Иеринг. Юридическая техника

В пример для определения предмета права лучше всего взять право наследственное и обязательство, потому что при них взгляды расходятся между собою наиболее. Составляют ли там предмет права масса отдельных юридических отношений или правоимущественная личность завещателя? Составляют ли его здесь должник, намерение или будущие действия должника? Также и для содержания права обязательство может служить нам примером при вопросе о том, простирается ли право заимодавца на действия должника или только на их денежную стоимость? При повинностях тоже может быть спор об определении содержания права, именно о том, идет ли дело об отделенных от собственности правах или только об ограничении собственности.
К вопросу о структуре прав принадлежит также придаточное отношение их к другим правам, напр.: зависимость закладного права от долговой претензии, процентов за проволочку от главного обязательства, повинности от господствующей недвижимой собственности.
Прочие моменты юридического тела, к которым мы теперь обращаемся, столь тесно связаны как с рассмотренным нами моментом, так и между собою, и столь удобно могут быть, в некоторых пунктах (о них будет сказано далее), подведены безразлично под ту или другую точку зрения, что мы решились на отделение их лишь во внимание к читателю, желая доставить ему несколько главных точек опоры.
2. Качества и силы юридического тела. Приведем в пример делимость и неделимость прав, их экспансивную силу (право на приращение при собственности, ususfructus [право пользоваться чужой непотребляемой вещью] и наследственное право, где право расширяется, так сказать, над опустелым пространством), отделяемость и неотделяемость от лица (зависимость от его жизни, возможность передачи другим и проч.), возможность солидарной мультипликации права над одним и тем же предметом (одним подле другого или один за другим, как в закладном праве), возможность ограничения или уменьшения обыкновенного содержания права (эластичность:границею служат здесь essentialia negotii, а подвижную часть представляют naturalia и accidentalia) .
3. Явления в жизни юридического тела. Сюда, прежде всего, принадлежат два явления, касающиеся бытия самого тела: начало и конец существования. Однако ж вопрос о существовании решается не одним указанием на различные роды происхождения и смерти юридических тел (это более конкретная, специальная часть задачи), а заключает в себе еще ряд общих исследований. Напр., сюда относятся: нерешительное состояние бытия (pendere [висеть, в частн., о неотделимых плодах], in pendent esse [быть в нерешительности, временно не принимать решения] – не только при заключении условий, но и во многих других отношениях); вопрос о вековечности или преходящем существовании какого-либо юридического отношения; столь важный вопрос о числе месяца (напр., когда следует почитать договор заключенным, без вести пропавшего умершим, когда должно принять actionem natam [момент начала течения давностного срока]? Сюда же надобно отнести и обратно-действующую силу условия и ratihabitio [подтверждение, дополнительное одобрение]); промежуток между основным актом и возникновением права (предварительное заключение договора до наступления требуемых для него условий, напр. при закладном праве – до возникновения долговой претензии); или промежуток между возникновением прав и их действием (dies), приостановление действия прав, постоянное или преходящее (exceptio), частное уничтожение их, восстановление уничтоженного, превращение, переход в другие отношения и т.д.
4. Отношение тела к другим телам. Несовместимость некоторых тел с другими (напр., patriae potestatis [отцовская власть] и tutelae [опека], наследования по завещанию и наследования по закону, владения в приложении к обязательству), совместимость других (напр., владения и повинности, т.е. quasi possessionis), встреча их на одном и том же объекте или одном и том же отношении, и столкновение между ними (напр., собственности и обязательства, т.е. rei vindicationis [истребование вещи] и exceptionis rei venditae traditae [изъятие проданной и переданной вещи], собственности и закладного права, влияние стечения исков, отпадение одного какоголибо тела и действие этого обстоятельства на другие тела (напр. предшествовавшего закладного права, derelictio [покидание, односторонний отказ от права собственности] от praedii servientis [служащий участок (в сервитутном праве)] или dominantis, влияние на последующее закладное право и повинность).
