Иеринг. Дух римского права

Но что же следует из этого? Не отсутствие одновременности, а только потребность более широкого ее понимания. Как отыскивавшееся нами тождество развития, отдельных институтов обладает большою эластичностью относительно формы их проявления, так точно и, относительно времени их проявления и только от верного масштаба зависит найти то и другое. Дальнейшее изложение докажет для истории права необходимость такого, более свободного обращения с временем в еще более широком объеме; здесь же мы удовольствуемся тем ближайшим результатом, что при верном выборе точки зрения указанное нашими историками, права согласие в развитии отдельных институтов во всяком случае может, быть найдено.
Хотя эта соразмерность в движении отдельных частей должна предполагаться, чтобы можно было вести речь о истории права во всей его целости, однако она не совпадает с последней. Движение всех отдельных институтов могло бы ведь совершаться без всякого плана, быть беспорядочной игрой их однообразных изменений, и тогда бы не было и речи об истории права. Следовательно недостаточно доказать, что отдельные институты одновременно проходят теже самые эпохи развитая, но необходимо доказать, что и очередь их различных фаз имеет внутреннюю связь, что следовательно история права как с точки зрения отдельного данного момента времени, так и с точки всего его последовательного хода, дает впечатление единства, я сказал бы: что единство имеет место как в пребывании друг подле друга, так и в следовании друг за другом, как в ширину, так и в длину.
Мы можем уже прямо принять, что в истории права существует подобное последовательное единство. А именно, как индивидуальность народа не изменяется таким образом, что сегодня она одна, завтра другая, как внешняя жизнь и сношения его развиваются не причудливо и не скачками, так точно не может случиться этого и с соответствующим развитием права. Если там находит себе место единство развития, то оно должно повториться и здесь. Но как легко а priori вывести это единство, также кажется трудно доказать его на определенном отдельном праве. Разумеется я не могу дать руководства для этого, но я хочу по крайней мере отрицательно попробовать устранить препятствие, которое, как кажется, действовало очень вредно. Это есть то незаслуженное влияние, которое обыкновенно придают моменту времени. Я могу прибавить к выше сделанному замечание, что внутренняя связь фактов существеннее их внешней связи по времени. Это замечание имеет для истории права особенно высокое значение; момент времени отступает здесь гораздо больше на задний план, чем в политической истории. Мы намерены в последующем развить подробнее
значат момента времени для истории права,
равно как и те последствия, которые вытекают отсюда для изложения истории права.
Это значение состоит прежде всего в том, что история работает в этой области чрезвычайно медленно, при малой производительности употребляет необыкновенно много времени. Конечно много законов может быть издано в короткое время, но далеко не на каждый закон смотрю я, как на историческое явление. Законы могут тесниться друг за другом как облака на небосклоне при ветряном небе, но если они также скоро, как последние, проходят, исчезают и не оставляют позади никакого следа, то я считаю их не за продукты, про которые я здесь говорю, а за опилки и щепки, которые летят от продуктов, когда над ними работает история. Производительность истории права имеет предметом развитие правового организма и выказывается не в том, что он потребляет, а в том, что он переваривает. Эта работа подвигается очень медленно и в тысячелетие вырабатывает, может быть, не так много, как история политическая, художественная и литературная в одно столетие. Редко бывают в истории права случаи, где оно под влиянием внезапного могущественного толчка получает быстрое движете и, так сказать, путем вулканического образования извергает из себя новые готовые пласты, но и здесь, внезапному перевороту предшествует долгое время подготовки. Общее же правило заключается в том, что эти слои образуются и отлагаются в высшей степени постепенным и незаметным осадком атомов, так что образование новой формации может потребовать много столетий . Легко найти причину этой необычайной неповоротливости права, она тождественна с той, почему развитие характера подвигается медленнее и с большим трудом, чем умственное образование. Характер личности и право – ведь последнее есть характер личности народа — которые беспрестанно изменяются, которые по роду умственной деятельности заняты — постоянным движением и работой, стоят оба не много. Известная устойчивость и упорность есть у обоих признак здоровья и силы. Если бы каждое поколение отвергало наследованное от прошедшего право, как «вечную болезнь» и поставляло на его место право «рожденное с нами», то нравственная сила права над умами скоро потерялась бы и право, вечно изменяясь, устремилось бы к погибели. Чем легче, скорее и чаще производит в государстве право, тем меньше его нравственная сила ; чем реже эти творения, чем дольше промежуток между зачатием и рождением, чем чувствительнее болезни рождения, тем крепче и сильнее продукт. Потому право может удастся только у крепкого волей народа, так как только у такого народа развита и консервативная и прогрессивная сила в такой мере, что право идет вперед медленно и надежно. Как пример назову я древний Рим и Англию; к сожалению для противоположной крайности плодовитости поденок (насекомые) отыскать пример гораздо легче.
