранять невозможную dies как якобы ненаписанную.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

В заключение следует сказать еще о принципах, которые в новых законодательствах высказаны о невозможных и безнравственных условиях, добавленных к завещаниям.
Французский свод законов полностью следует за римским правом. Невозможные и безнравственные условия считаются как бы ненаписанными; это распространяется даже на дарения, которые в этом своде законов в целом сильно уподоблены завещаниям .
Прусское право выбирает компромиссное решение: невозможное условие делает само завещательное распоряжение недействительным ; безнравственное, напротив, считается как бы ненаписанным .
Австрийский свод законов, наконец, полностью возвращается к воззрениям прокулианцев. Назначения наследников и отказы становятся полностью недействительными из-за невозможных или безнравственных условий .

§ 125. III. Волеизъявления. Установление срока

Второй вид самоограничения, которое может встретиться в волеизъявлении (§ 114), заключается в установлении срока (dies), т.е. в определении ограничения временем действенности правоотношения.
Это ограничение временем, аналогично условиям, может ориентироваться либо на возникновение, либо на прекращение правоотношения. В первом случае это отношение называют данным in diem или ex die , во втором – ad diem . Мы можем назвать первое сроком возникновения, а второе – сроком прекращения правоотношения. Поговорим сначала о сроке возникновения.
Любое установление срока может относиться исключительно к будущему, так как мы можем принять меры только в отношении наших действий в будущем. Само же будущее время может быть определено либо путем связи с отдельным моментом в общей, неизменно установленной временной последовательности (календарный день) , либо относительно, путем связи с будущим событием, которое обязательно придется на определенный момент указанной последовательности. Условие также всегда связано с будущим событием (§ 116), а календарный день можно, наоборот, воспринять как событие, а именно как наступление именно этого определенного дня, так что, таким образом, оба вида ограничивающих дополнительных определений часто кажутся сливающимися. Но так как для времени и для условия сформулированы совершенно разные правила, то прежде всего необходимо провести четкую границу между ними. Мы вообще не можем брать за основу выражения, используемые в юридических сделках, потому что в них, несмотря на то что каждое из этих дополнительных определений выражается по-своему особо, часто господствует беспорядочное чередование . Истинную же границу следует определить так: условие связано с неизвестным событием (§ 116), а установление срока – с известным. Ибо любой будущий календарный день известен и без того, но в не меньшей степени известны и некоторые события, главным образом смерть для каждого человека. Стало быть, если возникновение правоотношения определяется временем смерти управомоченного, или обязанного, или третьего лица (cum morietur), то это в целом ввиду уверенности в этой смерти следует считать не условием, а dies; существует даже особое правило, что под этим всегда следует понимать последнее мгновение жизни или время непосредственно перед смертью . Этому относительному способу определения времени присущ, однако, и неопределенный элемент – отношение события к постоянной общей временной последовательности, которое авторы нового времени называют quaestio quando. Тем не менее оно (согласно своему понятию) решительно противоположно условиям.
Зато любое неопределенное событие уже согласно своему понятию является подлинным, настоящим условием, даже если ему в результате используемых при этом выражений будет присуща обманчивая видимость определения срока. Тот, например, кто обещает дать нечто «в день своего бракосочетания», обещает, собственно говоря, под условием, что он вступит в брак, и это приобретает видимость dies благодаря изложению словами. При этом, однако, может встречаться еще особый случай, когда с условием будет связан календарный день. Допустим, что некто родился 1 марта 1825 г. и ему обещают нечто «в день его совершеннолетия»; тогда это равносильно «первого марта 1850 г., при условии что тогда он будет еще жив» .
Из всего этого для дополнений к сделкам, выраженным как установление срока, следуют четыре возможные комбинации, которые авторы нового времени обычно выражают следующим образом:
dies certus – для quaestio an, certus – для quando;
dies certus – для quaestio an, incertus – для quando;
dies incertus – для quaestio an, certus – для quando;
dies incertus – для quaestio an, incertus – для quando.
Название для первого и четвертого случаев не вызывает сомнений; второй и третий, напротив, вследствие их смешанного характера могли называть то « certus», то «incertus dies», и все же кажется, что древние юристы использовали здесь преимущественно это последнее выражение, а под «certus dies» в большинстве случаев понимали календарный день (сн. 3 и § 126, сн. 1 и 3 на с. 330 и 2 на с. 331).
Итак, третий и четвертый случаи, как уже было замечено, вовсе не относятся к установлению срока из-за неопределенности события; они являются подлинными условиями, которым в крайнем случае присуща только видимость dies в результате неточного выражения. В частности, для четвертого случая это признано без исключений . Для третьего случая, правда, действительно это же правило, так что, например, отказ, назначенный на достижение половой зрелости или совершеннолетия третьим лицом, следует считать условным . Однако существуют естественные исключения из этого правила, когда именно из обстоятельств уверенно следует, что инициатор указал это дополнительное условие исключительно вследствие заботы об управомоченном лице, т.е. ради его выгоды, а не для ограничения его прав; тогда правоотношение считается безусловным, т.е. указанное дополнительное условие трактуется как календарный день, который назван лишь опосредованно, а именно путем связи с событием, которое, правда, согласно своему характеру может и вовсе не произойти . Таким образом, здесь действует в виде исключения элемент определенности, содержащийся в названном третьем случае, но не так, будто не заметили или неверно истолковали закономерный характер этого случая, а вследствие оправданной обстоятельствами интерпретации истинной воли, которая должна господствовать повсюду (§ 118, сн. 2 на с. 286). Только в одном случае силу имеет это же исключение даже без подобного индивидуального основания отличной интерпретации, а именно при завещательном освобождении (§ 119, сн. 4 на с. 291); в этом случае исключение основывается на одном из многих, совершенно позитивных благоприятствований освобождению.
Покончив с этими случаями, в которых содержится суть условия и которым присуща лишь видимость dies, осталось еще подробно рассмотреть два случая истинного dies: ограничение правоотношения во времени посредством календарного дня и посредством определенного, т.е. когда-либо обязательно наступающего, события.