Последний результат натурально-исторической методы и вершина всей задачи есть
5. Систематическая классификация юридических тел или система. Это, так сказать, родословная таблица понятий. Выше мы уже коснулись ее, сколько вообще было нужно.

Юридическая конструкция и законы ее.

Все предшествующее изложение имело в сущности лишь приуготовительную цель: представить читателю обзор предметов и задачи натурально-исторической методы или, что все равно, обзор юридических тел.
Надеюсь, нам не нужно будет оправдываться в том, почему мы так долго оставались на этом пункте, и пробыли на нем даже долее, нежели сколько пробудем при настоящей задаче, к которой переходим теперь. Воззрение то было для нас делом самым важным и самым необходимым, и читатель, руководствуясь им, может сам дополнить многое, о чем мы будем принуждены упомянуть лишь вкратце. Мы достигли теперь пункта, дающего нам возможность возвратиться к исходной точке всего этого отдела нашей статьи, к юридической конструкции, и окончательно определить последнюю, как формование юридического материала в смысле натурально-исторической методы. Юридическая конструкция есть, так сказать, образовательное искусство право-ведения; ее предмет, ее цель – юридическое тело. Всякая работа, относящаяся к этому телу, если только она образовательного рода, хотя бы, впрочем, она имела предметом тело в его целости и вызвала его к жизни лишь в таком виде или была только работою вспомогательною, объясняла отдельные события в жизни тела, устраняла кажущиеся противоречия частностей основному понятию, словом, какая бы она ни была, лишь бы предметом ее было строение (структура) тела, подходит под понятие юридической конструкции. Не надобно забывать, что мы включаем сюда ограничение: «если только работа эта образовательного рода». Противоположность тому представляет чисто-восприимчивая обработка юридического тела, оперирование точками зрения, установленными конструкциею, раскрывание последствий, уже данных посредственным образом. Выражение наше, по смыслу, в каком принимается оно языком, означает лишь первый род деятельности. Только он конструирует, только он созидает; другой род только продолжает работу. Тот – художническая производительность, изобретательность; этот, напротив, лишь последовательное логическое мышление, исследование, изыскание .
Теперь мы рассмотрим юридическую конструкцию ближе, и прежде всего, изложим ее законы.
Цель конструкции – формование юридического тела сообразно с правилами искусства. В чем же состоит эта сообразность с правилами искусства, т.е. что должна конструкция наблюдать при таком формовании, короче – какие суть ее законы? Мы принимаем следующие:
1. Закон прикрытия положительного материала. Позитивные юридические положения суть данные точки, которых юридическая конструкция должна коснуться во всяком случае, как бы она их потом ни сочетала. Но будучи связана положительным материалом в отношении к содержанию, она совершенно-свободно действует относительно формы, т.е. способа формования материала. Другими словами, собственные конструкции законодателя не имеют для нее никакой обязательной силы. Законодатель не должен конструировать сам; иначе он вторгнется в сферу науки, разоблачится от своего законодательного авторитета и власти, поставит себя на одну доску с юристом. Хотя, поэтому, конструкции законодателя не имеют другого значения, кроме док-тринарного, и, следовательно, всегда могут быть исправлены или устранены юриспруденцией, тем не менее, однако ж, они весьма опасны. Понятно, в самом деле, что конструкции такого рода не совсем то легко возбуждают против себя противоречие, и что оспаривать их гораздо труднее, чем оспаривать конструкции чисто-научные .