Это, только что развитое нами начало неповоротливости и медленности права другими словами можно выразить еще так: право требует для своих творений более длинных периодов времени. Рядом с этим началом мы ставим вторую особенность, отношения времени к истории права, именно неопределенность и шаткость момента времени. Эта особенность не соединена непременно с продолжительностью периодов; последняя может быть связана с резкою определенностью моментов времени и наоборот краткость периодов с их неопределенностью.
Издание известного закона можно определить днем и даже часом, и если бы история права была бы только историей законов, то для некоторых времен могла бы здесь господствовать крайняя хронологическая точность. Но как важно в практическом отношении, с какого момента времени имеет силу закон, так же мало важно это в историческом. Как единственная внешняя точка опоры может быть употреблено нами и здесь число издания закона, но мы не должны преувеличивать его значение. Ничто не может быть ошибочнее мысли, что момент рождения выставленных в законе правовых правил совпадает с моментом издания этого закона. Оба, напротив того, могут чрезвычайно расходиться; мы напомним только о нашем исследовании относительно формулирования правовых положений. Задолго до того, как закон санкционирует правовое правило, оно может уже иметь силу в жизни и только случаю обязано оно тем, что высказывается именно теперь, а не раньше или позже. Как ошибочно было бы считать моментом возникновения этого правила день издания закона!
Но часто нет даже этой внешней точки опоры — дня публикации законов. Сколько важных законов является в истории римского права, относительно которых не сохранилось даже столетия, в которое они были изданы. А сколько образуется на почве права такого, о чем не упоминается ни в одном законе. То, что творческая сила жизни или практика судов вызывает на свет Божий обычно правовым путем, то, что наука вводит мало-помалу в обращение и в обыкновение, все это не может быть означено числом. Или мы должны относить это к тому времени, когда оно в первый раз сообщено было, в наших источниках: год, в который оно попадается в дошедшей до нас литературе и, может быть пятидесятый или сотый его существования, принять за первый? Блестящие дела отдельных индивидуумов, битвы и замечательные случаи, а также и важные законы заботливо сообщаются, потому что по своему виду они бросаются в глаза, а по времени случаются в определенном году; ни один летописец, имея перед глазами этот год, не пройдет мимо них; наоборот постепенная и незаметная выработка права из жизни легко скрывается от глаз и редко имеет такое блестящее и в определенный момент времени случающееся окончание, чтобы быть замеченною, как событие определенного года. Образованное этим путем правовое положение, именно потому, что его образование не соединено с шумом и не падает на отдельный год, незаметно прокрадывается чрез много лет, пока случай не доставит ему первой письменной отметки, которую опять-таки другой случай может скрыть от потомства. При рассмотрении правового организма (§ 3) мы нашли, что он состоит из трех частей: правовых положений, правовых понятий и его психической организации, и вообще хронологическая определенность должна была бы уменьшаться в той же постепенности, в какой мы переходим в этом строении от специального к всеобщему. Правовое положение требует для своего образования меньше времени, чем правовое понятие, правовое понятие меньше времени, чем переворот в воззрении на право. Для тех периодов истории, в продолжение которых образование правовых положений достается преимущественно на долю законодателя, это правило оказывается очевидно самым верным и здесь оно может быть выражено еще следующим образом: Законодатель работает скорее науки, наука скорее духа народа, а чем медленнее совершается здесь процесс образования, тем неопределеннее момент времени его окончания.
Из предыдущего достаточно ясно видно, как несовершенна должна быть хронология истории права для отдаленной, бедной источниками древности. Для некоторых вполне безразличных законов она может дать год и число, а для наиболее важных событий, для переворота в идеях и вызванного им преобразования права едва столетие. Таблица годов, которой она владеет при посредстве своих источников, вследствие этого по необходимости весьма неполна, и отдельные данные по предыдущему, только весьма редко содержат действительное, истинное определение момента времени какого-либо явления в истории права. Поэтому я лишь весьма невысоко могу оценить непосредственный интерес столь несовершенной хронологии; за то ниже, при речи о том, что мы поставим на ее место, сделается очевидным ее высокое посредственное значение.
