Иеринг. Юридическая техника

И как ответить нам? Прежде всего, что все это обвинение доказывает полное незнание особенной задачи права относительно морали, – ошибка, которая делается чаще (и не только в рассматриваемом нами предмете), нежели бы можно ожидать; но я менее всего нахожу уместным устранять ее здесь же. Вообще я не намерен вступать в серьезную борьбу с этим обвинением. Для того, кто захочет сколько-нибудь остановиться над ним, достаточно следующей заметки.
Присяга далеко важнее простого слова, и нравственные основания, по которым можно требовать от законодателя вынуждаемости неформенного обязательства, имели бы гораздо больший вес для клятвенного обещания. Однако ж каноническое право действительно объявило его вынуждаемым и дало тем пример, каких последствий надо ожидать, если нравственные требования законодатель обращает в юридические. Присяга сделалась средством противодействовать благим определениям права, предназначенным для устранения зла. Как только произносилась она, все способы защиты, дарованные правом лицу, теряли силу; и не употреби каноническое право род фокуса (в насильственных, лихвенных и других договорах оно принуждало должника к исполнению, а верителя к немедленному возвращению полученного), результатом целого постановления более всего воспользовались бы ростовщики и плуты. Неужели неблагоприятно подействовало на народную нравственность распоряжение светских законодательств, мало по малу почти везде уничтоживших это постановление? Замечательно, что нравственное чувство народа является наиболее щекотливым именно в тех отношениях, которые предоставлены законодателем собственным средствам, как будто оно принимает двойное участие в их беспомощности и беззащитности.
Я должен еще обратиться к другой стороне предмета и спросить: было ли непременно бесчестным, если римлянин не признавал обязательности акта, совершенного без соблюдения формы (например: передачи res mancipi, обещания без стипуляции)? Обыкновенно рождается невольное предположение, будто он намерен был вступить в настоящее обязательство, и форма почему-либо соблюдена не была. Но был возможен и обратный случай, опущение формального обряда с намерением не обязываться; по-моему, не будет смелым мнением признать для древнейшего времени второй случай правилом, а первый исключением. Если без всякой другой причины оставлялась такая ходячая форма, как стипуляция, манципация и т.п., то это значило, что акт по взаимному согласию сторон не должен иметь юридической силы и от воли лица зависит отказаться от него. Чего мы можем достигнуть только посредством ясного условия о несуществовании юридического обязательства и о праве отказаться от исполнения его, то из несоблюдения формы подразумевалось само собою. Передача res mancipi заменяла для римского гражданского оборота наше удержание за собою собственности (так называемое pactum reservati dominii [оговорка продавца, что даже после традиции он оставляет за собой право собственности до уплаты покупной цены]), простой pactum – наши предварительные и необязательные переговоры (трактаты), неформенная вольная рабу была предоставлением свободы с правом отменить свое распоряжение. Во всех этих случаях недостаток формы обнаруживает не обман, а требование того, что желалось с самого начала.

2. Выгоды формы

Излагая выгоды формы, мы должны строго различать два их вида: 1. доставляемые формой вообще, следовательно, заключающиеся во всех формальных юридических действиях – я назову их общими – и 2. основанные на морфологическом элементе той или другой формы в частности, а потому и свойственные ей одной, – они должны быть названы особенными. Начну с первых и притом несколько издалека.
Решение юридического спора состоит в применении абстрактного права к конкретным отношениям. А потому трудности решения могут заключаться или в абстрактном праве, когда применяемые постановления неясны, неопределенны и т.п., или в конкретном отношении, будет ли это в сомнительности факта (в доказательствах), или его юридического характера (в подведении под закон, Subsumtion, в диагнозе). В трудностях последнего (третьего) рода обнаруживается общая польза формы; конечно, приноровленная известным образом (совершение юридического действия пред правительством, свидетелями и т.под.) форма может устранять также трудности второго рода, но так как это не всегда бывает, то получаемые отсюда выгоды принадлежат уже к классу особенных.