Итак, юриспруденция может распоряжаться художественным формованием материала, как ей угодно, если только в форме, которую она дает ему, он сохраняет ту же самую практическую силу, какую имел и в своем прежнем виде. Выберем следующий пример. В древнем римском праве, из видов строительной полиции, было постановлено, что собственник строительного материала, затраченного кем-нибудь другим при построении его дома, не имел права требовать этот материал обратно, а должен был прибегнуть к личному иску о вознаграждении за убытки; но если б затраченный материал каким бы то ни было образом отделился (напр., если бы выстроенный из него дом разрушился), то ничто не препятствовало бы тогда требовать тот материал обратно. Этот факт можно было юридически выразить двояко: во-первых, что собственность уничтожается, но впоследствии возникает снова; во-вторых, что собственность продолжает существовать, но должна оставаться в бездействии до тех пор, пока не прервется ее связь с другою собственностью. Последний способ представления очевидно заслуживал предпочтения пред первым, ибо мысль, что собственность уничтожается единственно от того, что кто-то вздумал употребить ее на постройку, была бы столь же странною, как и мысль, что собственность, однажды погибшая, может впоследствии воскреснуть. Но, положим, закон избрал именно этот способ представления; в таком случае, по мнению нашему, юриспруденция имела бы полное право заменить столь несовершенную конструкцию другою, совершеннейшею. Обе те вели на практике к одним и тем же результатам; значит, они были не иным чем, как конструкциями юридическими, попытками рационально объяснить практические положения.
2. Закон непротиворечия или систематического единства. Едва ли нужно замечать, что здесь идет речь не о самопротиворечиях законодателя, а о самопротиворечиях науки. Юриспруденция связана не только законом, но и самой собою; в своих конструкциях она не должна противоречить самой себе, понятиям, тезисам, выставленным ею где-либо в другом месте; ее конструкции должны гармонировать как между собою, так и во всех своих частях. Понятие не терпит никаких исключений, и допустить исключение было бы для него так же невозможно,как невозможно какому-нибудь телу отречься от самого себя и стать, по исключительному случаю, совсем другим телом. Значит, если отыщется положение юридического тела, несовместное с установленным понятием и заставляющее это понятие, так сказать, безмолвствовать, то телу недостает научной способности к жизни, и оно не имеет права на существование. Пусть такой случай будет редким и вовсе неважным в практическом отношении, – это не поможет нисколько, потому что при всей задаче речь идет не о практической, а о логической проблеме . Опыт конструирования состоит в том, что наука проводит взятое ею тело чрез все положения, какие только можно придумать, связует его всевозможными способами с другими телами, подводит его под все свои тезисы. Только по выдержании этого испытания, тело может быть признано истинным и правильно-устроенным. Возьмем в пример обязательство. Если, вместе с римскими юристами, мы будем смотреть на него, как на качество двух связанных обязательством лиц, то выйдет, что обязательство без этих двух лиц существовать не может (ибо качество без субъекта небылица) и, следовательно, должно бы прекратиться со смертью заимодавца или должника. Когда ж, несмотря на смерть того или другого лица, обязательство на практике все-таки не прекращается, то, в таком случае, надобно или отказаться от помянутого воззрения, или и римские юристы избрали этот последний путь устранить противоречие предположением, что умершее лицо продолжает существовать. Третьего способа нет, ибо третий способ мог состоять только в том, что удовольствовались бы одним фактом существования обязательства, отказавшись от соглашения этого факта с понятием обязательства. Но это было бы научное банкротство, отречение от всякой юриспруденции вообще. Далее, когда юриспруденция установила раз правило, что платежом обязательство прекращается, то факт, что заимодавец может еще, по уплате ему долга, передать свой иск другому, должен бы казаться юридическою нелепостью. Тем не менее, закон допускает возможность передачи иска заимодавцем поручителям, когда последние заплатят за должника. И здесь наука не вправе довольствоваться тем, что такое уклонение от ее тезиса допущено положительным правом, но должна или отказаться от этого тезиса, или же, когда не хочет, либо не может того сделать, отыскать точку зрения, которая устранила бы противоречие, представила бы его лишь просто кажущимся, что римским юристам и удалось сделать в высшей степени непринужденно и убедительно .