Результатом всего этого мы получили, что момент времени в истории права имеет меньшее значение, чем в политической, причем развитие права имеет более внутренний характер и потому идет медленно и незаметно, и следовательно периоды времени весьма продолжительны, а моменты времени весьма неопределенны.
Выражением того же результата, только, в других словах, будет следующее правило: Историк права должен измерять время более широкой и эластичной мерой, чем какая употребительна в других случаях. Чем теснее границы предмета во времени или в пространстве, тем точнее может быть мера времени или пространства, тем ближе может быть точка, с которой производится его рассмотрение; чем шире однако же протяжение его в пространстве и во времени, тем шире может быть мера, тем отдаленнее должна быть точка его рассмотрения, чтобы могло получиться верное впечатление целого, чтобы бросался в глаза склад предмета. Историк права не может поэтому положить в основание небольшие и по годам определенные периоды, которые конечно были бы очень удобны для низложения политической истории, иначе он затруднит себе с самого начала преследование своей главной цели – открытие вещественной связи в развитии права. Напротив того, он должен будет с самого начала приготовиться следить без перерывов за этим развитием в течение ряда веков, я сказал бы, давать времени время сделаться ему понятным. Точно также, когда ход этого развития потребует закончить отдел, он не поставит себе пограничным столбом определенного года, за который он не посмел бы простирать своего взора. Потому что, если бы даже сама история чрезвычайно облегчила ему установление такого нормального года, все-таки многое, по существу принадлежащее последующему периоду, упало бы по времени по эту сторону нормального года, а многое, что по существу принадлежит предыдущему периоду, упало бы по ту его сторону. Резкий разрез по времени разделил бы здесь следовательно принадлежащее друг к другу, разнородное поставил бы без всякой связи рядом. Чтобы спасти это внутреннее соотношение, историк права будет в состоянии определять границы своих периодов не годами, а может быть, только столетиями, и все-таки, может случиться, принужден будет ради внутренней связи переносить отдельное из одного периода в другой. Поэтому необходимо придется признать за периодами историка права известную эластичность. Это требование представляет в сущности только применение выше выставленного нами фундаментального положения, что внутреннее родство фактов существеннее, чем их внешняя связь по времени. История каждого права докажет на деле, что предвестники новой, системы появляются уже в то время, когда старая находится еще в полной своей силе и что наоборот отсталые последней могут так запоздать, что первая достигнет между тем полного своего господства. Эти предвестники, по времени более ранние, чем эти отсталые, могут быть правильно оценены только с точки зрения новой системы, эти отсталые только с точки зрения старой, их настоящее место укажет им не их хронологическое, а их систематическое отношение.
Предыдущее исследование привело уже нас к такому пункту, от которого остается сделать только один шаг, чтобы в нередком в истории права случае столкновения между моментом времени и моментом фактической связи исторического развития (хронологическим и систематическим моментами) объявить первый момент второстепенным и побочным, второй существенным и определяющим. Время должно быть вытеснено системой, последняя должна свободно развиваться сама из себя, не стесняясь временем, которое должно находить доступ лишь на столько, на сколько в состоянии превратится в систематически! момент. Может быть неподобающее времени значение, которое придают ему в истории права, приводит меня к противоположной крайности, как и обыкновенно одна крайность вызывает другую, но до сих пор я не нашел ни малейшего основания сомневаться в верности моего взгляда, привести основание которого я хочу теперь попытаться.
Здесь возможны две противоположные крайности: исключительное расположение истории права по моменту времени и исключительное, пренебрегающее всяким показанием времени, представление внутренней связи развития. Первая крайность, чисто летописный метод изложения, не предположил бы и не допустил бы никакого взгляда на цельное развитие права; здесь не было бы сделано даже и первого приступа к истории права, и с этой исходной точки нельзя было бы даже и приблизиться к систематическому, моменту, не говоря уже о том, чтобы слить оба момента в одно целое.