Причиной затруднений третьего рода бывают большею частью сами стороны; объективная неясность, неопределенность юридического действия бывает обыкновенно следствием субъективной неясности в мышлении и желании или в слове.
Одна сторона хотела, например, предоставить другой только пользование повинностью (precaria juris possessio), но выразилась так, как бы намеревалась передать самую повинность. Или, может быть, она совсем не сознавала этого различия, установленного правом, и необходимости решиться на то или другое, так что воля ее во всей своей наивности, так сказать, колебалась между двумя выборами.
Конечно, право не в силах окончательно устранить эту двоякую неясность и с нею один из изобильнейших источников процессов. Но много и очень много может быть сделано частью свободною деятельностью гражданского оборота (существованием сборников принятых форм, помощью со стороны юристов), частью мерами, принятыми правом, которые и составляют рассматриваемый нами формализм.
Форма для юридического действия то же, что чекан для монеты. Как чекан освобождает нас отличного удостоверения в пробе, весе, словом достоинстве монеты, чего бы не избежать в расплатах металлом в кусках и слитках, так форма избавляет судью от труда исследовать, имелось ли в виду юридическое действие, и если для различных действий постановлены различные формы, то какое именно. В системе, допускающей свободную форму, оба вопроса представляются иногда чрезвычайно трудными. Как бы ни различалось в понятии юридическое действие от приготовлений к нему, действительное обязательство от одного объявления, что воля не прочь обязаться, обнаружение решительного хотения от одного сообщения о существовании его в душе человека, все-таки в конкретном случае проведенные границы часто смешиваются. «Я хочу отказать тебе по завещанию, продать, подарить» может значить: я вместе с тем и делаю это, или: я обязываюсь немедленно сделать это, или: у меня есть намерение, и я объявляю тебе о нем, но также как и о всякой другой мысли, рождающейся в моей голове. Допустим, что для завещательных распоряжений не существует формы; какое множество процессов возникло бы из подобных фраз, в действительности встречающихся очень часто. В системе формализма объявление об одном намерении действовать нисколько не опасно и не может быть смешано с решительною волею; напротив, отсутствие формы постоянно грозит смешением намерения с решительною волею и решительной воли с намерением.
Итак, форма служит, прежде всего, знаком готовой юридической воли . Но разграничивая юридическое от неюридического, она может также, во-вторых, распределять первое внутри его пределов, т.е. указывать на различие между отдельными юридическими действиями. Покажу это на взятом уже примере повинности. Представленное судье условие об учреждении повинности может заставить его колебаться между четырьмя различными мнениями: 1. Повинность действительно приобретена (вещная юридическая сделка), 2. только обещана (обязательство), 3. предоставлено одно право пользования до востребования (precarium), 4. обнаружена внутренняя готовность к ее уступке. Римский судья едва ли бы затруднился в разрешении этого вопроса, потому что для первой цели нужна была манципация или уступка пред судом, для второй -стипуляция, а когда форма совсем соблюдена не была, то можно было допустить только третий или четвертый случай. Но в этих-то именно случаях недостаток внешних признаков различия ничего и не значил, все предоставлено было на добрую волю отчуждающего право, противная сторона не имела иска и судья, следовательно, отказывал ей безусловно. Для наших судей разрешение спора, назначено ли известное лицо согласно воле завещателя наследником по завещанию или только получает отказ (Legatar oder Erbe sein soil), может быть иногда чрезвычайно затруднительным; для римского судьи устранялось всякое сомнение вследствие особых форм, предписанных для назначения наследников и для отказов (legate).