Предстоящее требование нашего второго закона может быть выражено так: наука не должна допускать юридических невозможностей. Однако ж понятие об юридических возможности и невозможности, кажущееся с первого взгляда абсолютным, есть на самом деле понятие относительное. Как многое из того, что считается ныне юридически-возможным, показалось бы юридически-невозможным римским юристам (напр., долговые претензии, на которые имеют право сегодня тот, а завтра другой владелец одного и того же документа, бланковыя надписи и проч.); наоборот, как многое из того, что кажется новейшим римским юристам весьма естественным, было б объявлено древнейшими римскими юристами противным всякой юридической логике ! В воззрениях науки, как и в самом праве, все движется вечно вперед; духовный горизонт ее, а с ним и круг возможного, расширяются, собственными ли ее заслугами и побуждениями, или силою событий, навязывающих ей то, что считалось дотоле юридически-невозможным, и тем дающих ей повод к соответственному расширению области теоретически-возможного. В последнем случае, науке предстоит одно из двух: либо подчинить прежнюю догму новому или новое подчинить догме, либо изменить прежние понятия и тезисы, и тем дать новому место, или новое, посредством искусной обработки, выбором приличной точки зрения, преобразовать так, чтобы оно пришло в согласие с догмою. Этот последний путь лежит к нам ближе, и не только простительно, но и вполне основательно, что юриспруденция предпочитает искать решение задачи этим путем, употребляет все свое искусство для избежания необходимости разрыва со своими прежними тезисами. Римские юристы были великие мастера примирять таким образом практически-новое с теоретически-старым, и римское право представляет нам блистательные примеры их искусства: достаточно вспомнить, как они пользовались противоположностью между правом и его отправлением, для практической передачи наследства, долговой претензии и ususfructus. Впрочем, искусство это процветало и в прежнее время, когда в нем упражнялись даже с кропотливостью и педантством, при которых оно начинает переходить в смешное. Но из-за старания остеречься от такого преувеличения, не должно терять из виду верного такта, истинно-юридического чувства, откуда это искусство проистекло, как не следует оставлять без внимания и выгодных последствий того педантства и строгости. Если хотят, чтоб здание науки приобрело надлежащую крепость, то пусть не потрясают без нужды его фундамента, пусть учатся быть находчивыми. Эта-то находчивость и приносит обильные плоды науке. Нужда так изобретательна! Крайность, в какую приводит юриста столкновение нового со старым, или, вернее, усилия решить этот спор без вреда для старого, имели весьма благотворное влияние на развитие юридического остроумия. Крайность эта заставляет диалектическое искусство юриста напрягать все силы, а с тем вместе побуждает юриста к изобретениям и открытиям, которые, не говоря уже об их непосредственной цели, столь плодотворно обогащают науку. Так позднейшая римская юриспруденция, под влиянием преходящих побудительных причин, сделала ряд открытий, которые никогда не утратят цены своей.
Но такое искусство примирения старого с новым имеет свои границы. Есть точка, за которою поддержание старого вырождается в неестественность и принужденность . Решение вопроса о том, где лежит эти точка, больше зависит от чувства, нежели от объективного определения. Посредствующие конструкции, вполне удовлетворительные для одного века, кажутся другому веку уже изысканными, и, поэтому, даже римские юристы, как упорно впрочем ни держались они старой догмы, решились, наконец, изменить эту последнюю там, где древнейшая юриспруденция не поддавалась такой примирительной конструкции . В этом отношении, для нынешней юриспруденции остается изменить в чисто-римской теории (значит, независимо от исправления нынешнего права в нем самом) еще многое .
В предшествующем рассмотрен наш второй закон только с той его стороны, с которой он нас интересовал в отношении к древне-римской технике; но самый закон имеет дальнейшее значение, именно становится особенно важным для систематической классификации, чего, однако ж, мы не можем подробнее изложить здесь.
Если противопоставить оба изъясненные нами закона юридической конструкции один другому, то можно сказать, что первый из них берет свое начало в положительном, а второй в логическом элементе. Элемент третьего и последнего закона, к которому мы теперь обращаемся, хотелось бы нам назвать эстетическим.
