Иеринг. Характер и содержание римского права

Точно также, в силу этого практического вытеснения римского права в жизни, должен был начаться переворот и в его научной обработке. До сих пор форма этой научной обработки определялась с точки зрения практической важности этого права, и иначе не могло и быть, но теперь подобная форма сделалась недостаточна для того, чтобы сохранить за этим правом интересы юридического мира. Для этого необходимо, чтобы наука от простого изложения этого права поднялась до его критики.
Дальнейшая разработка этого направления составляет цель и задачу юриста. Наша цель заключается в критике римского права, и притом не современного римского права с точки зрения законодательной политики, а критика исторически-философская. Нужно проследить это право от начала до конца всего обширного им пройденного пути. При этом нельзя довольствоваться изложением только внешних исторических фактов, как делает это история римского права, но должно стараться понять внутренние потребности исторического бытия, скрытые стремления и истинные причины всего общего развития права. Только таким путем можно достигнуть истинного приговора относительно римского права, отделить в нем временное и чисто римское от непреходящего и всеобщего; только таким путем можно достигнуть более или менее удовлетворительного разрешения вопроса о значении римского права и вытекающего отсюда вопроса о характере усвоения этого права новыми народами и о значении, которое имело и имеет еще это усвоение.
§2 Условия разрешения этой задачи. Наша современная наука и ее научные приемы.
Но прежде всего нуждается ли подобная задача в разрешении? Можно ли ожидать, чтобы она не была уже давно разрешена, особенно имея в виду ту массу умственной деятельности, которая посвящалась в течение целых столетий римскому праву? Во все времена повторялись нападки на это право, но всегда эти нападки отражались указанием его высокого значения. Но в чем же заключается это значение? Мы думаем, что более точное указание светлых сторон этого права было бы самою благодарною работою; оно могло бы вполне оправдать то уважение, которое оказывается ему повсюду; оно всего легче могло бы принудить к молчанию его противников. Но наша литература далеко не оправдывает подобного ожидания вместо сколько-нибудь обстоятельной критики римского права, она дает общие ходячие изречения о его неоспоримом превосходстве, о высоком уме, о практическом такте римских юристов и т. д. Много фимиаму было воскурено римскому праву и вокруг него образовался блестящий ореол; этот ореол, эту атмосферу, должен сперва проникнуть всякий непосвященный, желающий приблизиться к этому праву. Но как скоро атмосфера пройдена, как скоро он увидит отыскиваемый предмет во всей его наготе, наступает горькое разочарование и любознательный ум не может понять, в чем же состоит столь иного славимое величие этого права. При продолжительном занятии римским правом это значение делается более ясным, но и то оно понимается более чувством нежели сознанием, с ним совершается то же, что с волшебным очарованием, производимым многими личностями: его чувствуют но не сознают в чем оно собственно заключается. Таким образом, римское право влияло на многие тысячи своих юных последователей, с невыразимою силою притягивало оно их к себе, и это притяжение повторялось много лет сряду, действовало на многие поколения. Во всех них жило чувство его величия и нередко это чувство выражалось в самом фанатическом ослеплении, но едва ли думали они приискать какое-нибудь научное основание для этого чувства. Исследователи довольствовались тщательною обработкою избранного предмета и только в немногих, случаях выражали свое собственное суждение о нем, но и при этом они не шли далее самых общих выражений, которых цель заключалась в засвидетельствовании высокого значения римского права. Когда им нужно было подобное свидетельство, когда им действительно нужно было указать и объяснить непосвященным в величие римского права, уничтожить возможность неверия у скептиков, то они обращались к фактам и факты говорили сами за себя. История римского права служила здесь самым блистательным свидетельством; в роли, которую играло это право отпечатались неизгладимые следы его величия. Но если бы мы пошли далее, если бы мы спросили: в чем же действительно заключается это величие, чем отличается римское право от прав других наций, где лежит причина его превосходства, то вряд ли бы мы получили удовлетворительный ответ даже от лиц, вполне посвятивших себя его изучению, основательно знающих его. Высоко ценят остроумие и строгую последовательность римских юристов, но одних этих качеств не достаточно для объяснения его значения. То же качество, и не только не в меньшей, но скорее в большей степени, встретим мы и в юриспруденции Талмуда , или в юридической и в нравственной казуистике иезуитов , а между тем и то и другое ставят гораздо ниже римского права! Кроме того, если мы захотим конкретнее выразить все значение, все преимущества, которые приписывают римским юристам, то мы неминуемо сведем все их к одному положению, что эти юристы были великие мастера своею дела. Но что же из этого? Положим, что мы хотим обследовать какое-либо произведение, хотим доказать, что оно выполнено мастерски, хотим объяснить причины этого превосходства, неужели мы станем доказывать это тем, что автор этого произведения имел все качества, необходимые для того, чтобы создать образцовое творение! Нет, мы обратимся к самому труду, мы выставим на вид все его преимущества.
