Савиньи. О призвании нашего времени к законод-ву и юриспр-ции

Если мы обобщим то, что здесь было сказано об условиях создания отличного свода законов, то станет ясно, что только в немногие эпохи будет присутствовать способность к этому. У молодых народов, правда, встречается самое определенное восприятие своего права, но судебникам недостает языка и искусства логики, а самое лучшее они обычно не могут высказать, так что часто они не дают никакой индивидуальной картины, в то время как их материал является в высшей степени индивидуальным. Примерами являются уже называвшиеся законы Средних веков, а если бы у нас были все Законы двенадцати таблиц, то мы, возможно, лишь в незначительной степени испытывали бы нечто подобное. Во времена упадка, напротив, обычно недостает всего: и знания материала, и языка. Таким образом, остается только промежуточное время – такое, которое может считаться пиком образованности именно в отношении права, хотя и необязательно в других отношениях. Однако само по себе подобное время не испытывает потребности в своде законов; оно могло бы в крайнем случае произвести организационные работы для последующих худших времен, словно «делая запасы на зиму». Но к подобной заботе о детях и внуках редко склонна какая-либо эпоха.

IV.
Римское право

Эти общие взгляды на возникновение права и на своды законов станут более ясными и более убедительными благодаря их применению к Римскому праву и праву Германии.
Защитники Римского права нередко придавали ему значение из-за того, что в нем в превосходной чистоте содержатся вечные правила справедливости, а оттого его следовало бы считать, так сказать, утвержденным естественным правом. Если осведомиться поточнее, то от большей части, правда, приходится вновь отказываться как от ограниченного и хитроумно-каверзного, а восхищение обычно вызывает теория контрактов; если вычесть отсюда стипуляции и некоторые другие поверья, то в остальном, говорят, справедливость этого права безгранична, его даже можно назвать l’expression des sentimens mis par Dieu même dans le coeur des hommes [«выражением чувств, которые сам Бог вложил в сердца людей»] . Но именно этому оставшемуся материалу Римского права, который выдают за его истинное совершенство, присущ настолько общий характер, что обычно это можно было бы заметить безо всякого юридического образования, обладая здравым умом, а ради такой легковесной выгоды не стоит звать на помощь законы и юристов, от которых нас отделяют две тысячи лет. Мы попытаемся рассмотреть более внимательно то своеобразное, что есть в Римском праве. То, что оно имеет иное значение, чем то, на которое здесь было указано, можно заранее предположить уже по той причине, что оно является единственным правом великого, долго существовавшего народа, которому присуще национальное, спокойное развитие и которое вместе с тем с большой любовью развивалось во все периоды жизни этого народа.
Если мы рассмотрим сначала сборники права Юстиниана, т.е. ту форму, в которой Римское право пришло в новые государства Европы, то в них нельзя не заметить время упадка. Сердцевиной этих сборников права является компиляция рукописей классической эпохи, которая утрачена и ныне недосягаема, и сам Юстиниан не делает тайны из этого. Таким образом, эта классическая эпоха, эпоха Папиниана и Ульпиана, является тем, на что мы устремим наши взоры и попытаемся сделать набросок метода этих юристов.