§ 126. III. Волеизъявления. Установление срока
(продолжение)

I. Ограничение правоотношения календарным днем, начиная с которого оно должно возникнуть, означает, что само право приобретается немедленно, а его осуществление откладывается до указанного дня. Если мы взглянем на отношение подобного положения к сознанию управомоченного, то не обнаружим там ничего неясного. Он знает не только о существовании права, но и совершенно точно его объем и стоимость. Путем исчисления дисконтной суммы можно даже определить нынешнюю стоимость и даже получить блага в настоящее время путем продажи на эту определенную сумму. Поэтому уверенность, заключающаяся в этом положении, не исключается даже столь отдаленным временем, до которого сам управомоченный едва ли сможет дожить , потому что это обстоятельство не мешает ему включать подобное право во все его калькуляции и распоряжения на будущее.
Осталось лишь применить этот принцип к самым важным отдельным правоотношениям, в которых может встречаться календарный день.
A. При назначении наследника подобное ограничение не может
быть реализовано, потому что после смерти недопустимы ни время без
представительства умершего, ни изменение законодательного и завещательного порядка наследования. Поэтому подобное ограничение
считается здесь как бы ненаписанным, а право наследования действительно с момента смерти . Это кажется странным, так как более
неопределенное условие допускается как действенное ограничение.
Но при этом все уравновешивается благодаря тому, что выполненное
условие относится к моменту смерти (§ 120), и если бы мы попытались применить это и здесь, то это дало бы точно такой же результат,
который сейчас достигается благодаря тому, что dies считается как бы
ненаписанным.
B. В отказах календарный день реализуется без всяких опасений,
так что право на отказ приобретается с момента смерти (dies cedit)
и лишь пользование остается отложенным (dies venit). Строго индивидуальный характер всего правопреемства, обусловленного смертью
(§ 118), не мешает этому, так как отказополучатель, даже если он сам
не доживает до пользования им, может все же уверенно включать его
в свои распоряжения.
C. Еще меньше сомнений вызывает полная действительность календарного дня в договорах.
II. Ограничению временем наступления определенного события, т.е. такого, которое когда-нибудь обязательно должно будет случиться, присуще иное отношение к сознанию управомоченного лица, поскольку он вовсе не знает нынешнюю стоимость и объем права, так что не может уверенно включать его в свои распоряжения на будущее. Этот неопределенный элемент дополнительного условия в завещаниях считается решающим вследствие всецело индивидуального характера правопреемства (§ 118) и превращает dies в условие, а именно в условие доживания до подобного дня ; в договорах, в которых этот индивидуальный характер права не допускается, преобладает определенный элемент, дополнительное условие реализуется чисто как dies (чем оно действительно является согласно своему понятию), и договор является безусловным.
A. Таким образом, при назначении наследника подобное установление срока превращается в условие «если назначенный наследник
доживет до наступления события» .
B. Отказ, установленный таким же образом, трактуется, как правило, так же. Он обусловлен, следовательно, тем, что легатарий доживает
до события, а если он умрет раньше, то из него к его наследникам ничего
не перейдет . Только в одном случае, когда событие является таким, что
отказополучатель обязательно должен дожить до него, дело обстоит
по-другому. Это касается отказа на время смерти отказополучателя
(cum ipse morietur), потому что под этим подразумевается время непосредственно перед смертью (§ 125), до которого точно доживает любой
человек. Поэтому подобный отказ является purum, а право на него приобретается со смертью завещателя без права отзыва . Даже если попытаться посчитать это условием, то результат будет таким же, поскольку
условие будет необходимым, наряду с чем отказ останется безусловным
(§ 121, сн. 3 на с. 300). И это не просто хитроумие – этому присущ хороший практический смысл, так как отказополучатель, даже если он сам
не сможет воспользоваться благами подобного отказа, сможет уверенно
включить его в свои особо важные распоряжения для своих наследников.