Сколько мне известно до сих пор только двое ученых пытались дать сколько-нибудь удовлетворительный ответ относительно значения римского права – это именно Савиньи и Шталь , но их объяснения, на мой взгляд, односторонни и недостаточны. Первый из них не придавал никакого значения самому содержанию этого права; он явился его решительным противником, он видел его достоинство в форме, в методе, посредством которого обрабатывали римские юристы находящийся у них под рукою материал. Савиньи думала, что все те части римского права, которые по своему содержанию имеют весьма важное значение, «носят такой общий характер, что они могут быть открыты всяким здравомыслящим рассудком, без помощи какого бы то ни было юридического образования, а ради такого ничтожного прибытка не стоит призывать на помощь законы и труды юристов, существовавших за две тысячи лет». Характеризуя самый метод римских юристов, он видит его сущность в той уверенности, с которою они владели основными началами их науки, в той легкости, с которой они применяли эти начала, в том, что они делали вычисления не над числами, а над понятиями. У них не было разделения между теориею и практикою, потому что их теория была развита по той степени, на которой было возможно ее непосредственное практическое применение; их практика была постоянно, так сказать, облагораживаема научною разработкою вопросов. Относительно материального значения римского права, продолжает он, мнения могут быть различны, но относительно художественности их метода, без сомнения, будут согласны все те, которые вообще могут иметь в данном случае голос.
В этом заключается сущность взгляда Савиньи. Можно бы было даже и не рассматривать вопроса о том, понял ли действительно Савиньи особенности юридического метода римлян, хотя я должен заметить, что на мой взгляд он и здесь сделал большую ошибку, потому что все то, что он говорит об этом методе, вполне относится и ко всякой практической науке. Медик должен с такою же уверенностью обладать знанием основных начал своей науки, он также должен тесно соединять теорию и практику, соединять так, чтобы он с легкостью мог переходить от общего к особенному и от особенного к общему. Но я снова повторяю, что это мы можем и не рассматривать здесь. Несравненно важнее другая сторона. По мнению Савиньи, достоинство и главное значение римского права заключается в поучительности самой формы составления этого права. Составители юстиниановского свода воспользовались для достижения сваей цели всею предшествовавшею юридическою литературою и притом воспользовались совершенно особенным образом, так что дали нам возможность, так сказать, подсмотреть римских юристов в момент их деятельности, взять у них некоторым образом практический курс в умении обрабатывать материал. Отбросим и забудем только эту форму, допустим только, что составители облекли данный им материал в форму современного свода, и тогда римское право утратило бы для нас, в глазах Савиньи, всякое значение и цену. Он забывает при этом, что в самом материале, в его основных руководящих положениях, правилах, делениях, формулах – заключается осадок практической и теоретической работы целого столетия, целая сокровищница мыслей и наблюдений; и эта сокровищница получила свое значение цену вовсе не потому, что счастливый случай дал нам возможность увидеть самый способ, при помощи которого классические юристы составляли ее. Разумеется, поучительно и плодотворно юным питомцам видеть своего учителя в его мастерской за работой, но мы, тем не менее, не должны забывать, что художник, и учитель отпечатлевается и в самом произведении. Савиньи не придает никакого значения содержанию римского права. Но в чем же состоит это содержание? Не найдем ли мы в нем наслоения, сформировавшегося под влиянием всей римской юриспруденции, от момента ее появления и до исчезновения, наслоения, обусловленного всеми другими факторами, придавшими римскому праву его настоящий вид? В правилах, которым поучали римские юристы, в формулах положительного права, которые они высказывали, в делениях, которыми они пользовались, в институтах, имеющих полное значение и силу и по ныне, одним словом, во всем этом скрывается та же духовная сила, которая сделала римское право великим… Мы слишком бы унизили эту силу, унизили значение юристов, если бы согласились с Савиньи и отождествили юридический метод с простым искусством, хотя и доведенным до совершенства, применять и выполнять данное. Великие юристы Рима столько же участвовали в законодательстве, как и в юриспруденции, в собрании и разработке данных, извлеченных из практической опытности, как и в теоретических построениях и формулированиях; они принимали не менее участия в самом создании и в видоизменениях правовых положений и выводов, как и в практическом их применении. Ясный взгляд по отношению к потребностям жизни, надежная и опытная рука при выборе средств, годных для данного случая, ухо, открытое для всех требований и заявлений справедливости или полезности, мужество противодействовать вполне последовательному проведению какого-либо начала, мужество пожертвовать этою последовательностью во всех тех случаях, где этому противоречили реальные интересы – вот те качества, которые придавали, силу и значение этим юристам; эти качества имели не менее важности, чем аналитические способности юриста, способности разлагать всякое понятие и, если мне можно так выразиться, полнейшее приспособление руки к производству операций. Мы не поверим самому Савиньи в том, что мы могли бы усвоить, себе римское право, если бы с чиста формальным юридическим искусством оно не соединяло бы вышеуказанные качества; только этому соединению обязано оно своим практическим успехом, потому что через это оно могло быть приспособлено, могло удовлетворять действительным потребностям и стремлениям современного мира.