Выше было показано, что в нашей науке всякий успех основывается на владении основными принципами, и как раз это владение является тем, что обосновывает величие римских юристов. Понятия и положения их науки не кажутся им вызванными к жизни их произволом, это истинные сущности, существование и генеалогия которых им стала известна благодаря длительному и доверительному обращению с ними. Именно поэтому весь их метод обладает такой надежностью, которая обычно встречается только в математике, и поэтому можно сказать без преувеличения, что они производят математические операции со своими понятиями. Однако этот метод ни в коем случае не является исключительной собственностью одного или нескольких великих авторов, напротив, он является общим достоянием, и хотя мера удачного применения распределялась между ними по-разному, однако повсюду метод был одним и тем же. Даже если бы у нас были их полные рукописи, то мы нашли бы в них намного меньше индивидуального, нежели в какой-либо иной литературе; все они работали в известной степени над одним и тем же большим научным трудом, и поэтому нельзя полностью отвергать ту идею, которая положена в основу компиляции Пандект. То, насколько глубокой у римских юристов была эта общность научного владения, проявляется также и в том, что они придавали небольшое значение внешним средствам этой общности; так, например, их определения по большей части весьма несовершенны, но от этого никак не страдает точность и надежность понятий. Зато в их распоряжении есть намного более важное, более непроизвольное средство – меткий профессиональный язык, который настолько совпадает с наукой, что кажется, что оба составляют неразделимое целое. А с такими достоинствами могла бы хорошо ужиться, пожалуй, резкая однобокость. Ибо право не существует само для себя, его сутью, напротив, является жизнь самих людей, рассматриваемая с особой стороны. Если же наука права оторвется от этого своего объекта, то научная деятельность сможет пойти дальше по своему однобокому пути, которую не будет сопровождать соответствующее представление о самих правоотношениях; тогда наука сможет достичь высокой степени формального развития, и все же ей будет недоставать всякой непосредственной реальности. Но именно с этой стороны метод римских юристов представляется самым совершенным. Если им необходимо принять решение по судебному делу, то они исходят из живого представления такового, и мы видим шаг за шагом возникновение и изменение всего отношения. Так, будто бы этот случай являлся началом всей науки, которую необходимо придумать исходя из этого. Таким образом, для них теория и практика, собственно говоря, вовсе не являются чем-то разным, их теория проработана вплоть до самого непосредственного применения, а их практика всегда облагораживается научной трактовкой. В каждом принципе они одновременно усматривают случай применения, в каждом судебном деле одновременно и правило, которое определяет его, и нельзя не заметить их мастерства в той легкости, с которой они переходят от общего к частному и от частного к общему. И в этом методе нахождения права и указания на него заключается их своеобразная ценность, и они тем отличаются от германских шеффенов, что их искусство одновременно развилось в научное познание и изложение, тем не менее не утрачивая при этом наглядность и выразительность, что обычно было присуще ранним эпохам.
Это высокое развитие правовой науки у римлян в начале III в. христианского летоисчисления является чем-то настолько примечательным, что нам следует принять во внимание и их историю. Было бы большой ошибкой, если бы это пытались считать чистым изобретением очень благоприятной эпохи без связи с предшествующими эпохами. Напротив, юристам того времени был уже дан материал их науки, по большей части еще из эпохи свободной Республики. Но не только этот материал, но и тот достойный восхищения метод уходил своими корнями во времена свободы. Ибо тем, что сделало Рим великим, был активный, живой, политический смысл, которым этот народ был готов всегда обновлять формы своего государственного устройства таким образом, чтобы новое служило только для развития старого – это правильная симметрия между настойчивыми и движущими силами. Этот дух действовал как в государственном устройстве, так и в гражданском праве, но в первом он угас еще до падения республики, тогда как во втором он мог действовать еще в течение столетий, потому что здесь действовали не те же причины разложения, как в государственном устройстве. Стало быть, и в гражданском праве обнаруживался общий римский характер – держаться всего традиционного, не связывая себя им, если оно больше не отвечало новому, господствующему в народе взгляду. Поэтому в истории римского права вплоть до классической эпохи повсюду обнаруживается постепенное, совершенно органичное развитие. Если возникает новая правовая форма, то она связывается непосредственно со старой, существующей, обеспечивая ей тем самым определенность и дальнейшее развитие. Этим является понятие фикции, чрезвычайно важное для развития римского права и часто высмеиваемое и недооцениваемое авторами нового времени; это bonorum possessio наряду с hereditas, publiciana actio наряду с rei vindicatio, actiones utiles наряду с directae. И благодаря тому, что подобным образом юридическое мышление непрерывно и без помех извне или перерывов прогрессировало от самого простого к самому разнообразному, римские юристы могли и в последующие времена полностью владеть своим материалом, чем мы в них восхищаемся. Если мы отмечали выше, что правоведение в классическую эпоху было общим достоянием юристов, то теперь мы осознаем аналогичную общность между разными эпохами, а юридическую гениальность, которая определяла превосходство Римского права, мы вынуждены приписать не какой-то одной эпохе, а всей нации вообще. Если же мы взглянем на развитие литературы, благодаря которой Римскому праву могло быть обеспечено постоянное влияние на другие народы и эпохи, то мы вынуждены признать эпоху Папиниана и Ульпиана самой главной, а если бы у нас имелись юридические книги эпохи Цицерона или Августа, то мы вряд ли бы не заметили их несовершенство наряду с несовершенством их эпохи, насколько бы важными они ни были для нашего познания.