Таким образом, польза формы обнаруживается в том, что она облегчает диагнозу и делает ее верною – выигрыш, получаемый прежде всего судьею, но на самом деле достающийся на долю сторон и гражданского оборота. Как от трудности и неверности патологической диагнозы врач терпит менее чем пациент, так в равных обстоятельствах в диагнозе юридическом судья страдает менее тяжущегося. Но облегчая судью в диагнозе, гражданский оборот приносит жертву с своей стороны; труд судьи и лиц, совершающих юридическое действие, находятся тут в обратном отношении. В формализме удобно для судьи и неудобно для частного лица, а в системе свободной формы наоборот удобно для частного лица, но неудобно для судьи.
С этой первой выгодой формы соединяется другая, существующая непосредственно для лица, совершающего действие. «Для успешности юридического оборота», говорит Савиньи , «желательно, чтобы договоры не заключались опрометчиво, но с серьезным размышлением о последствиях, которые из них вытекают». Природа формального договора (как например римской стипуляции) ведет к тому, чтобы возбудить серьезное размышление, и следовательно к достижению желаемого». Действительно так! Во всех формах, требующих известной проволочки времени, как например, при совершении сделки с участием суда или инсинуации , это очевидно. Но неужели то же самое существовало и при стипуляции? Задержка времени, соединявшаяся с нею, была слишком коротка и едва ли обещавший в душевном волнении или опрометчиво имел достаточно времени, чтобы успокоиться и обдуматься; для стипуляции нужен был момент менее минуты. Но ошибочно было бы пользу формы видеть в одной проволочке времени, которую она рождает. Польза заключается скорее в самой форме, в мыслях о серьезном деле, юридически обязательном, возбуждаемых ею и т.п., в том, следовательно, что она вызывает такое настроение, в котором должен находиться всякий совершающий юридическое действие – настроение деловое. Маленькое словечко spondesne, лишь только оно раздавалось среди разговора, было для римского уха оповещением, что беседа принимает другой, деловой смысл, сигналом приступить к действию с юридическим характером и значением. Наделавший в потоке речи обещаний, наделавший уверений, в которых другая сторона видела юридический интерес, внезапно должен был опомниться, как только останавливали его на слове и хотели придать фразе юридическую крепость (вот значения stipulari); на вопрос, имеет или нет фраза юридическое значение, необходимо было сначала ответить самому себе, объяснить себе содержание, объем и последствия предложенной стипуляции. Следовательно, словечко spondesne имело неоцененное достоинство служить будильником юридического сознания. Сколько уверений, обещаний и т.д. раздается теперь, когда, несмотря на самое серьезное намерение сдержать данное слово, говорящий вовсе не имеет в мысли принуждения, которое потом должно наступить, и напомни ему противная сторона о формальном подтверждении обещания, он решительно отвергнул бы юридическую ответственность. Только иск заставляет уже подумать о том, чего он хотел. Вопрос, который, будучи предложен вовремя, разрешился бы одним словом, отдается теперь на рассмотрение судьи и делается предметом весьма сомнительного спора. Если формализм страшен потому, что действительно желавший обязаться юридически, освобождается от этого за несоблюдением внешней формы, то противоположная систем, допускающая свободную форму, представляет обратную опасность, принуждая к исполнению и не имевшего намерения принимать на себя обязательство.
Перехожу теперь к особенным выгодам формы, понимая под ними, как сказано выше, те, которые даются особенностями той или другой формы в частности (например, письменности, публичности). Когда форма учреждается путем законодательным (как напр. в позднейшем римском праве instrumenta publica vel quasi publica [акты, совершенные публичной властью], инсинуация, в прусском праве письменная форма), выгоды эти составляют главную цель законодателя и побуждают придать формальному обряду тот или другой вид. Попытаюсь рассмотреть и сравнить в этом отношении более употребительные формы.
Письменное изложение юридического действия имеет преимущество пред словесным совершением в том, что доставляет потом верное доказательство.