Одним словом, разбирая взгляд Савиньи, я нахожу в нем двойной недостаток. Во 1-х, он придает значение римскому праву исключительно только вследствие его формальной, техническо-юридической стороны, и что при этом он оставляет совершенно без внимания все другие факторы, обусловливающие это значение. Во 2-х, и в этом одностороннем направлении он снова впадает в односторонность. Вместо того, чтобы признать значение этого формального момента, как особенного качества, присущего всему римскому праву, оживотворяющего всю совокупность его учреждений, понятий, правовых положений, Савиньи обращает внимание на его случайную наружность; он обращает внимание на его внешнюю конструкцию, зависящую только от того, что Юстиниан дал повеление римским юристам извлечь, а не переработать. По мнению Савиньи, римское право исключительно и неразрывно связано с пандектами. Если бы мы могли себе представить, что когда-нибудь все экземпляры пандектов уничтожились, то это право лишилось бы для нас всякого значения, между тем как на мой взгляд подобная потеря не нанесла бы никакого действительного вреда для самой сущности римского права, в том виде, как оно перешло в нашу современную науку и законодательство.
Попытка, которую сделал Шталь для определения значения римского права, представляет уже значительный прогресс, сравнительно с взглядом Савиньи. Шталь отыскивал характеристические особенности римского права не в техническом искусстве классических юристов, а в самой форме институтов. Но и у Шталя эта односторонность исходной точки оказала сильное препятствие для понимания как самой сущности римского права, так и для определения его достоинства.
Таким образом и Свиньи и Шталь едва ли сколько-нибудь подвинули вперед разрешение вопроса значении римского права и создание основательной материальной критике римского права, доселе ожидает своего разрешения. До сих пор не сделало еще даже и попытки оxapaктеризовать римское право во всей его полноте и величии; до сих пор еще при обработке отдельных учений этого права (за немногими известными исключениями, как например, в особенности, за исключением работы Брунса – о праве владения) вовсе не заботятся и не считают нужным заботиться о критическом рассмотрении предмета. Римское право признают за что-то строго определенное, которое не могло быть ничем иным, а потому в возможно верном и ясном изложении учений этого права полагают всю задачу науки. В течение целых столетий основной характер всей нашей научной деятельности, посвященной римскому праву, заключается в строго верящем позитивизме; наш скептицизм не простирается далее вопросов положительного права, тем более, что подобное занятие не представляет особенных затруднений; мы довольствовались только знанием этого права и не заботились нисколько о составлении своего мнения о нем. Но, может быть, подобное мнение, подобный приговор слишком очевиден, так что науке нет цели вмешиваться в это дело? Нет, подобное предположение было бы большою ошибкою; оно означало бы только, что мы не имеем никакого понятия об объеме и значении указанной нами задачи. Или же мы должны предположить, что наша юриспруденция, с ее практическими стремлениями, совершенно равнодушна ко всем вопросам, которые не относятся непосредственно к практической применяемости права? Но это предположение было бы также несправедливо: его всего лучше опровергает та тщательная обработка, которая выпала на долю римского права.