Из этого изложения становится само собой понятным, что Римское право развивалось почти полностью изнутри, как обычное право, а более подробная его история учит тому, насколько незначительным в целом было влияние непосредственно законов, пока право осталось живым. История римского права весьма поучительна также и в отношении того, что выше было сказано о необходимости свода законов. До тех пор пока право находилось в живом развитии, никакой свод законов не считался нужным, и даже тогда, когда условия для этого были самыми благоприятными. Ведь в эпоху классических юристов издание превосходного свода законов не составило бы труда. Да к тому же три известных юриста: Папиниан, Ульпиан и Павел – были praefecti praetorio; конечно, у них не было недостатка ни в интересе к праву, ни во власти, чтобы распорядиться об издании свода законов, если бы они посчитали, что это хорошо или необходимо, тем не менее мы не видим и следа от подобной попытки. Но когда ранее Цезарь, чувствуя свою силу и низость своей эпохи, попытался придать силу только своей воле в Риме, то он, как сообщают источники, также размышлял над сводом законов в нашем смысле . А когда в VI в. замерла вся духовная жизнь, то были собраны все остатки лучших времен, чтобы удовлетворить потребность момента. Так, в очень короткий промежуток времени возникли разные римские своды законов: эдикт Теодориха, вестготский Бревиарий, так называемый Папиан, и сборники права Юстиниана. Едва ли сохранились бы книги о Римском праве, если бы не было этих сводов законов, и едва ли Римское право проникло бы в Новую Европу, если бы среди этих сводов законов не было сборников Юстиниана – только в них заметен дух Римского права. Идея же об этих сводах законов явно возникла только вследствие полного упадка права. Мнения о материальной ценности римского права могут быть очень разными, однако по поводу представленного здесь мастерства в юридическом методе все, несомненно, кто в этом имеет право голоса, будут придерживаться единого мнения. А подобное право голоса может, очевидно, полагаться только тем, кто непредвзято и с пониманием читает источники Римского права. Те же, кто знает о нем просто из кратких курсов или лекций, т.е. со слов, даже если бы они и справлялись по отдельным книгам, содержащим доказательства, не имеют право голоса; для них возможно всякое мнение, помимо прочего, и мнение одного превосходного французского оратора. Тот утверждает, что Римское право в эпоху древних юристов состояло из бесчисленного множества отдельных решений и правил, которые нельзя было бы охватить в течение жизни человека; при Юстиниане же «la législation romaine sortit du chaos» [«римское законодательство выросло из хаоса»], и его труд был менее всего несовершенным, пока не появился полностью совершенный Code Napoleon .

V.