Совершенно другое представляет нам противоположная крайность. Предположим, что действительно удалось бы схватить и изложить реальную связь развития права (о чем ниже будет подробнее), тогда этим была бы разрешена существенная задача историка, а чего недоставало бы, то легко могло бы быть пополнено, ведь это были бы только числа годов, чисто случайная, внешняя сторона во времени . Здесь не было бы совершено такой же ошибки относительно хронологического момента, как там относительно систематического, время здесь не было бы отрицаемо как там система, но система на деле приняла бы в себя, даже, без ведома и воли излагающего, сама собой, самое существенное в моменте времени, потому что изображение реального развития права (что здесь я и называю системой) двигалось бы параллельно самому времени. Движение вперед системы необходимым образом подразумевает движение времени, но не наоборот, потому что время не есть vis movens, а только простые рамки, в которых происходят перестроения системы. Изменение одного и того же предмета предполагает необходимо изменение времени, и кто понял систематически, по его содержанию, отношение в изменениях предмета, в существенном приведет их в тот же порядок, в каком они следуют, друг за другом во времени.
Геологу, рассказывающему нам историю образования земной поверхности, не дано никакого внешнего свидетельства времени, ему не сообщено, в какой очереди и с какими промежутками шли изменения земной коры. И все-таки он может доказать нам эту очередь самым неоспоримым образом и даже, хотя и очень широким масштабом, определить время, которое протекло над этими образованиями — ибо история, которую он излагает, врезалась в самый предмет, момент времени соответственно отпечатался на самой вещи.
Эта определяемость времени по вещественным признакам, эта возможность внутренней хронологии в противоположность хронологии внешней, опирающейся на внешние свидетельства, отнюдь не ограничивается историей природы, но находит, свое применение и в области нравственного мира. Возьмем напр. историю литературы и языка. Если бы несколько тысячелетий спустя дали историку литературы и филологу главнейшие произведения немецкой литературы с ее начала до настоящего времени в пестром беспорядке, выключив наперед все находящихся там означения годов, разве ему не должно бы было удастся определить по систематическим признакам их хронологическую последовательность и написать историю немецкого языка и литературы, в которой ничего бы недоставало, кроме чисел годов? Если бы ему дали для, каждого периода только некоторые внешние хронологические точки опоры, то он был бы даже в состоянии сам сделать большую часть недостающих определений времени. Тоже самое имеет силу и для права.
Чем безличнее, внутреннее, естественнее развитие, чем медленнее оно двигается, чем меньше совпадает начало или конец его с определенным моментом времени, тем скуднее обыкновенно делается внешняя хронология, тем нужнее, но вместе с тем и удобоисполнимее делается ее восполнение путем внутреннего хронологического определения.
Всего менее трудностей будет встречать это определение в применении к истории права, как скоро оно не захочет поступать абсолютно, т. е. не захочет открывать времени, на которое падают отдельные события истории права, а ограничится стремлением относительно открывать их очередь. На трех системах права, которые мы охарактеризуем позже, так ясно напечатлелся их различный возраст и их последовательность, что ни один мыслящий человек не потребует еще внешнего свидетельства. Это положение имеет силу для всякого, кто может, читать письмена подобного рода, и относительно различных фазисов развития отдельных институтов. Пусть сравнят напр. различные формы брака; кто не увидит сразу, что брак с manus древнее, чем без manus, что заключение первого чрез coufarreatio древнее, чем чрез coemptio? Пусть возьмут далее совершение завещания в комициях, чрез aеs et libram, преторскую форму, завещания; вступление в наследство чрез cretio, pro herede gestio; формы обязательства — nexum, stipulatio, заключение обязательства простым consens; vindicatio в форме legis actio sacramentoб sponsio, arbitraria actio; отправление уголовного правосудия комициями, quaestiones perpetuae, и отдельными судьями; наказания — sacer esse, изгнания, осуждения ad bestias, metalla и т. д.; процесс legis actiones, формулярный, судопроизводство extra ordinem; личная экзекуция, bonorum venditio, pignus ex causa judicati captum; legatum, fidei comissunr; учреждение сервитутов, отпущение на волю и т. д. торжественным и неторжественным образом и т. д. Кто нуждается во всех этих случаях еще во внешнем означении очереди различных форм? Как во всем, что возникает и проходит, так и в праве, различные ступени развития имеют свой определенный тип и как юноша не может иметь типа старика, а мужчина типа дитяти, так и правовые идеи, которые, как показывает это опыт, принадлежат к известной ступени возраста, как напр. преобладание религии в детском возрасте права, не могут отказаться от этой зависимости в каком-либо отдельном праве. Понимание наказания, как, средства религиозного примирения, как частного удовлетворения, как отправления карающей власти государства, указывает, нам на различные ступени культуры, очередь которых, где бы они не находились, по необходимости неизменна. Можно указать известные всеобщие положения о старшинстве различных правовых образований, напр., что относительно совершеннейшее правовое средство или учреждение моложе, чем менее совершенное, что прямой путь найден позже окольного (посредственное достижение правового действия посредством мнимых действий, фикций, и т. д.), что материальное, внешнее понимание предшествует по времени внутреннему, умственному; грамматическое толкование логическому и т. д. Сравнительной юриспруденции будущего откроется возможность создать связную теорию ступеней возраста в праве вместо таких отрывочных отвлечений; это составляет одну из задач всеобщей физиологии права. Для нашей настоящей цели нам редко придется прибегать к таким всеобщим положениям, потому что хронологически твердо определенные пункты римского права почти всюду представляют нам точку опоры для определения хронологически сомнительных.