Нет, мы не затруднимся прямо высказать причины этого упущения; они заключаются не в нежелании, а в невозможности. Для действительной критики римского права, для исследования его внутренней сущности, его основных элементов, у нашей современной юриспруденции занимающейся обработкою римского права, нет не только субъективной способности, но и объективного научного аппарата. Особенности материала, которому посвящена вся их деятельность, принуждают рассматривать его не в необходимом отдалении, а в возможной близости, если можно так выразиться, с экзегетическою лупою в руках, и, вследствие долгого употребления этих аппаратов, способность исследователей к подобной работе получила громадное развитие. Их научный аппарата, их лупы и микроскопы увеличивают в таких размерах, что они в состоянии, некоторым образом, видеть циркуляцию крови в самых незначительных, почти неприметных частицах из пандектов или из институтов Гая. Но если от подобных занятий с микроскопом, с одной стороны, увеличивается острота зрения, то с другой – всегда уменьшается дальнозоркость, мало того, в исследователях развивается даже, так сказать, отвращение к подобному рассмотрению предмета издали. На основании этого мы можем понять, что многие из подобных исследователей, видящих вблизи чуть ли не каждую песочную крупнику, не находят и не видят в целом, в рассмотрении всей совокупности предмета, в установлении общих точек зрения, ничего, кроме неясных очертаний, мыльных пузырей, которые могут нравиться только неосновательным натурам. Между тем, поставленная нами задача требует совершенно иных приемов; она прежде всего требует рассмотрения издали, приискания и применения общих исходных пунктов. Для того, чтобы судить о римском праве, мы не можем заниматься только обработкою его отдельных постановлений, напротив того, мы должны рассмотреть его в принципе, мы принуждены поэтому постоянно и неминуемо отвлекать. Вместо лупы для нас необходим, если можно употребить это сравнение, телескоп; вместо критики, посвященной изысканиям самой формы, в которой перешло к нам римское право, вместо изучения рукописей, вариантов и т. д., мы должны заняться критикою права вообще, изучением естества, самой природы права. Кто хочет измерить что-либо, тот должен иметь масштаб для измерения, а подобным масштабом для определения и охарактеризования отдельного права может нам служить только общее учение о сущности и о формах проявления права. Но как скудно обработано до сих пор это учение, как ничтожен запас понятий, представлений, руководящих начал, который дает нам наша современная юриспруденция для этой цели!.. То, что с нами ежедневно случается в жизни, происходит и в науке: не задумываясь проходим мы мимо многих явлений, богатых по своему содержанию, и потом, когда мы обратим на них свое внимание, нам кажется непонятным наш прежний просмотр. Изумление есть, по мнению Платона, начало философии. Точно также грядущее время найдет необъяснимым, каким образом наше современное правоведение, обладающее таким громадным знанием римского права, выказало так мало дара наблюдательности относительно характеристических особенностей этого права; оно удивится, что эти особенности остались непонятными, замкнутыми для нас, между тем как они легко могут быть видимы простым глазом, если только будет найдена надлежащая точка зрения. По мере того, как будет развиваться путем философского и эмпирически сравнительного метода общее учение о природе и сущности права, по мере того, как это учение будет обогащаться новыми понятиями, новыми руководящими началами, будет возрастать и истинное понимание сущности римского права. Но это учение о сущности права само находится еще в младенчестве, а потому в настоящее время возможно только прибавить некоторые данные к этому общему учению и при обработке отдельных правовых положений – указать те руководящие начала, которые взяты из самого понятия права и которые имеют притязание на значение общих истин. Но подобное пользование этими истинами, все-таки принуждает к более подробному и точному разбору этих положений, насколько это действительно требуется постановленною нами задачею.
Нельзя оценить и охарактеризовать римское право, не рассмотрев ближе его историю. Но при определении метода всего лучше можно видеть, насколько различается истинная история от обыкновенной истории римского права. Я выхожу из того начала, что всякая разработка истории права должна удовлетворить и требованиям истории и требованиям правоведения; я выхожу, таким образом, из положения самого невинного, которое вряд ли было оставлено без внимания кем-либо из историков права. Несмотря на это, в большинстве работ подобного рода забывается эта истина: как много существует сочинений по истории права, которые не содержат в действительности ни истории вообще, ни истории права в частности, а простое сопоставление исторически правового материала, расположенного сообразно своему содержанию и времени появления! Сколько сочинений, заключающих, так сказать, простой инвентарь римской правовой истории! Я имею в виду указать основные промахи господствующего метода, но так как эти промахи вкоренились слишком глубоко, то я счел необходимым не только опровергнуть их фактически, но и предпослать этому опровержению указание на единственно правильный, по моему мнение, метод обработки. А подобное указание было в свою очередь только возможно при помощи последовательного развития выводов, которые могут быть сделаны из обоих понятий истории и права. При этом мы не имели в виду сделать философский анализ этих обоих понятий; наша цель дозволяла нам не только начать с самых простых бесспорных истин, во и удовольствоваться самыми простейшими результатами. Но, как известно, самые простые истины всего чаше были оставляемы без внимания или, по крайней мере, не были применяемы к делу и это старое положение оправдывается и в данном случае
Пер. Н. Таганцев.