3. Закон юридической красоты. Почтут, конечно, изысканным, когда мы говорим об юридическом художественном вкусе или чувстве изящного. Но самое дело ведет нас к тому, и если позволили нам говорить о художественном формовании материала, то должны уже спокойно допустить и художественный вкус . От этого вкуса зависят удовольствие и неудовольствие, порождаемые в нас теми или другими конструкциями. Одни удовлетворяют нас своею естественностью, прозрачностью, простотою, наглядностью; другие отталкивают нас противоположными качествами, кажутся нам натянутыми, неестественными и т.д., хотя мы и не можем назвать их оттого неправильными. Значит, этот закон не абсолютный, как первые два. Конструкция, погрешающая против тех законов, решительно неправильна и не есть конструкция; напротив, тяжелая, натянутая конструкция, пока нельзя заменить ее другою, лучшею, есть все-таки конструкция состоятельная и необходимая. Итак, мы здесь находим градации: конструкции более совершенные и более несовершенные. Сравнение с искусством оказывается верным даже до того, что мы можем говорить об особенностях художественного стиля разных эпох юриспруденции; напр., различие между древнею и позднейшею римскою юриспруденциею в этом отношении едва ли укроется от внимательного наблюдателя. В самом деле, отличительным признаком стиля древней юриспруденции служит стремление к пластическому изображению и обоснованию внутренних фактов и событий, тогда как позднейшая юриспруденция оперирует больше внутренними средствами, основанными на понятиях, заменяя, напр., мнимый акт фикциями.
Не станем подробно излагать этот третий закон, а ограничимся лишь несколькими замечаниями. Чем проще конструкция, тем она совершеннее, т.е. нагляднее, прозрачнее: в высшей простоте и здесь заключается высшее искусство. Самые запутанные юридические отношения нередко конструировались римлянами при помощи самых простых средств (пусть вспомнят, напр., об юридическом лице), и конструкции, производящие на нас впечатление, что они изысканны, многосложны, должны возбуждать в нас справедливую недоверчивость. Наглядна конструкция тогда, когда она смотрит на отношение с точки, легко доступной нашему представлению (напр., как при понятии universitatis rerum distantium [совокупность раздельных вещей]); прозрачна, когда последствия отношения ясно открываются с этой точки зрения, как в понятии юридического лица; естественна, когда она не требует никакого уклонения от того, что совершается в чувственном или духовном мире в других случаях . Если же вся наша конструкция основывается на натурально-историческом воззрении, то понятно, почему она стремится к тому, чтобы как можно теснее примкнуть к законам и явлениям природы, как можно ближе подражать им в своей сфере и в своем материале; и «naturale» римлян нередко кажется имеющим именно это значение подражания природе .
Мы рассмотрели в предшествующем требования, которым должна удовлетворять юридическая конструкция; прибавим к тому несколько слов о средствах, употребляемых ею для достижения этой цели: мы называем их конструкционнъм аппаратом, снарядом.
Самую нижнюю ступень в этом аппарате занимают заимствованные из языка фигуры, напр. представление повинностей в виде jurium praediorum, rei vindicationis в виде actionis in rem, закладного права в виде obligationis rei. Вещь не может ни иметь права, ни быть обжалованною, ни быть субъектом обязательства. Конечно, нашей науке известна возможность олицетворения того, что не есть лицо в действительности; но об этом нельзя и думать в вышеприведенных случаях, потому что здесь олицетворение не юридическое, а просто фигуральное. Тем не менее, однако ж, кажется нам, что помянутые выражения можно назвать попытками конструирования в смысле натурального воззрения (ведь выдавали же их когда-то за конструкции действительные?), и нельзя не сознаться, что они выбраны очень удачно и доставляют воззрению полезные точки опоры. Далее, средствами конструкции, тоже занимающими нижнюю ступень аппарата, мы называем мнимые акты, о которых, впрочем, здесь не будет говорено более. К ним примыкают фикции, бывающие нередко не иным чем, как только caput mortuum прежних мнимых актов. Некоторое сходство с фикциею представляет искусственное расширение объема натуральных понятий, напр. распространение понятия о плоде на uti (fructus civilis [регулярный доход от вещи]), понятия о лице на юридические лица, понятия о вещи на совокупность вещей, юридические вещи, и т.д. Один из наиболее-искусственных, по-видимому, способов в нашем римском праве – обратно-действующая сила. Впрочем, надо заметить, что в большей части случаев конструкционный аппарат не употребляется вовсе, и задача решается просто правильным взглядом на понятие, отысканием различий между понятиями и уменьем ими воспользоваться, соединением того, что различно само-по-себе, под высшею точкою зрения, короче – путем логического разложения и проникновения материала.
