Савиньи. Система современного римского права

Magna capitis deminutio не идентична уголовным наказаниям, так как relegatio – это уголовное наказанием без capitis deminutio ; с другой стороны, римский гражданин подвергался magna capitis deminutio, если попадал в плен или вступал в колонию латинов, но в обоих этих случаях никто не думал о наказании. Таким образом, оба правовых понятия являются совершенно самостоятельными, и можно сказать лишь то, что capitis deminutio связана с большинством уголовных наказаний как вполне позитивное следствие, не следуя из понятия этих наказаний как само собой разумеющееся.
Выражение «гражданская смерть» (mors civilis) появилось лишь в новейшее время; чтобы выразить это понятие более точно, назову его «фикцией смерти», что означает, что живой человек рассматривается как якобы умерший. Эта фикция как вполне позитивное следствие связана со всякой magna capitis deminutio, не следуя из его понятия как само собой разумеющееся (§ 69). Таким образом, она связана с ним так же, как capitis deminutio с уголовными наказаниями; на военнопленного распространяется фикция смерти, а relegatus свободен от этого, а оттого, стало быть, об этой фикции можно сказать лишь то, что она связана со многими уголовными наказаниями как позитивное следствие. Но даже там, где она предстает в такой взаимосвязи, римляне никогда не воспринимали ее как наказание, или как ужесточение другого наказания, или как усиление морального впечатления от него, а только как справедливое, простое, удобное средство для устранения трудностей, которые могли возникнуть в случаях с наследством, потому что сам осужденный таким образом не мог быть наследником из-за capitis deminutio ; для того же, чтобы его простое существование не препятствовало другим в наследовании, фиктивно полагали, что он умер, благодаря чему его существование вообще не принималось во внимание в подобном наследстве. И именно поэтому указанная фикция применялась только в том случае, если она могла служить этой особой цели, стало быть, только в отношении связанных с жизнью цивильных последствий; в остальных же случаях ее не принимали во внимание, так что здесь нельзя ожидать буквальной последовательности. Таким образом, депортированный мог приобретать имущество и быть в браке, хотя, как известно, мертвые неспособны ни к тому, ни к другому; способность к этому основывалась у него на jus gentium, а не на jus civile.
Конфискация имущества, где бы она ни встречалась, является истинным наказанием. С magna capitis deminutio она встречается лишь случайно и связана внешне (§ 69, сн. 2 на с. 42), так что оба правовых понятия являются самостоятельными. В эпоху свободной Республики даже с самыми суровыми наказаниями конфискация, как правило, не происходила . При императорах она была, правда, закономерным последствием каждого magna capitis deminutio, наложенного как наказание , но теперь со смягчающими модификациями. Уже ранее доли имущества предоставляли детям преступника, а после нескольких неточностей в нормах права Юстиниан постановил под конец, чтобы (за исключением преступления против монарха) право фиска отпало полностью в пользу родственников по нисходящей линии и родственников по трем ближайшим восходящим линиям преступника . Сама конфискация, напротив, могла произойти и безо всякой capitis deminutio . Конфискация и фикция смерти, согласно своим понятиям совершенно не зависящие друг от друга, точно так же могли случайно происходить одновременно. Если остановиться на строгом понятии этой фикции, то из него последует не конфискация, а наследование, потому что и имущество действительно умершего не конфискуется, а наследуется.
Исходя из высказанных здесь положений покажем еще особое применение к способности осужденного к составлению завещания. Если происходит конфискация имущества, то вполне понятно, что любое завещание осужденного должно быть недействительным независимо от того, составлено оно до или после осуждения. Стало быть, это основание исчезает в современном законодательстве, если в него вообще не включена конфискация.