Эти точки опоры вполне неизбежны для абсолютного определения времени, к которому мы теперь обратимся. Чтобы определить, какому времени принадлежит какое-либо дошедшее до нас без означения времени правовое образование, мы должны знать характер различных времен, их особенности, в понимании, и обработку правового материала. Здесь то и есть тот пункт, на котором внешняя хронология оказывает нам существенные услуги. Но мы можем богато отплатить ей за эти услуги двойным образом, во-первых пополняя промежутки, которые она оставляет и, во-вторых, возводя момент времени, который она выставляет односторонним и чисто внешним образом, к его истинному внутреннему значению. Обе задачи могут быть разрешены одним путем, но исключительно им одним, а именно — указанным выше путем разыскания наслоений пластов или систем образования права. Конечно и не прибегая к этому пути можно определить хронологическое место отдельных явлений истории права, для которых нет означения времени, по их сходству или родству с другими, хронологически определенными; но это определение будет не полно и случайно и устранения этого характера неполноты и случайности историк права может достигнуть, только руководствуясь своими воззрениями на характер различных времен. Мы со своей стороны требуем только одного: чтобы эти воззрения были высказаны, доказаны, очищены и соединены в одно целое. Как скоро явление истории права приписывают определенному времени на том основание, что оно преследует туже самую тенденцию, как и остальные явления того времени, что оно основывается на той же самой идее, то при этом действуют теми же самыми средствами, которые хотим применять и мы. Но эта операция может привести к успешному концу, если предпринимается не только там и сям, где приведет к этому потребность задачи истории права, и если опирается не на отдельные не доказанные или заранее принятые воззрение, а берет в основание систему образования права во всей ее целости. Только в этой целостности системы выступает внутреннее сходство отдельного, по-видимому, весьма различного материала, только здесь приобретается верный масштаб для обсуждения его возраста. Предположим теперь, что удастся доказать для различных времен существование различных систем правообразования, тогда мы получим возможность с той же уверенностью, с какой историк литературы или филолог относит предложенное ему сочинение к тому или другому времени, делать тоже по крайней мере относительно некоторых явлений в истории права. Подобно ему можно будет и нам сказать: эта форма правового института подходит только к этой системе, та к той; это нововведение могло возникнуть только под влиянием тенденций этого определенного времени, могло созреть только в этой атмосфере. Конечно, не всегда можем мы говорить с такой непоколебимой уверенностью, конечно, часто мы должны будем заявлять, что многие явления истории права мыслимы и возможны в различные времена.
План последующего изложения.
VI. Мы различаем в истории римского права три системы. Вторая из них, процветание которой совпадает с процветанием республики, есть по преимуществу римская, заключает в себе кульминационный пункт римской национальности в праве. Две другие системы представляют нам конечные пункты, которыми соединяется это право с внеримской историей; именно первая соединяет его с историей, до Рима, а третья с историей после Рима. Первая представляет нам первоначальный оборотный капитал, который Рим получил от истории на дорогу, третья — ссуду с богатыми процентами, которую Рим возвратил за это миру.