Нам осталось теперь рассмотреть только вопрос об особенной важности и пользе юридической конструкции в техническом отношении. Способствует ли и чем именно способствует конструкция разрешению высшей задачи техники, облегчению субъективного обладания правом? Мы назовем право, сформованное конструкциею в смысле натурально-исторической методы, системою, и объясним выгоды этой системы в двух следующих главных положениях, где будет показано, во-первых, что система есть практически-выгоднейшая форма для положительно-данного материала, а во-вторых, что она источник материала нового.

1. Система есть практически-выгоднейшая форма для положительно-данного материала.

Возведенное в систему, в означенном смысле, право отрешается от внешне-практической формы своей; но это нисколько не уменьшает его внутренно-практической силы. Все наши понятия, деления суть силы практические; добытые из юридических положений, они всегда могут быть снова приведены к ним, кто сумеет сделать это.
Если, с одной стороны, такое превращение нимало не уменьшает прежней годности материала, то, с другой, оно совершенствует его весьма ощутительно.
Во-первых: система есть самая наглядная форма материала, потому что форма эта пластическая. До сих пор, как чисто-материальною субстанцией, материалом было можно владеть только посредством памяти; теперь место памяти заступает, в этом отношении, юридическая созерцательная способность. Отличительный признак созерцания заключается в единстве, целостности и одновременности картины, представляемой им нашему уму. Созерцание не собирает сперва частностей, как память; но все частности являются ему вдруг и в полной связи между собою. Здесь предполагается, однако ж, что такая связь, такое единство, словом – объективно наглядное, действительно существует; а эта объективная наглядность обосновывается для права именно системою. В самом деле, в системе материал принял пластические формы; он разложился и соединился в особые, индивидуально-определенные тела. Каждое из таких тел носит на себе массу юридических положений, и не просто носит, как скелет, ими обвешанный, но срослось с ними, они превратились в плоть и кровь его. Масса выразилась в нем индивидуально, приобрела способность производить собою целостное впечатление. Каждое из этих тел имеет для нас свою определенную физиономию и индивидуальность, и кто обращался с ними несколько времени, для того становятся они старыми знакомыми: он узнает их, где и как бы ни встретил (диагноза), и знает наперед, что может и чего не может ожидать от них , не нуждаясь для того в долгом соображении и раздумывании.
Вопрос о том, сколько выигрывает все наше занятие правом, относительно скорости, надежности, легкости, от этой возможности обнимать право созерцанием, мы можем предоставить собственному размышлению читателя.
Во-вторых: система есть удобнейшая форма материала, потому что форма эта наименьшая и наиболее-сосредоточенная. После того, что было говорено в отделах первых нашей статьи, справедливость такого уверения не нуждается, конечно, в дальнейших доказательствах.