(Продолжение следует)
О МЕТОДЕ РАЗРАБОТКИ ИСТОРИИ ПРАВА
Статья Игеринга.
I Условия разработки, заключающиеся в самой сущности права.
Анатомическое рассмотрение организма. Его составные части: правовые положения, правовые понятия, правовые институты. Психическая организация права. Различие между объективным правом и субъективным его познаванием (скрытые составные части права). Задача науки.
Мы берем за основание нашего исследования господствующее теперь представление о праве, как об организации, об известной конкретной форме человеческой свободы. В настоящее время признано бесспорным, что право не может представляться, чисто внешним соединением случайных определений, что причина его проявления заключается не в идее или убеждении законодателя, но что оно, подобно языку народа, представляет по существу своему полнейший продукт истории. Разумеется, человеческие стремления и расчеты принимают участие в образовании права, но и с этой стороны человек находит более, чем творит; отношения, в которых вращается жизнь человечества, появляются сами собою, независимо от усмотрения и расчета людей, независимо от придания им человеком известной формы, неуклонные требования жизни вызывают право со всеми его учреждениями и они же непрерывно поддерживают его существование, придают ему практическую действительность. Право принимает известную форму, на которой ясно отпечатлевается образ мыслей данного народа, или характер его общественного строя; этот облик или оболочка права предшествует всякой законодательной творческой деятельности, и не может законодатель потрясти или ниспровергнуть эту форму, не нанося существенного вреда самому себе История развития права движется в постоянной зависимости от характера, от степени образования, от материальных условий народного бытия; она делит с народом его исторические судьбы. И рядом с могучими историческими силами, которые заправляют судьбою народов, как ничтожно кажется содействие человеческого разума, когда он, вместо орудия этих сил, хочет сделаться самостоятельным творцом! Действительное, объективное создание права, в том виде как оно осуществляется в жизни на различных ступенях ее развития, в общественных отношениях, может быть определено названием организма и на этом представлении права как организма будет основываться все наше дальнейшее исследование. Пользуясь этим, уподоблением, мы придаем праву все качества продукта природы, т. е. единство во множестве, индивидуальность, развитие из себя. В настоящее время это сравнение, эти названия органическое, естественно-развивающееся, — вообще сделались весьма употребительными, но в сущности они нередко служат одною тщеславною вывескою, за которую скрывается совершенно механический способ разработки; это часто бывает т. сказ. словесное исповедание веры, допускаемое в первых параграфах с тем, чтобы опровергнуть его всем последующим содержанием.
Всякий организм допускает двойной способ изучения: анатомический и физиологический предмет первого составляет изучение составных частей организма и их взаимного соотношения, другими словами, самый состав, структура; предмет второго – отправления или функции отдельных частей организма. Мы хотим рассмотреть право с этой двойной точки зрения и прежде всего начнем с рассмотрения самой структуры права.
Право, как и каждый организм, состоит из различных частей. Но чем нежнее, чем сложнее, так сказать, благороднее сформированы эти части, чем далее лежат они от поверхности организма, тем позже познаются они человеком; это общее положение применяется и к праву. В каждом народе познание права начинается с его внешности и постепенно мало-помалу углубляется до изучения его внутренних составных частей. Плодом этой деятельности, направленной на познание права, является высказывание познанного, – то, что я называю формулированием права. Это формулирование совершается отчасти самим народом, когда он выражает фактически наблюдаемые им нормы в форме юридических поговорок, отчасти самим законодателем, когда он признает и высказывает существующее право в форме обычая, отчасти, наконец, наукою и практикою, так как она сознает правовые положения или их последствия, имеющие действительное значение. Все эти виды познавательной деятельности суть попытки согнать право, и по отношению к каждой из них вполне применяется вышеуказанное основное положение, что познание права начинается с внешности и только мало-помалу углубляется в его сущность. Мы постараемся доказать справедливость этого положения, и проследим человеческий ум в этой его работе, изучим постепенность организации права.