У римлян решающей причиной, по которой любое прежнее завещание при подобных наказаниях должно было уничтожаться, была capitis deminutio, так как даже minima имела такое последствие. Только если на момент смерти происходило восстановление прежнего состояния, то претор должен был оставить в силе прежнее завещание, которое было и оставалось недействительным согласно jus civile . После осуждения завещание не могло быть составлено, так как перегрин не обладал testamentifactio . Эта трудность не может встретиться в новом законодательстве, потому что нам не знакомо римская magna capitis deminutio.
Фикция смерти, наконец, при ее строгом соблюдении делает невозможным завещание в дальнейшем, потому что мертвый человек не может составить завещание. Зато она не препятствует действительности ранее составленного завещания, потому что реальная смерть не аннулирует существующее завещание, а делает его реально имеющим силу. Это становится особенно понятно на примере случая, в котором фикция смерти (как раз с этой целью) была высказана в решении народного собрания (Lex Cornelia). Ибо если римлянин умирал как военнопленный, то фиктивно полагали, что он умер в момент взятия в плен; благодаря этому сохранялось в силе ранее составленное завещание, которое без этой фикции было бы уничтожено maxima capitis deminutio .
Таким образом, в римских понятиях и нормах права, если мы последовательно применим их к нашему изменившемуся правовому состоянию, нет никакого решительного основания для того, чтобы отказывать завещанию осужденного в действительности в современном законодательстве.
Эти размышления никоим образом не должны противоречить включению гражданской смерти в Уложение о наказаниях нашего времени – просто должна быть устранена обманчивая видимость взаимосвязи с понятиями и нормами нашего традиционного позитивного права, которая может подтолкнуть нас к построению вовсе не обоснованных последовательностей. То, что в этом отношении должно быть определено, есть нечто новое, не зависимое от доныне действующего права, что следует оправдывать не историческими причинами, а с позиции внутренней целесообразности. И это относится также и к вопросу о том, следует ли разрешить считать действительными завещания осужденных к суровым наказаниям.

§ 76. Ограничение правоспособности вследствие инфамии.
Введение

Представленные до сих пор ограничения правоспособности следует считать составными частями современного римского права по двум причинам: во-первых, потому что система частного права с давних пор была столь тесно переплетена с ними, что невозможно ни глубоко понять ее новую форму без точного знания названных ограничений, ни уверенно предотвратить самые запутанные ошибки; во-вторых, потому что их значительная часть сохранилась и в новейшем праве и их сущность невозможно понять в отрыве от прежнего контекста.
Эти обе причины отсутствуют в некоторых других ограничениях, которые всегда обладали лишь весьма изолированным влиянием на правоспособность, а в новейшем праве, как я полагаю, исчезли вовсе: я имею в виду инфамию (объявление бесчестным) и отличие в вероисповедании. И то и другое следует считать, поскольку они принадлежат к римскому праву, отжившими институтами. Но так как господствующее мнение не полностью совпадает с высказанным здесь мнением и на этом основании в новейших системах указанные институты обычно называют составными частями современного общего права, то согласно плану данного сочинения невозможно было исключить их критическое рассмотрение.
С целью обеспечения прочной основы для трудного исследования инфамии как первого из этих институтов я начну не с установления ее понятия и видов, не с ее истории, а с того образа, которым она обладает в Юстиниановых источниках права. Понятно, что она не может основываться на полном изменении прежнего правового состояния, потому что в ее основе лежит дословно включенный эдикт претора , а все остальное является лишь ее дополнением или изменением. Итак, наше знание основывается в основном на следующих источниках:
tit. Dig. de his qui notantur infamia (3. 2);
tit. Cod. ex quibus causis infamia irrogatur (2. 12).
С этим странно связана большая часть решения римского народного собрания, обычно называемое tabula Heracleensis , о котором можно будет поговорить только ниже.
В этом же введении следует отметить следующих новейших авторов:
Donellus, Lib. 18, C. 6–8;
Hagemeister in: Hugo’s civil. Magazin, Bd. 3, Num. VIII (1803), S. 163– 182 der Ausg. des dritten Bandes von 1812;
G.Chr. Burchardi, De infamia, Kilon, 1819. 4 ;
Th. Marezoll, Uber die burgerliche Ehre, Giessen, 1824, 8 (о современном состоянии этого института);
Eichhorn, Deutsches Privatrecht, vierte Ausg., § 83–90.