Гражданское право в Германии

Вплоть до самого последнего времени во всей Германии практиковалось однообразное гражданское право, называвшееся Общим правом, более или менее модифицированное правами земель, но не лишенное силы ни в одной из своих частей. Основным источником этого общего права являлись сборники права Юстиниана, простое применение которых в Германии уже само собой вызвало важные модификации. Издавна научная деятельность немецких юристов по большей части была посвящена этому общему праву. И также издавна высказывались горькие жалобы именно по поводу этого чуждого элемента нашего права. Римское право, говорили, лишило нас нашей национальности, и лишь исключительное занятие им нашими юристами препятствовало тому, чтобы отечественное право достигло такого же самостоятельного и научного развития. Жалобы подобного рода уже оттого пусты и необоснованны, что они считают случайным и произвольным то, что без внутренней необходимости никогда не случилось бы или никогда не стало бы постоянным. К тому же завершенное национальное развитие, как у древних народов, не находится на том пути, который природа указала новым народам; как их религия не является собственностью народов, так и их литература несвободна от самых сильных влияний извне, а чуждое и общее гражданское право не кажется им неестественным. Ведь это влияние на образование и литературу было не просто вообще чужеземным, а по большей части римским, таким же римским, как названное влияние на наше право. Но в этом случае в основе указанного мнения лежит еще и особое заблуждение. Ибо и без вмешательства Римского права спокойное развитие немецкого права все же было бы невозможным, так как отсутствовали все те условия, которые столь сильно благоприятствовали гражданскому праву в Риме. К ним относилась прежде всего устойчивая локализация, так как Рим, изначально само государство, оставался центром государства до падения Западной империи, в то время как германские племена переселялись, подчиняли себе и сами подчинялись, так что право было распределено между всеми, но нигде не было устойчивой локализации, тем более единственного центра. Далее, уже довольно рано германские племена узнали такие радикальные революции, которых не знает вся римская история. Ибо даже изменения конституции при Августе и при Константине не сказались непосредственно на гражданском праве и даже не затронули основные понятия публичного права, как, например, понятие гражданина. В Германии, напротив, когда полностью сформировалась ленная система, от прежней нации, собственно говоря, ничего не осталось: все вплоть до форм и названий было изменено в корне, и это полное изменение было уже завершено, когда начало проникать Римское право.
В предыдущем разделе было показано, насколько важно Римское право как образец юридического метода; для Германии же оно имеет также и большое историческое значение благодаря его отношению к общему праву. Совершенно неправильно, если бы мы попытались эту историческую важность Римского права ограничить только теми случаями, которые разрешаются непосредственно с помощью него. Не только в самих законах земель многое является просто Римским правом, понимаемым только в его первоначальном римском контексте, но и там, где намеренно отступали от его положений, оно часто определяло направление и взгляд нововводимого права, так что ту задачу, которую должно было разрешать это новое право, вообще нельзя понять без Римского права. Эту историческую важность вместе с римским правом разделяет и германское право, которое повсюду сохранилось в законах земель, так что без сведения их к общему источнику они будут оставаться непонятными.
Самые большие жалобы высказывались в отношении того не менее запутанного состояния источников права в Германии, которое вытекало из связи общего права, сложного самого по себе, с законами земель. Те жалобы, которые касаются изучения, будут рассмотрены ниже, но некоторые из них касаются самого правосудия.
Во-первых, говорят, это является причиной чрезмерной продолжительности процессов во многих германских землях. Никто не будет отрицать сам этот недостаток или объявлять его неважным, однако в подобных землях судьям действительно оказывают слишком много чести, когда полагают, что так много времени уходит на педантичное размышление над сложной теорией. Помочь понять эту теорию сможет первый попавшийся краткий курс или справочник, имеющийся под рукой, – помочь, возможно, плохо, но, несомненно, с не большей затратой времени, чем требуется на самый превосходный свод законов. Указанный недостаток возникает преимущественно вследствие ужасных процессуальных форм во многих землях, а реформа таковых относится к самым неотложным потребностям – в этом невиновны источники гражданского права. То, что дело обстоит так, признает каждый беспристрастный наблюдатель, внимательно прочитавший судебные дела. Да и опыт отдельных земель подтверждает это; так, например, в земле Гессен правосудие с давних пор осуществляется быстро и хорошо, хотя именно там отношение между общим правом и правом земли было точно таким же, как в тех землях, в которых процессы длились бесконечно.