Первое, что замечает человеческий дух, суть те внешние практические вершины права, те части, которых значение прежде всего бросается в глаза, т. е. правовые положения. Он видит, что нечто совершается, повторяется постоянно, он чувствует, что оно должно совершаться, – и выражает эту необходимость словом. Таким путем возникают правовые положения. Но как далеко не достигают эти отвлечения своего образца – действительности, как груба и недостаточна картина, которую они дают нам! Эти отвлечения подобны всем первым пластическим попыткам народа. Как ошибочно было бы заключать, что люди и животные тех времен имели тот именно вид, каким рисуются они в этих неполных изображениях, так же ошибочен был бы и вывод о том, что совокупность правовых правил, дошедших до нас из младенческого периода жизни какого-либо народа, предоставляют нам сколько-нибудь верную картину его права. Они представляются только грубыми очертаниями, которые, главным образом, были рассчитаны на непосредственное жизненное восполнение их. Между этими абрисами и правом, действительно применяемым в жизни, существовало громадное различие, как в количественном, так и в качественном отношениях.
Но не слишком ли отважно подобное замечание? Откуда можем мы узнать, что право имело иной объем, иное содержание, отличное от того, на которое нам указывают дошедшие до нас правовые положения? Дело очень просто. Чтобы верно изобразить какой-нибудь предмет необходимо двойную способность: отчетливо и точно воспринять предмет и верно определить его, – другими словами, необходимы дар наблюдательности и талант воспроизведения. Принимая это к праву, мы должны сказать, что для него необходимо, чтобы лицо, определяющее его, имело способность: отыскать в пестрой массе фактических жизненных отношений, от которых он отвлекает данное правило, действительный тип, надлежащим образом сознать его и затем суметь соответственным образом его формулировать. Но подобно тому, как ежедневно просматриваем мы в окружающей нас природе множество полных значения явлений, так что нередко только простой случай обращает на них впервые внимание наблюдателя и ведет к величайшим открытиям, так то же самое явление замечаем мы и в мире нравственном. Даже мало того – этот факт всего чаще повторяется в этих случаях, когда мы воспринимаем впечатления исключительно нашими умственными очами. Мы встречаем уже определенную организацию этого мира, и настолько привыкаем к ее равномерному движению, что весьма часто даже и не задаем себе вопроса о том: насколько этот порядок представляется фактическим, случайным и насколько правовым, необходимым. Только случай – чей-либо поступок, противоречащий в каком-либо пункте этому порядку – обращает на него внимание; мы задаем вопрос, а вместе с вопросом появляется и опыт, познание. Таким образом, может быть и познание нравственного мира обязано случаю многими своими плодотворными открытиями. При многих разысканиях нахождение ответа было несравненно легче постановки вопроса и как часто на помощь науке, не могшей дать надлежащего, ответа только по отсутствию вопроса, являлся случай и указывал на надлежащие вопросы!
Медленно и трудно развивается познание в области права и даже при высокой зрелости науки многое ускользает от ее взора. Как ни велика была, если можно так выразиться, виртуозность римских юристов, однако и в их время существовало много правовых положений, оставшихся неизвестными для них и выдвинутых на свет Божий только стараниями нынешней юриспруденции; я называю их скрытыми правовыми положениями. Если нас спросят: «как же возможно это? Ведь эти положения, для того чтобы применяться к жизни, должны были уже быть известны?» – то вместо всякого ответа мы укажем на законы языка. Ежедневно применяются они тысячами людей, которые не имеют о них никакого понятия, и даже образованные классы далеко не вполне сознают их. Что не охватывается познанием, то восполняется чувством, грамматическом инстинктом .
Таким образом, открытие существующих правовых правил обусловлено даром наблюдательности. Но очевидно, что эта способность представляет множество постепенностей, обусловливаемых различием времен и отдельных личностей, и что вообще размеры наблюдательности определяются умственным развитием наблюдающего. Поэтому мы с полною справедливостью можем сказать грубым, мало развитым народам: не многое уразумели вы из окружающего вас правового мира; его большая часть ускользнула от вашего внимания и живет только в вашем чувстве; вы вступаете в правовые отношения, не сознавая их; вы действуете на основании правовых норм, не определенных никем из вас; правовые положения, замеченные и формулированные вами, представляются одиночными блудящими огоньками, заброшенными в ваше сознание миром фактического права.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.