§ 77. Отдельные случаи инфамии

Отдельные случаи инфамии, согласно их расположению в наших источниках права, можно свести к пяти классам.
I. Осуждение вследствие уголовного преступления
Этот случай лишь постепенно сформировался в общее правило. Сам эдикт связывал инфамию только с клеветой (calumnia) или двурушничеством (praevaricatio) в уголовном процессе, и этот случай есть на табличке из Гераклеи (lin. 120, 122). Одним из сенатусконсультов ее предписали в качестве последствия одного преступления – vis privata . Затем она стала следовать из каждого наказания за тяжкое уголовное преступление, что было неважно, так как пока действовало наказание (т.е. хотя бы утрата права гражданства), инфамия не имела значения; она стала, следовательно, впервые ощутимой лишь тогда, когда осужденный получал освобождение от наказания, но не получал одновременно освобождение от инфамии, которое в этом случае обычно вообще не давали . Наконец, было сформулировано общее правило, что каждое осуждение в процессе publicum judicium умаляет честь . Тем самым, следовательно, было исключено осуждение вследствие crimen extraordinarium, потому что такое преступление влекло за собой ин-фамию только в исключительных случаях, которые будут подробнее приведены ниже.
Зато некоторые аналогичные случаи были даже признаны причинами возникновения инфамии, так сказать, из фикции приговора по уголовному преступлению, которое в действительности не совершалось. Сюда относилось (случай, упомянутый первым в самом эдикте) позорное отчисление солдата из войска ; кроме того, случай, когда жена замечена (не осуждена) в супружеской неверности ; клятвопреступление, которое совершается путем нарушения подтвержденной присягой мировой сделки или соглашения по наследству ; наконец, случай доноса фиску о правонарушении, которое инициатор этого доноса не мог доказать .
Самым последним относящимся сюда дополнением римского учения об инфамии можно считать грамоту Auth. Habita императора Фридриха I в защиту странствующих студентов, изучающих правоведение. Тот, кто нанесет обиду подобному студенту или ограбит его или навредит ему под предлогом ответной меры, должен быть объявлен бесчестным, выдать четырехкратное возмещение и (если он является государственным служащим) лишиться своей должности.
II. Некоторые гражданские правонарушения, а именно, согласно самому эдикту, кража, ограбление, оскорбление, мошенничество. В этом случае честь умаляло само осуждение, но только в том случае, если ответчика осуждали лично. Это ограничение имело двоякий смысл: если ответчик вел процесс через представителя, то ни он, ни представитель не становились инфамированными . Естественным следствием этого стало то, что со времени общего допуска представителей такая опасность инфамии исчезала, поскольку каждый ответчик мог легко избежать ее путем назначения представителя. Осуждение в этих случаях в самом эдикте сравнили с мировой сделкой (damnatus pactusve erit). Это предписание следовало понимать, однако, только как предписание о денежной компенсации благодаря личной договоренности, следовательно, не о примирении при судебном посредничестве и не о безвозмездном освобождении от наказания .
Если в случаях названных гражданских правонарушений не подавалась жалоба по делам частного обвинения, а возбуждался crimen extraordinarium, то все равно должно было произойти умаление чести; это и есть те вышеназванные исключения, в которых также и crimen extraordinarium обладал инфамирующей силой, которая, как правило, была оговорена за publicum judicium . При этом было также не важно, имел ли деликт свое обычное название (furtum, injuria) или же становился предметом уголовного расследования под особым названием (expilata hereditas, stellionatus) . Во всех этих случаях не могло применяться освобождение от инфамии, которое в исках по делам частного обвинения достигалось путем назначения представителя .