Хотя этой выгоды можно достигнуть и посредством приглашения свидетелей, но укрепление (Fixirung) действия в памяти человека, во-первых, менее точно, нежели на бумаге, простирается только на смысл, а не на слова, которые имеют иногда огромное значение; потом, завися от воспоминания и жизни свидетелей, менее продолжительно; наконец совершенно неудобно, если действие содержит в себе множество подробных, трудно запоминаемых распоряжений, чисел и т.п., как напр., часто случается в завещаниях. Другое важное различие между письменною и словесною формами состоит в том, что в одном возможен полный секрет действия, а в другом нужно сообщить его свидетелям; первое более согласно с интересами участвующих сторон, второе – третьих лиц и гражданского оборота. Но обе формы могут быть также соединены в одну, напр. в действующем у нас праве, предписывающем иногда совершение сделки пред нотариусом и свидетелями. Особенную комбинацию их составляет в римском праве письменное частное завещание (Privattestament), дающее возможность скрыть от свидетелей содержание посмертных распоряжений. Высшее развитие письменная форма получает в официальном написании акта (внесение в Flur, -Lager, -Hypothekenbiicher, Handelsregister, записка в протокол), а удостоверение свидетелями – в официальном засвидетельствовании (testam. comitiis calatis [завещание перед народным собранием], judici oblatum [завещание, переданное на хранение в суд], in jure cessio, инсинуация).
Общими выгодами формы пользуются только лица, непосредственно соприкасающиеся с юридическим действием, стороны и судья, но влияние особенных простирается гораздо далее. В этом случае следует указать на публичность формального обряда, когда действие получает всеобщую известность. Посредством публичности, например, верители должника, который позволял себе аррогировать , получали возможность вовремя предъявить свои требования, и только когда аррогация перестала совершаться пред народным собранием и, следовательно, уничтожилась гарантия, заключавшаяся в самой форме, – для кредиторов родилась нужда в особой защите – restitutio propter capitis deminutionem [восстановление в первоначальном состоянии по причине изменения правового состояния]. Подобную же услугу доставляла родственникам завещателя древняя форма совершения завещания пред собранием народа (testamentum in comitiis calatis) . Даже не разделяющий моей гипотезы, что народ вотировал о завещаниях, как о законах, и имел право отвергать несправедливые, жестокосердные распоряжения (inofficiosa testamenta [тот, кто нарушает завещание]), согласится, по крайней мере, в том, что огласка последней воли пред народным собранием представляла фактически известное обеспечение против оскорбительного злоупотребления свободой завещевать. Еще при жизни своей злоупотребитель выставлялся на суд общественного мнения и подвергался реакции обиженных интересов. А когда потом возникла секретная форма завещаний и вместе с тем уничтожилось средство против зла, то неимение формы и здесь тоже потребовало содействия материального права (querela inofficiosi testamenti [жалоба, иск – дается необходимому наследнику, которого наследодатель не исключил из наследства надлежащим образом и не одарил на величину обязательной доли для отмены завещания и для установления наследования помимо завещания]). Таким образом, форма может заменять собою материальные определения и своею особенностью объясняет иногда скудость их; а потому перемена, сделанная в формальном праве, отзывается и в материальном, если происшедший пробел не может быть оставлен без восполнения.
Умолчу о значении публичности для системы кредита и о том влиянии, какое она имела в деле формы, а именно в действующем у нас торговом праве, но замечу, что так как особенные выгоды изменяются вместе со временем, местом и свойством формы, то я не хотел и не мог хотеть полного их изложения. Тем нужнее мне кажется обратить внимание на другой предмет.

3. Отношение между выгодами и невыгодами формы

Объяснивши выгоды и невыгоды формализма, хотя мы и приблизились к разрешению вопроса о практическом его достоинстве, но отнюдь еще не разрешили вполне задачи. Для этого надобно показать преобладание тех или других.
Как выгодность приобретения внешних благ зависит от отношения прибыли к издержкам, так это же отношение определяет и практическое достоинство учреждения. Так! Но будем продолжать сравнение. Одна и та же вещь для различных лиц имеет различную цену; одному более, другому менее необходима, и издержки не везде одинаковы. Так же бывает и с юридическими учреждениями. Польза их возвышается и падает, смотря по настоятельности потребности, которой они удовлетворяют, смотря по условиям, среди которых они являются – курс, который дает им история, колеблется – словом, понятие практическое достоинство – есть относительное. А потому одно и то же учреждение в одном случае может оказаться столько же тягостным, сколько в другом благодетельным.