Во-вторых, высказываются жалобы по поводу большого различия между законами земель, и эта жалоба затрагивает больше, чем просто отношение между различными немецкими землями, так как часто даже в одной и той же земле провинции и города имеют в свою очередь отдельное право. Часто говорилось о том, что из-за такого различия страдает само правосудие и затрудняется оборот, однако опыт не подтверждает это, а истинной причиной этого является, очевидно, нечто иное. Она заключается в неописуемой власти, которой столь долго в Европе пользуется чистая идея однообразия во всех отношениях, – власти, от злоупотребления которой предупреждал еще Монтескьё . Пожалуй, нам стоит рассмотреть подробнее это однообразие в указанном особом применении. Самым главным, что говорят в пользу однообразия права, является следующее: благодаря нему возрастает любовь к общему отечеству, а вследствие разнообразия местных прав она ослабевает. Если это условие правильно, то тогда любой благонамеренный немец пожелает, чтобы Германия во всех своих частях могла пользоваться одинаковым правом. Итак, именно это условие становится предметом нашего исследования.
В любом органическом существе, следовательно, также и в государстве, его здоровье основывается на том, что и целое, и каждая его часть находятся в равновесии, что на долю каждого приходится его право. То, что гражданин, город, провинция забывают о государстве, которому они принадлежат, является весьма распространенным явлением, и любой признает такое состояние неестественным и нездоровым. И точно так же живая любовь к Целому может вытекать только из живого участия во всех отдельных отношениях, и только тот, кто хорошо управляет своим хозяйством, может быть примерным гражданином. Поэтому заблуждаются, когда полагают, что Всеобщее станет жизнеспособным благодаря уничтожению всех индивидуальных отношений. Если бы в каждом сословии, в каждом городе, даже в каждом селе могло возникнуть присущее им чувство собственного достоинства, то из этой возвышенной и размножившейся индивидуальной жизни и Целое приобрело бы новую силу. Поэтому когда речь идет о влиянии гражданского права на любовь к отечеству, то именно особое право отдельных провинций и городов нельзя считать вредным. В этом отношении гражданское право заслуживает похвалу, если оно затрагивает или может затронуть чувства и сознание народа; укора, если оно остается чем-то чужеродным, произвольно возникшим, оставляющим народ безучастным. Первое будет случаться легче и чаще в особых правах в отдельных местностях, хотя, разумеется, не каждое городское право будет чем-то истинно народным. Ведь для этой политической цели ни одно из состояний гражданского права не кажется более благоприятным, чем то, которое ранее было общим для Германии: большое разнообразие и своеобразие в частном, зато основой повсюду было общее право, которое всегда напоминало всем германским племенам об их неразрывном единстве. Самым же пагубным в этой точке зрения является легкое и произвольное изменение гражданского права, и если даже благодаря этому обеспечивались бы простота и удобство, то эта выгода не могла бы сравниться с названным политическим вредом. То, что явилось делом рук человеческих и произошло у нас на глазах, народ в душе своей всегда будет отличать от того, что возникло не так явно и не так ощутимо, а когда мы в нашем похвальном усердии будем бранить это отличие как слепое предубеждение, то нам не следует забывать о том, что любая вера и любое ощущение того, что не подобно нам, а выше нас, основывается на аналогичном образе мыслей. Подобная схожесть могла бы, пожалуй, вызвать у нас сомнения в неприятии указанного отличия .

VI.
Наше призвание к законодательству

В предыдущем разделе говорилось об основаниях, которыми обычно обосновывают необходимость в своде законов для Германии; теперь нам следует исследовать способность к такой работе. Если таковая будет отсутствовать, то тогда свод законов обязательно ухудшил бы наше состояние, которое мы пытаемся улучшить.