К инфамирующим гражданским правонарушениям можно в известной мере причислить также и ростовщичество, так как оно (по крайней мере в древнем праве) влекло за собой частное наказание. И хотя оно не признано в Юстиниановом законодательстве, тем не менее в нем инфамия предписана как следствие ростовщичества .
III. Обязательственные отношения помимо деликтов
В случае некоторых из них честь умаляет опять же осуждение. К ним относятся, согласно словам эдикта, следующие иски: pro socio, tutelae, mandati, depositi. С этой информацией совпадают по большей части несколько фрагментов у Цицерона и табличка из Гераклеи , но все они с примечательным отличием в том, что в них опущен иск depositi actio, зато включен иск fiduciae actio, который, естественно, как устаревший институт больше не встречается у Юстиниана. Весьма вероятно, что в древние времена депозит без фидуции действительно не был основанием для инфамии и что позже, когда фидуция устарела, а именно еще до Юстиниана (L. 10 C., depos.), ее место занял депозит. И в случае этих исков инфамию можно было избежать путем назначения представителя («suo nomine… damnatus erit»). Инфамия должна была следовать впредь только из directa actio («non contrario judicio damnatus erit»). Однако в виде исключения иск contrario actio тоже мог служить основанием для инфамии, если при этом ответчик обвинялся именно в особой недобросовестности . Относительно directa actio мнения наших юристов сильно разнятся по важному вопросу, умаляют ли честь эти иски вообще или только при условии dolus, который здесь, как и в любом другом случае, считается равнозначным lata culpa. В пользу первого или более строгого мнения выставлен как довод фрагмент из эдикта, в котором в общем, без упоминания dolus как условия, сказано: «Infamia notatur… qui pro socio, tutelae, mandati, depositi… damnatus erit», – с которым совпадают некоторые другие фрагменты с такой же неопределенной универсальностью высказывания . Но этому противоречат некоторые другие отрывки, в которых недобросовестность прямо названа основанием и, стало быть, условием инфамии . На это возражали, что уже то обстоятельство, что при таких исках ответчик доводит дело до процесса, вместо того чтобы добровольно заплатить, эту temeritas litigandi уже следует считать dolus, и она заслуживает наказания инфамией. Это возражение приводит к следующим положениям, которые могли бы посредничать между указанными противоположными мнениями. 1) Случай прямого мошенничества, присвоения (растраты) и т.д. и без того не вызывает споров. 2) Но ему абсолютно подобен другой, когда опекун или депозитарий, которые ранее не мошенничали, прямо-таки отказываются выдать имущество или доверенную вещь. 3) Инфамию можно допустить и в том случае, когда при arbitraria actio перед вынесением приговора arbiter призывает ответчика к уплате определенной суммы, а он тем не менее не платит и ждет вынесения приговора. Подобное упрямство (contumacia) считалось здесь, как и в других случаях , равнозначным dolus. 4) Но дальше этого заходить нельзя, во всех остальных случаях инфамию следует, скорее, отрицать. Если предположить, стало быть, что мандатарий совершает levis culpa, но вследствие совершенно завышенного требования манданта он доводит дело до процесса и его осуждают на умеренную сумму, то его нельзя упрекнуть в дерзкой сварливости, а инфамия противоречила бы в подобном случае всякому здоровому правосознанию .
Кроме этого, во всех обязательствах без различия неплатежеспособность должна была быть основанием возникновения инфамии (bona possessa, proscripta, vendita). Об этом прямо сказано в нескольких древних свидетельствах . В Юстиниановом праве явно виден косвенный след этого, так как в нем говорится, что cessio bonorum и вызванная этим продажа имущества не влекут за собой инфамию , – по-видимому, в противоположность настоящему банкротству, которое при этом считается причиной инфамии. Невозможно уверенно сказать, когда и по какой причине исчезло это правовое положение. Упразднение древней bonorum venditio объясняет исчезновение инфамии лишь в том случае, если предположить, что она наступала только со свершившейся venditio, а не с подготовкой продажи, т.е. просто сpossessio bonorum .