Выяснить это относительное достоинство формализма и показать моменты, его определяющие, будет предметом последующего изложения.
Уже поверхностный взгляд на историю обнаруживает, что практическое достоинство формализма относительно. Если оно абсолютно, то почему до сих пор оно не отыскано историей, другими словами, отчего пользование формализмом по различию прав так различно? При одинаковой годности, почему не быть и одинаковости пользования? Попросим ответа у истории.
Наше действующее право, освободив от формы контракты вообще, в виде исключения подчинило вексель наибольшей формальной строгости. Если заключение наше от пользования к годности справедливо, то выгоды формы для векселя или для целей и отношений, его создавших, должны иметь высшую цену, нежели для обыкновенных контрактов; там издержки покрываются, здесь нет. И в самом деле, это будет понятным, если взвесить, что торговый оборот совершается главнейше посредством векселей, а известно, как много значит для истинной торговли юридическая достоверность, как-то ясность, несомненность этого орудия обращения. Далее, с другой стороны для публики, оперирующей преимущественно векселями, т.е. для деловых людей в собственном смысле, невыгоды формы далеко менее ощутительны, нежели для мещанина и крестьянина, если бы вздумалось распространить форму на сделки обыкновенной жизни.
Для других юридических действий, как-то: для завещаний, передачи поземельной собственности, для учреждения гипотеки, земских сервитутов и т.д. новейшие права отчасти сохранили формы римского, отчасти учредили новые. Отношение между прибылью и расходом опять в этом случае является особенно благоприятным. Во-первых, форма значит здесь гораздо более, нежели в контрактах , действие которых ограничивается контрагентами и, говоря относительно, исчерпывается в короткое время, тогда как сила актов, о которых мы говорим, может простираться далеко шире и во времени, и относительно лиц, которых они касаются. Соразмерно с таким расширением, возрастает и значение удостоверения, доставляемого юридическому действию посредством формы. С другой стороны невыгоды тоже менее тягостны. Сделки, быстро отживающие, как напр. реальные и консенсуальные контракты, исключая товарищество, обыкновенно и совершаются без пространного приготовления; даже проволочка времени, происходящая от тяжелой формы, могла бы иногда помешать их заключению. Но иначе бывает в указанных нами актах. Они не идут спешно и не наступают настоятельно, но им предшествует большею частью значительное времяна приготовление, размышление, переговоры , и если присоединение формы несколько увеличивает медленность, то без всяких особенных последствий. Наконец они встречаются в жизни далеко не часто; на тысячу контрактов едва ли придется, может быть одно завещание, на сто случаев передачи собственности на движимые вещи едва ли один, относящийся к вещи недвижимой. Таким образом, объясняется и большая простота римской стипуляции сравнительно с манципацией и уступкой пред судом; формальная разница соответствовала материальной.
Итак, преобладание выгод или невыгод в формализме изменяется по различию юридических институтов, и форма, совершенно годная для одного, была бы неудобна для другого.
То же самое надобно сказать как относительно различных ступеней развития одного и того же права, так и относительно прав различных народов. Стесняйся римляне своими формами, так как затруднились бы мы в этом случае, они совсем разделались бы с ними; доказательством служит, что они действительно поступили так с отдельными видами форм, напр. с легисакционным процессом и позднее с формулами завещательных распоряжений. Следовательно, бремя не было тяжким, а это приводит нас к двум фактам, чрезвычайно важным для понимания относительного значения формализма вообще и для объяснения римского в частности. Во-первых, мы должны принять во внимание положение римской юриспруденции относительно народа, везде присутствие юристов в жизни и безмездность их услуг. Как дорого в настоящем смысле этого слова обошлись бы теперешнему гражданскому обороту римские формулы – дороже всего, если бы он захотел сберечь расходы за содействие юристов! Второй факт – это особая черта в характере римлян, принадлежащая им хотя и неисключительно, но более нежели всем нынешним народам, кроме англичан, – я говорю о том национальном влечении к формальным обрядам, которые я ниже назвал чувством формы (Formsinn); отсюда форма являлась для народа не чем-то навязанным извне, положительным, чуждым, но напротив того внутренне-необходимым, естественным, однородным.