Первую систему, если мы хотим называть ее так, или исходные точки своего права Рим находит уже готовой. Первоначальное образование ее произошло вне исторического времени, в период первоначальной общности всех индогерманских народов. Еще в том виде, в каком она является в древнейшее римское время, она имеет несомненное сходство с правом, которое 800—1000 лет спустя проявляется у Германцев ; кочующие Германцы могли еще целое тысячелетие оставаться на этой нишей ступени, римский народ скоро оставил ее за собой и в нашей второй системе, образование которой начинается уже со времени царей, дал блестящее доказательство своего дарования к культуре права. Эта система представляет нам прежде всего уничтожение состояния неопределенности, состояния соединения внутренних противоположностей, которое, как вообще, сопровождает каждое начало, так точно определило и характер древнейшего права. Право и религия, государство и особь обособляются, отделяются друг от друга, в отдельных частях права широко распространяется разъединительный процесс обособления и производит здесь поодиночке образования, которые резкостью своего контраста в форме и содержании, своими существенными и характеристическими качествами, своей полнотой и последовательностью, короче — своей резковпечатленной индивидуальностью производят впечатление пластических образов. То, что появляется в этой системе, сильно, как сами Римляне того времени, ничего нет в половину, ничего неопределенного, ничего составного и переходного, ничего кроткого и нежного, но все, или вполне, или совсем не совершено, все ясно до невозможности ошибки, все просто и выработано из одной идеи, но зато эта идея проведена с неумолимой и жестокой последовательностью. Право производит впечатление величественной по своей величественной простоте машины. Эта машина именно вследствие своей простоты работает с величайшей надежностью и равномерностью, но горе неосторожному, который не понимает управления ею и слишком близко к ней подходит; ее железные колеса раздробляют его. Конечно, эта равномерность покоится в тоже время на несовершенстве; нет никакого снаряда остановить машину, она производит постоянно одни и теже, в точности похожие друг на друга предметы, т. е. право не в состоянии принаравливаться к индивидуальным состояниям и потребностям, равенство, к которому оно стремится и которого достигает, чисто механическое, внешнее, то, о котором говорится: Summum jus summa injuria. Право само по себе ничего не делает, оно дожидается, пока тот, кто в нем нуждается, приведет его в движение, а для этой цели необходимо, чтобы последний имел потребные для этого силу и искусство и сам бы действовал вместе с ним. Если он это делает, то право со своей стороны обеспёчивает ему высшую надежность последствия, ибо последствие — применения права можно также легко и определенно вычислить, как математический пример; результат его неопровержим.
Мысль, которой проникнуто все частное право, есть мысль автономии особи, идея, что индивидуальное право не обязано своим существованием государству, по существует в силу своего собственного полномочия, несет свое оправдание в самом себе. Частноправовой принцип до того развился в правовых отвлечениях, что, по-видимому, насмехается над государственным принципом и мысль субъективной свободы воли, по-видимому, извратилась до освобождения от оков чистого субъективного произвола. Но примирение этого отвлеченного субъективного своеволия с интересами общежития и государства, равно как и с нравственностью лежало в обычае, в характере народа, в реальной обстановке римской жизни. Никогда не было конечно права, в котором отвлеченное формулирование того, что могло и имело право совершаться, так далеко отстояло бы от того, что действительно совершалось. Там, где твердость, и самообладание особей, равно как и сила общественного мнения не допускают злоупотребления свободой, последнюю нет необходимости боязливо урезывать. Все римское частное право, равно как и государственное этого времени прошло чрез то предположение, что обладатель частноправовой или общественной власти употребит ее достойным образом. Возможность постыднейшего злоупотребления ею сама по себе существует постоянно, во власти должностных лиц напр. заключается возможность остановить государственную машину, умничать над народом и мешать ему в отправлении его верховной власти; во власти отца — умертвить без причины, дитя; но римское право исходит из того взгляда, что самые острые ножи – самые лучшие, что мужам, которые умеют обращаться с ними, смело можно их доверить, и не надо тупить их из-за возможного злоупотребление. Потому, все эти власти не ограничиваются самим правом, но обладателю предоставляется, сообразуясь с потребностями каждого отдельного случая, или применять их к делу в их крайней тягости, или из свободного самоограничения, наблюдать смягчение, требуемое справедливостью, целесообразностью, интересом государства и т.д.
Все право было рассчитано на Римлян древнего времени, как относительно власти, которую оно давало, так и относительно заботливости и предусмотрительности, с которой должно было обращаться в области права. Другое поколение, другое настроение умов, неопытная рука — и свобода превратилась в разнузданность, обеспеченность права в необеспеченность. С седьмым столетием города наступает эта перемена, и по мере того как мера римской силы уменьшается до размера обыкновенной человеческой, и право приноравливается к этому явлению, оно все более и более покидает свой строго римский характер, и принимает характер всеобщие, космополитический.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.