IV. Действия, касающиеся отношений между полами
Здесь многое неясно – отчасти из-за недостаточности наших источников, отчасти, пожалуй, по той причине, что некоторые нормы права, касающиеся этих предметов, сами были по большей части неопределенными и подвергались изменениям. Отдельными случаями их являются следующие.
1. Нарушение продолжительности траура
В самом эдикте (в том виде, в котором мы находим его в Дигестах) сказано: если вдова до истечения срока траура заключает новый брак, то вследствие этого бесчестными становятся новый супруг (если он является paterfamilias; в противном случае – его отец), а также, кроме того, отец вдовы (если она находится в его власти, а он своим согласием делает возможным новый брак). Об инфамии самой вдовы, которую следовало бы ожидать прежде всего, не говорится ничего. Но в дальнейшем инфамия стала применяться и к самой вдове .
При этом древние юристы отмечают, что причиной инфамии является не непочтение к усопшему, а только опасность sanguinis turbatio, т.е. опасность неопределенности отцовства в случае двух быстро следующих друг за другом браков; из этого они делают совершенно последовательный вывод, что инфамия наступает и в том случае, если по усопшему не скорбели вследствие особых причин, например государственной измены, а с другой стороны, что роды вскоре после смерти супруга (вследствие отныне невозможной sanguinis turbatio) тотчас же делали возможным новый брак, а также что любой другой несоблюденный траур, даже по близким родственникам, не влечет за собой инфамию . Несомненно, так обстоит дело в Юстиниановом праве, но в древнем праве встречаются якобы столь противоположные свидетельства, что достоверный результат невозможно получить без весьма подробного исследования (ср. Приложение VII).
Упомянутый траур, впрочем, с давних пор устанавливался равным десяти месяцам и поэтому полностью совпадал с физиологическим правилом, согласно которому беременность может длиться не более десяти месяцев (Приложение III); законами христианских императоров она была увеличена до двенадцати месяцев . Каноническое право вообще отменило инфамию для этого случая .
2. Двоебрачие или двойное обещание вступить в брак
В эдикте сказано: если мужчина одновременно находится в двух браках или дважды пообещал вступить в брак, то бесчестным объявляется он сам, если является paterfamilias; в противном случае – его отец, который побуждает его к этому. И в данном случае в эдикте говорилось только о мужчине ; впоследствии это распространили и на женщину .
Даже если одно из одновременных отношений было недействительным на каком-либо правовом основании, то это не предотвращало инфамию, так как во внимание принималось только намерение ; в противном случае инфамия вследствие двоебрачия была бы невозможной, так как наряду с существующим браком любой новый брак был бы ничтожным сам по себе .
Инфамию порождает не только брак наряду с браком или обещание вступить в брак наряду с другим обещанием вступить в брак, но и обещание вступить в брак наряду с существующим браком .
3. Распутный образ жизни женщин как профессия (corpore, также
palam или vulgo quaestum faciens)
В эдикте, включенном в Дигесты, этот случай вообще не упоминается. Закон Lex Julia запрещает брак с подобными женщинами сенаторам и их зрелым отпрыскам, не используя при этом выражение «инфамия»; он запрещает также всем свободнорожденным гражданам брак с определенными женщинами, но не называет при этом указанный особый случай. Эти различия следует объяснять только путем подробного исторического исследования (Приложение VII).
4. Мужчина, отдающийся чужому сладострастию (muliebria passus), бесчестен уже согласно самому эдикту и даже без принятия во внимание получения денежной прибыли.
5. Уже согласно эдикту бесчестит также занятие непристойными делами (qui lenocinium fecerit), с чем совпадает и табличка из Гераклеи (lin. 123) . В какой мере этот случай инфамии касался обоих полов, составляет предмет особого исследования (Приложение VII).