Обращаюсь к заданному выше второму вопросу.

II. Исторические причины формализма

Я уже сказал, что появление и существование формализма в истории нельзя объяснять только практическою пользою, которую он приносит; попытаюсь теперь отыскать еще другие причины, содействующие его развитию.
Для этого мы должны различать два вид форм. Когда форма учреждается путем законодательным, то всегда имеется в виду определенная цель. Здесь форма одолжена своим существованием и внешним видом исключительно практическому мотиву; как вступающая в мир с определенной тенденцией на челе, она может быть названа преднамеренною (tendentiose Formen).
Иными представляются формы, возникшие из жизни и народа, как-то все относящиеся к первым временам истории права. Я назову их наивными.
Конечно, введение их без определенной цели и сознания, самостоятельное происхождение, а не учреждение со стороны (dass sie nicht gemacht, sondern geworgen sind), не исключает чувства практической пользы, которое бессознательно и инстинктивно могло влиять на их появление . Но с другой стороны надо признать бесспорно, что кроме этого и происхождению их, и дальнейшему существованию содействуют еще другие причины, что, следовательно, они различаются от форм преднамеренных не одним юридическим источником их возникновения (тогда отделение их в особую группу не имело бы основания). Верность нашей мысли может быть доказано многим. Во-первых, морфологическим видом таких форм, который несравненно полнее и богаче данного чисто практически-юридическим интересом (вспомним, например, римские брачные обряды), даже поэтому может противоречить последнему. Но всякое сомнение должно исчезнуть, когда мы видим, что эти формы встречаются в таких сферах, в которых не может быть речи о практической пользе формального обряда, как, например, в области религиозного культа, а это наблюдение может и должно привесть нас на прямую дорогу, указывая нам, что формализм не есть явление специально-юридическое, но культурно-историческое вообще; в сфере права оно встречает только необыкновенно благоприятную почву, раскрывается с особенною силою.
Формализм в таком обширном смысле представляет собою необходимый момент в истории развития человеческого духа. Дух, связанный оковами чувственного, нуждаясь в проявлении чего-либо внутреннего, всегда прибегает к материальным способам выражения, к картинам в слове, к олицетворению в воззрениях на природу и религию, к эмблемам, символам и т.п., но точно также употребляет он и действия, чтобы своим чувствованиям, настроениям, гаданиям, решительным хотениям дать материально-субстанциальный, пластический образ. Таким образом, невидимое делается для него видимым, отдаленное близким, глубоко сокрытое выдвигается наружу. Это язык, ему понятный и восполняющий недостаток умения мыслить и говорить абстрактно. Одна естественность и необходимость такого языка объясняют, почему позднейший абстрактный период не в силах так выражаться, хотя бы употребил все свое искусство и размышление. Простой знак сам по себе часто раскрывает существо отношения лучше, представляет его ближе и сподручнее, чем все возможные слова. В пучках прутьев и секирах римских консулов скрывалось и для них, и для народа важная сторона консульского звания – прутья и секиры постоянно напоминали, что значило быть консулом; думаю, что не скажу много, если замечу, что без этого атрибута смысл, который придавали консулы своей власти, положение их относительно народа, а следовательно и истории консульства и всего государства были бы другими. Чувственный способ выражения составляет оболочку, в которой мысли, идеи, воззрения, словом зерно духовной жизни, сообщаются такому организму, который не был бы в состоянии воспринять их в непокрытом виде. Конечно, он схватывает и обнимает, прежде всего, одно внешнее, наружный покров, но вместе с тем бессознательно принимает в себя и духовное семя, которое под влиянием времени даже на бесплоднейшей почве не может оставаться в оцепенении, но незаметно развивается, пускает из себя ростки, и доставляет духу если не ясное сознание, то по крайней мере темное гадание, говорит сердцу, двигает фантазию.