С. Договор, несмотря на такое дополнительное условие, является безусловным, а ограничение воспринимается только как dies. В данном случае неопределенность нынешней стоимости юридического действия не представляет собой помеху, так как она встречается в каждой рискованной сделке и поэтому необязательно должна быть условной. Практическое влияние указанного правила проявляется в condictio indebiti. Здесь в целом действует принцип, согласно которому ориентированный на некий календарный день долг, если его уплатят до этого дня, нельзя требовать обратно, зато, пожалуй, можно требовать вернуть условный долг, уплаченный до выполнения условия . Долгу, ориентированному на определенное событие, присущ характер долга, ориентированного на календарный день, а не условного долга, стало быть, его нельзя потребовать вернуть, даже если уплата произведена до наступления события .
Если соблюдение начального срока невозможно, то такой случай трактуется естественным образом, без позитивной модификации. Правоотношение остается без начала, т.е. оно не возникает вовсе, и это действительно не только для договоров, но и для завещаний. Этим, стало быть, установление срока отличается от условия, а причина такого различия была уже показана выше (§ 124). Итак, невозможность может быть обоснована характером действия, от которого зависит правоотношение, например, если кто-либо обещает прибыть в Александрию непосредственно перед своей смертью (cum morietur) . Далее, она может быть обоснована свойствами самого правоотношения, и сюда относятся следующие случаи. Если узуфрукт дается на время непосредственно перед смертью фруктуария, то это невозможно, потому что в следующее мгновение он должен прекратиться, т.е. им никогда не смогут воспользоваться . Так же обстояло дело, когда рабу в завещании давали свободу на момент его смерти или в такое отдаленное время, что он вообще не мог дожить до него , потому что свобода имеет ценность только в том случае, если сам раб пользуется ею, в то время как деньги или денежная стоимость могли достаться и наследникам, и поэтому они могли действительно даваться под такой срок. Наконец, сюда следует отнести древний запрет заключения стипуляций с привязкой к post mortem кредитора или должника , равным образом дачи отказов post mortem наследника ; Юстиниан отменил эти ограничения .
Безнравственное установление срока не может встречаться, так как любая безнравственность предполагает свободные действия, которые всегда неизвестны до момента их совершения, в то время как истинное установление срока может основываться только на определенных событиях.

§ 127. III. Волеизъявления. Установление срока
(продолжение)

Осталось поговорить о сроке прекращения (ad diem); на него весьма сильно похоже резолютивное условие, и поскольку здесь будут подведены итоги по обоим институтам права, становится возможным удовлетворительно наверстать для резолютивных условий все то, что выше (§ 120) осталось незатронутым. Оба будут рассмотрены теперь в применении к самым важным правоотношениям.
A. Назначение наследника не может быть ограничено ни резолютивным условием, ни сроком прекращения, т.е. любое дополнительное
условие подобного вида считается как бы ненаписанным (§ 126, сн. 2
на с. 329). Причина этого заключается в том, что однажды приобретенное право наследования вовсе не может прекратиться снова .
Однако практическая важность этого положения сильно уменьшилась
вследствие введения фидеикомиссов, поскольку теперь завещатель
мог достичь свою цель по большей части посредством обязывания
назначенного наследника под суспензивным условием или через определенное время выдать наследство наследнику по закону.
B. Согласно древнему праву в отказах также невозможно было добиться прекращения права резолютивным условием или установлением срока, и это положение могли применять двумя способами.
1. Если в течение определенного времени отказополучатель не предъявлял иск (о damnationis legatum), то тем не менее обязанность наследника не должна была утрачивать силу (как следствие своего рода давности) . Но уже в эпоху классических юристов иску противопоставляли doli exceptio, как это прямо подтверждается для стипуляции (сн. 4 на с. 334).

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.