В-третьих: система есть плодотворнейшая, прозрачнейшая форма материала. В этой форме выходит наружу вся полнота его содержания, выплывает на поверхность все, что в нем ни заключалось: отношения между наиболее удаленными один от другого пунктами; самые тонкие различия и сходства; безмолвные предположения, лежащие в основании закона и нередко ускользающие от наблюдения, именно по причине их естественности и необходимости; более общие принципы, которые были так абстрактны, так эфирны, что законодатель мог и не заметить присутствия их при акте продукции права, – словом, все, что таилось внутри материала, становится доступным сознательному чувству. Потому натурально-историческую методу было бы можно назвать уголовным допросом права, принуждающим материал к признанию. Упомянутые нами общие категории: происхождение, конец, свойства и проч. юридического тела, сами по себе формальны, лишены содержания; но как скоро их приведут в связь с материалом, они обнаруживают чрезвычайную диалектическую силу деятельности. Положим, что мы обращаемся к материалу только с вопросами; но вопрос – первый шаг к познанию и даже нередко бывает самим познанием. Правда, и практика ежедневно наделяет нас вопросами, и тем косвенно помогает нам расширять круг наших знаний; но вопросы практики не всегда бывают наиболее назидательные. Вопрос, хотя и вовсе непрактический, но задевающий учреждение, так сказать, за живое, берущий его за самый корень, будет бесконечно важнее для истинного уразумения этого учреждения. И ответом на один такой вопрос может быть окончательно решен, посредственным образом, целый ряд практически-важнейших вопросов, которые дотоле тщетно пытались решить непосредственно. Как естествоведение почти всегда делает важнейшие для жизни открытия при исследованиях и вопросах, при которых не имелось в виду никакой практической цели; как наука служит здесь жизни именно тем, что отрешается от жизни, так и юриспруденция. Лучшие открытия свои она нередко делает в совершенно-непрактических сферах, и если бы римские юристы даже не научили нас ничему другому, то уже за одно правило, что юриспруденция, если она хочет быть поистине практическою, не должна ограничиваться практическими вопросами, мы были б обязаны им вечною благодарностью.
Таким образом, система освобождает юриспруденцию от случайности непосредственной потребности, и, следовательно, правоведение обязано системе своею истинною научною свободою. Но при этом замечании мы встречаемся с нашим вторым главным положением, а именно:

2. Система есть неиссякаемый источник нового материала.

Несвойственно было бы говорить о новом материале там, где юриспруденция только разъясняет и развивает данную ей мысль законодателя: это не столько продукция, сколько разоблачение мысли. Но есть и юридическая продукция в самом строгом смысле, произведение на свет совершенно нового материала. Кто имеет хотя поверхностное понятие о трудах римских юристов, тот должен знать ее, потому что о ней свидетельствует каждый лист наших Юстиниановых Пандектов. Сколько правил создала римская юриспруденция, для которых положительное право не дало ей ни одной точки опоры, ни малейшего побуждения! Какой закон, напр., постановил что-либо о делимости или неделимости повинностей, закладного права и проч.? И, однако ж, это учение о делимости есть одно из богатейших содержанием, одно из самых объемистых учений, какие только существуют. Или где было что-либо сказано о приобретении собственности чрез specificationem [обработка чужого материала с целью получения новой вещи] и acessionem [соединение вещей, принадлежащих разным собственникам]? Короче, правила эти суть истинные юридические продукции, полученные путем чисто-юридического умозрения. Напр., материал, из которого юриспруденция создала правило о specificatione и acessione был не иным чем, как общим логическим понятием о тождестве, примененном к преобразованию вещи.
Практическая жизнь никак не может обойтись без такого дополнения положительного права юриспруденциею, и, потому, последняя решительно не в силах отказаться от этой задачи, если бы и желала. Каждая юриспруденция продуцирует, хотя бы она того сама не сознавала и хотя бы даже отрицала в теории свое право на то, как это и теперь делается еще многими. Чувство, побудившее одного из юристов прошлого столетия, германиста Рунде, провозгласить натуру вещи источником права, было совершенно верное; едва ли найдется еще выражение, которое, словом и делом, пришлось бы так кстати для натурально-исторического воззрения, изложенного нами на предшествующих страницах.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.