V. Некоторые занятия (кроме уже упомянутых в п. IV) также приводили к инфамии, а именно следующие лица должны были быть бесчестными согласно эдикту:
1) тот, кто публично выступал как артист ;
2) тот, кто нанимался на бои с животными, даже если он не выступал в действительности; равным образом и тот, кто выступал в боях с животными в амфитеатре, даже если и не за денежное вознаграждение .

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Если сравнить друг с другом эти весьма разные причины возникновения инфамии, то обнаружится двоякое совпадение. Во-первых, это всегда собственное деяние, с которым инфамия связана как результат . Во-вторых, само деяние является тем, что бесчестит, а не своего рода наказанием, например телесным наказанием .

§ 78. Юридическое значение инфамии

Хочу сначала в отдельных положениях выразить то, что прямо следует о юридической природе инфамии из рассмотрения перечисленных отдельных случаев.
1. Должно быть возможным точное определение ее понятия, потому что в эдикте перечислены ее отдельные случаи, а древние юристы подробно исследовали границы этих отдельных случаев. Именно на это указывает оборот речи, которым выражали распространение инфамии на новый случай: «et videlicet omni honore, quasi infamis, ex Senatusconsulto carebit» . По-видимому, в данном случае техническое название устоявшегося, известного правового понятия было применено Сенатом к новому случаю.
2. Из этого следует далее, что с инфамией должны были быть связаны определенные последствия, потому что в противном случае точное определение понятия не имело бы никакого интереса для древних юристов с практической точки зрения.
3. Перечисленные случаи имеют два вида. В некоторых инфамия зависима от судебного решения, без которого она не может никогда наступить; в других, напротив, – от какого-либо внесудебного факта, который, таким образом, предполагается как определенный или общеизвестный. Такое отличие в характере условий инфамии потребует, правда, в случаях первого вида установить особенности приговора, который должен быть способен порождать инфамию . Новые авторы обосновывают этим деление инфамии на mediata и immediata, что не только излишне и бесполезно, но и может из-за латинских терминов привести к заблуждению, будто подобные выражения встречались уже в источниках.
4. Наряду с этой юридически определенной инфамией существует несколько случаев, в которых нравственный приговор справедливых и здравомыслящих людей столь же решительно лишает чести кого-нибудь либо за отдельный поступок, либо за весь образ жизни, будто действительно есть налицо условия инфамии . Новые авторы обосновывают этим деление на juris и facti infamia. В действительности лишь для первой следует использовать название «инфамия» в юридическом смысле, а названные искусственные термины неприемлемы не только по той причине, что отсутствуют в источниках, но и потому, что легко вводят в заблуждение – склоняют к поиску для infamia facti определенных условий и последствий, которые могут быть действительны только для настоящей инфамии (infamia juris). Все последствия, которые пытались приписать infamia facti, превращаются в совершенно свободное усмотрение либо высшей власти и ее органов (при приеме чиновников на должность), либо судей (например, при правдоподобности показаний свидетелей и при querela inofficiosi братьев и сестер), а вследствие этого названное содействующее понятие infamia facti оказывается не только ненужным, но и сбивающим с толку и вводящим в заблуждение. Полная неоднородность так называемой infamia facti и истинной инфамии проявляется в том, что у первой отсутствуют любые достоверные признаки – отчасти потому, что создавшееся плохое мнение бывает самым разным без четких границ, отчасти потому, что общественное мнение часто бывает несправедливым, поскольку определяется предубеждениями вместо нравственных оснований или необоснованно предположенными фактами.
Еще сильнее от этого отличается то, что определенные сословия или занятия воспринимаются как достойные презрения, хотя подобное распространенное мнение не может быть оправдано нравственными основаниями; для подобных состояний название так же неопределенно и шатко, как и влияние на правоотношения, что, пожалуй, встречается то тут, то там .

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

В чем же выражалось у римлян последствие инфамии? Ведь только из него можно образовать ее определенное практическое понятие, чего мы вправе ожидать после только что представленных рассуждений.