Бако требовал, чтобы время, в которое будет создаваться свод законов, превосходило по благоразумию предшествующие времена, неизбежным следствием чего является то, что некоторым эпохам, которые в ином отношении считались бы образованными, следует отказать именно в этой способности. Особенно противники римского права нередко возмущались подобными воззрениями в самое последнее время; ведь разум, говорят они, присущ всем народам и во все времена, а так как мы можем, кроме того, использовать опыт предшествующих эпох, то все, что мы сделаем, непременно должно быть лучше всего предшествующего. Но именно это мнение, что каждая эпоха имеет призвание ко всему, является самым пагубным предубеждением. В изящных искусствах мы вынуждены, очевидно, признать обратное, так почему мы не можем позволить себе то же самое, когда речь заходит о формировании государства и права?
Если мы рассмотрим ожидания неюристов от свода законов, то они окажутся весьма разными согласно разным предметам права, и в этом также выражается двоякий элемент любого права, который я назвал выше политическим и техническим. В некоторых предметах они принимают непосредственное и живое участие, другие предоставляются только юридической технике как безразличные; одно чаще имеет место в семейном праве, другое в имущественном праве, чаще всего в общих основах такового . В качестве представителей этих разных предметов мы выберем Брак и Собственность, а то, что о них будет говориться, будет иметь силу и для всего класса, к которому они относятся.
Брак только наполовину относится к праву, наполовину он относится к обычаю, и любое брачное право непонятно, если оно рассматривается без связи с этим своим обязательным дополнением. В новейшие же времена по причинам, связанным с историей христианской церкви, неюридический взгляд на это отношение стал отчасти пошлым, отчасти в высшей степени неустойчивым и неопределенным, и эта пошлость, а также эта неопределенность передались брачному праву. Тот, кто внимательно взглянет на законодательство и практическое право по судебным делам, вытекающим из брачных отношений, нисколько не усомнится в этом. Те же, кто верит, что любой недостаток ждет своего устраняющего недостатки закона, чтобы сразу же исчезнуть, охотно признают такое грустное положение дел, чтобы благодаря этому объявить о необходимости сильного, радикального законодательства. Но именно эти надежды, которые они возлагают на законы, я считаю совершенно беспочвенными. Если в каком-либо общем воззрении заметно определенное и похвальное развитие, то таковое может быть поддержано законодательством, но не может быть порождено им; там же, где таковое отсутствует полностью, любая попытка исчерпывающего законодательства сделает лишь еще более неопределенным существующее положение и затруднит исцеление.
Мы рассмотрим далее те предметы, которые (как собственность) безразлично рассматриваются неюридической публикой, и о которых даже юристы говорят, что таковые могут быть одинаковыми при любых обстоятельствах , так что они относятся исключительно к юридической технике. То, что это мнение исходит от них, является, собственно говоря, уже признаком того состояния общества, при котором отсутствует правообразующая сила, ибо там, где она жива, все эти отношения не будут безразличными, а скорее вполне своеобразными и необходимыми, как это доказывает история любого самобытного права. Если же считать названное состояние нашим состоянием, то наша способность к законодательству будет зависеть от значения и развития нашей юридической техники, следовательно, сначала мы исследуем его.