Знаки и действия, которые предназначены таким образом изобразить духовные предметы чувственно, называются обыкновенно символическими. Символ есть материальный способ выражения для чего-либо сверхчувственного, где изображаемое составляет тоже что-либо материальное, как например, когда в римском праве поземельный участок при виндикации заменялся глыбою, или в германском при передаче владения (traditio) дерном и ветвию (pars pro toto) , там, говоря точно, следует избегать слова символ (иначе даже картину, эскиз следует назвать символами предмета, который они изображают); в этом случае я буду употреблять, как термин, репрезентативное изображение. Копье было символом собственности, потому что выражало нечто внутреннее, духовное: юридическую власть и господство собственника, но шест, заменявший копье, был представителем, суррогатом его, но не символом . Точно также подразумеваемое хождение к поземельному участку, которого при виндикации претор требовал от тяжущихся , было действием мнимым, а не символическим, потому что представляло и заменяло собою нечто внешнее: действительное хождение. Следовательно, и акт per aes et libram [с помощью меди и весов], указывавший тоже на внешнее явление – продажу в древней форме, нельзя назвать символическою продажею. В таком случае, пожалуй, 30 ликторов, представлявших в позднейшее время при аррогации 30 курий, надо бы считать символическим народным собранием. Но когда раб, получая вольную, должен был обернуться, то символическое действие существовало несомненно: перемена во внешнем его положении (status в естественном смысле) должны была выразить перемену духовного состояния (status в смысле юридическом). Впрочем, я не буду спорить, что в отдельных случаях границы между символическими и репрезентативными действиями могут быть чрезвычайно сглажены, но для нас гораздо важнее установить, нежели строго провести различие; интерес его объяснится из последующего.
Итак, как сказано уже, символы и символические действия составляют собственно язык наивного духа – они суть иероглифы, которые он употребляет, потому что не изобрел еще букв для абстрактного выражения; отсюда цветущая пора их совпадает с наивным периодом. Однако ж дух прибегает к этому языку знаков не по нужде только, не из одного бессилия и неумения в абстрактном выражении; его побуждает к тому еще богатое смыслом удовольствие, поэтическое наслаждение, находимое в чувственном образе духовного, словом прелесть пластики мысли. Это доказывается следующим. Во-первых, чувственное изображение замечается не только в мыслях, своей глубиной заставляющих употреблять его. Напротив, духовная основа часто до того проста и бедна, что и средства языка мало развитого были бы совершенно достаточны для ее формулирования. Даже во многих формах – вспомним например репрезентативные – вовсе нет мысли. Во-вторых, если бы действовала одна необходимость, то успехи в духовном развитии или иначе в образовании языка – так как приобретаемое духом выражается словом – мало по малу должны бы вытеснить язык формы, высокая культура должна бы изгнать все остатки наивного периода, и форма, не оправдываемая практическим интересом, как например, бывает в области права, уступила бы место голой, сухой, отвлеченной мысли. Но этого мы не видим, хотя я и не отвергаю, что перемена в духовной атмосфере оказывает тут большое влияние.
Следовательно, дух, стремясь к выражению себя, прибегает к формализму не из одной нужды; основание формы нужно искать не в одном первоначальном несовершенстве языка. Напротив, к этой первой причине ее исторического происхождения, прекращающейся с детским возрастом народа, присоединяется еще другая, далеко переживающая последний. Это только что указанное мною удовольствие, производимое внешним, наслаждение, находимое в чувственном, – то, о чем я упомянул выше под названием чувства формы.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.