Если мы спросим о контексте, в котором это понятие встречается непосредственно в источниках права, то тогда все покажется простым и легким. В Дигестах дословно содержится отрывок из эдикта, в котором перечислены случаи инфамии и с которым связаны все последующие определения. Но претор был вынужден упомянуть в эдикте инфамию, потому что не хотел допустить, чтобы обесчещенные лица требовали за других, т.е. ходатайствовали перед его трибуналом. Поэтому в Дигестах титул «de his qui notantur infamia» следует непосредственно за «de postulando». Таким образом, даже если с давних пор существовало неопределенное понятие инфамии, подобное тому, которое наши юристы называют infamia facti, то претор, кажется, стал тем, кто впервые сформулировал это понятие юридически, установил ему четкие границы и наделил определенными последствиями. Следовательно, мы могли бы, кажется, дать понятию «инфамия» такое определение: это состояние тех лиц, которые, как правило, неспособны требовать за других .
При более пристальном рассмотрении это объяснение оказывается не выдерживающим критики. Прежде всего в глаза должно бросаться большое несоответствие между средством и целью. Бесчестие – это, несомненно, нечто серьезное и важное, даже если не принимать во внимание определенные правовые последствия. И это важное нравственное отношение должно было быть введено в область права исключительно для выражения неспособности требовать за других! Защита своего трибунала от недостойных людей могла, пожалуй, иметь для претора определенную важность, и это было для него, несомненно, единственным поводом для того, чтобы поговорить об этом вопросе в указанном месте эдикта, да и вообще в эдикте. Однако он мог бы достичь той же цели, если бы перечислил эти лица и не употребил в отношении их важное название «инфамия». Если кто-то пожелает сказать, что претор хотел нравственно непорядочных сурово наказать и в юридическом отношении, лишив их возможности требования за других, то следует задуматься над тем, сколь маловажно именно это для большинства, ведь у большинства и без того не будет особой потребности в этом, а вот те, у кого она могла бы возникнуть, могли бы незаметно отказаться от выступления перед претором, т.е. не обнаруживать тем самым свою инфамию. Таким образом, для отдельных лиц этот недостаток в самом деле почти неощутим, и именно в этом заключается порицавшееся выше и беспокоящее несоответствие между средством и целью.
Однако гораздо решительней против изложенного воззрения выступает реальное содержание самого эдикта, которое теперь следует сообщить. Претор различает три класса лиц, которым он запрещает требовать, благодаря чему, таким образом, возникают три эдикта по этому вопросу .
Первый класс (или первый эдикт) охватывает тех, кто неспособен абсолютно, т.е. не может требовать даже за самого себя. К ним относятся все люди моложе 17 лет и все глухие ; наряду с этими последними можно было бы исключить и всех немых, однако их устные прошения были невозможны и без этого.
Второй класс состоит из тех, кто хотя и может требовать за себя, но вовсе не может за других. К ним относятся женщины , слепые и некоторые в определенной степени обесчещенные лица (in turpitudine notabiles), а именно мужчины, отдающиеся чужому сладострастию, осужденные за тяжкие преступления, и те, кто нанимался на бои с животными .
Наконец, к третьему классу относятся те, кто мог требовать за себя – за других, как правило, не мог, но в виде исключения мог при условии определенных отношений, таких как родство, свойствo, патронат, беспомощность того, кого представляют . К ним относятся:
1) все, кого ставят в такое положение решением народного собрания, сенатусконсультом или эдиктом или в особенности декретом императора;
2) кроме того, «hoc edicto continentur etiam alii omnes, qui Edicto Praetoris ut infames notantur» .
1
2
3
Это последнее положение было тем, что побудило претора ради его пояснения составить перечень обесчещенных лиц, который, стало быть, был, несомненно, составной частью третьего эдикта о лицах, неспособных требовать (полностью или частично) .

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.