К несчастью, весь XVIII в. в Германии было весьма бедным на великих юристов. Правда, встречалось множество прилежных мужей, которые делали очень ценные подготовительные работы, но дело редко шло дальше этих подготовительных работ. Юристу необходимо двоякое понимание: историческое, чтобы четко понимать своеобразие каждой эпохи и каждой правовой формы, и систематическое, чтобы видеть каждое понятие и каждое положение в живой связи и взаимодействии с целым, т.е. в отношении, которое является единственно верным и естественным. У юристов XVIII в. это двоякое научное понимание встречается чрезвычайно редко, и на них оказывали неблагоприятное влияние прежде всего разнообразные плоские устремления в философии. Очень трудно судить безошибочно о том времени, в котором живешь сам; и все же, если не обманывают все признаки, живой дух пришел и в нашу науку, который в будущем снова сможет поднять ее до характерного для нее образования. Однако в этом образовании сделано еще очень мало, и на этом основании я отрицаю нашу способность создать заслуживающий похвалу свод законов. Многие могут считать это суждение преувеличенным, однако я настоятельно попрошу их показать мне среди немалого числа систем римско-германского права хоть одну систему, которая была бы полезна не только для той или иной особой цели, ибо таковых у нас множество, а была бы превосходной как книга; а такая похвала будет возможна лишь в том случае, когда изложение будет обладать своей собственной, самостоятельной формой и вместе с тем живо представлять материал. Так, например, в Римском праве все сводилось бы к тому, чтобы был различим метод древних юристов, дух, живущий в Пандектах, и я был бы весьма рад познакомиться с такой нашей системой, в которой это имело бы место. Если же такая работа при большом старании и больших дарованиях не удалась до сих пор, то я утверждаю, что в наше время хороший свод законов еще невозможен, ибо работа над ним не будет иной, а только более трудной. Существует еще и другая проверка нашей способности: сравним нашу юридическую литературу с литературным образованием немцев в целом и посмотрим, шли ли они в ногу; результат будет неблагоприятным, и мы увидим совершенно иное отношение, чем отношение римских юристов к литературе римлян. В этом мнении нет никакого умаления, ибо наша задача действительно очень большая, гораздо более сложная, чем задача римских юристов. И именно величие этой задачи мы не должны недооценивать из-за любви к покою или нашего зазнайства, мы не должны полагать, что мы у цели, когда мы еще далеки от нее.
Итак, если у нас на деле нет того, что необходимо для возникновения хорошего свода законов, то мы не можем полагать, что настоящее предприятие было бы лишь разбившейся надеждой, которая в худшем случае не продвинула бы нас дальше. Выше уже было сказано о большой опасности, возникающей неизбежно, когда состояние весьма неполных и необоснованных знаний фиксируется посредством внешнего авторитета, и эта опасность в данном случае была бы тем больше, чем более всеобъемлющим было бы предприятие и чем сильнее его связывали бы с пробуждающимся национальным интересом. Примеры, напрашивающиеся сами собой, часто дают менее ясную картину в подобных делах; итак, для того чтобы показать наглядно, что может возникнуть подобным образом, я хочу напомнить о времени после распада Западной римской империи, когда было зафиксировано такое же несовершенное состояние знания права. Единственным примером, дающим возможность сопоставления, является эдикт остготского короля Теодориха, ибо только в нем существующее право должно было быть изложено в отдельной, новой форме. Я далек от того, чтобы полагать, что то, что мы могли бы создать, было бы полностью подобно этому эдикту, ведь эпохи действительно весьма сильно отличаются друг от друга; в 500 г. римляне с трудом могли сказать то, о чем они думают, мы же в известной степени умеем писать; кроме того, тогда вообще не было авторов по праву, мы же не ощущаем недостатка в них. Однако нельзя не заметить подобия в том, что в эдикте следовало представить исторический материал, который не могли окинуть взглядом и не могли регулировать и который мы с трудом узнаем в таком изложении. А оттого мы находимся в решительно невыгодном положении, потому что в 500 г. нечего было портить. Зато в наше время нельзя отрицать живое стремление, и никто не может знать того, сколько лучшего мы отнимем у будущего, закрепив современные недостатки. Потому что «ut corpora lente augescunt, cito extinguuntur; sic ingenia studiaque oppresseris facilius quam revocaveris» [«как тела медленно растут, (но) быстро угасают, так знания и ученые труды ты легче задавишь, нежели восстановишь»] .

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.