Иеринг. Юридическая техника

Итак, наша практическая азбука права есть нечто положительное, историческое, доказательством чему может служить история каждого права. Изменяются не только юридические положения, но с ними вместе и понятия и учреждения; не только качество и значение наших юридических букв терпят перемены, но еще время приносит нам совсем новые, и совершенно изглаживает старые буквы. До какой степени, однако ж, азбука отдельного права, при всей ее положительности, может противиться влиянию времени и места, разительный пример того представляет нам римская. Практическое формование понятий собственности, повинности, обязательства и проч. в римском праве, а следственно, и сознательное конструирование юридического материала римскими юристами, суть чисто римские, что ни говорили бы против того, из благоговения к римскому праву, люди, которые, обманывая самих себя, (что весьма понятно) пытаются выдать нам римское за абсолютное. Но как долго держалось это римское! Приведенные понятия и ныне имеют, в сущности, почти такую же силу, как за полторы тысячи лет, и, что еще важнее, римское право во многих случаях представляет нам вполне удовлетворительные нормы решения даже для таких отношений и вопросов, которые порождены лишь новейшим временем. Понятно, почему вера в абсолютность римского права, почему идеализирование этого права в ratio scripta, в откровение юридического разума, так рано укоренились, и как могли они сохраниться у некоторых мечтателей до сих пор.
Не нужно, кажется, доказывать, что, несмотря на объясненное выше различие между азбукою права и азбукою языка, первая из них все-таки заслуживает названия азбуки. Если это назовут только сравнением, то, по крайней мере, нет сравнения, которое было бы вернее этого и которое могло бы одним словом дать не-специалисту более ясное понятие о свойстве и действии аналитической силы в праве. Но как ни простым и ни естественным, благодаря этому сравнению, должно казаться дело даже не-юристу, мы все-таки не можем не заметить, что, всущности, не-юрист сам собою не только не понимает такой методы разложения на составныя части, кажущейся ему, при избранном нами способе изложения, столь естественною, но и выказывает к ней решительную антипатию. Это происходит оттого, что метода эта – чистое отрицание собственного образа мыслей и чувств не-юриста, что она направлена к положению конца владычеству чувства справедливости. Отличительный признак неюридического способа воззрения, идет ли речь о праве абстрактном или о каком-нибудь особом юридическом отношении, состоит именно в неразделяемости или, говоря положительно, в отдаче себя на произвол общего впечатления . Все элементы, стороны, отношения юридического учреждения или юридического случая, представляющиеся взору юриста отдельными, сливаются для не-юриста в одно, и суждением его управляют общее действие, производимое предметом на его чувства, общее впечатление картины, на которую он смотрит. Не-юристу покажется непонятным, что какое-нибудь живое учреждение, в котором он, не-юрист, видит органическое целое и которое, во всяком случае, представляется ему, как данный факт жизни, не нуждающийся в дальнейшем исследовании, тщательно разлагается юристом на особые атомы, из которых потом юристсоставляет его снова. Когда истец, при совершенной основательности своей претензии, изберет невыгодный для себя род иска (напр., вместо actionis in personam, actionis in rem), то судья только рассматривает, следует ли удовлетворить истца именно по этому иску, и, в случае отрицательного ответа, отказывает истцу в удовлетворении, хотя из дела и явствовало бы, что истец был бы удовлетворен в своей претензии, если бы, для поддержания ее, избрал иск другого рода. Такое решение покажется не-юристу до чрезвычайности странным, и, однако ж, оно не иное что, как простое разделение точек зрения и подведение иска под одну из них, с которой сам истец требовал обсуждения его претензии.
Обстоятельство, как мало еще сама наука понимает сущность разлагающей методы, обнаружилось особенно в споре о противоположности между римским и германским правами. Двое нынешних юристов-философов думали открыть слабую сторону римского права в том, что ему недоставало «организмов, органических форм, положительного начала органического образования», и т.д. Но на чем основано такое уверение? По нашему мнению, только на следующем. Пока юридически-разлагающая сила не оказала своего действия над каким-либо юридическим учреждением, учреждение это по необходимости кажется нам «организмом»; все связывается в нем между собою наилучшим образом: юридические и этические моменты, форма и содержание, вещественные и обязательныемоменты, и т.д. Но едва юриспруденция успеет овладеть этим учреждением, исполнить над ним свои обязанности и долг, как, без малейшего изменения в его реальном практическом состоянии, в нем исчезают и поэтическая «срощенность», и «органическое взаимно-проникновение»; прекрасный цветок умирает, и, вместо него, у нас остаются азот, кислород и т.п. Элементы учреждения расходятся в разные стороны, и один попадает в системе сюда, другой туда . Если ж германское право представляет нам организмы, а римское атомы или элементы, то в этом обнаруживается не различие между обоими правами (или, напр., учреждение опеки было в римской жизни не такою же «органическою единицею», как и у нас?), а только различие в научной обработке того и другого и, притом, такое различие, которое служит германскому правоведению не в похвалу, а в порицание. Положительная юриспруденция не должна знать никаких организмов, точно так же, как и органическая химия.
По-видимому, основою помянутого упрека римскому праву служит мысль, будто атомическаясистема этого права была не просто юридическою, но реальною, и будто римский дух имел отвращение от всего сложного, составного или что бы ни разумели там под названием органического . Но разлагающая сила римского духа разлагала не вещи, а одни понятия, и не для того разлагала их, чтобы мешать практическому существованию организмов, но для того, чтобы обеспечить это существование.

2. Логическое сосредоточение.

Действие это, как замечено выше, преследует ту же цель, как и предшествующее, но только путем, прямо-противоположным, употребляя для того, вместо разложения, соединение и сжатие материала. Это не какое-нибудь специфически-юридическое, а общее логическое действие отвлечения принципа от данных частностей, заменения одного логического образа выражения другим, более интенсивным.
Несколько иначе можно определить эту задачу и так: здесь дело идет о сжатии внешнего объема массы юридического материала, представляемой положительным правом для известного юридического отношения. Этот объем определяется не одною важностью отношения, не множеством вопросов, на какие надобно отвечать, короче – не одним объективным моментом, но точно также и чисто субъективным моментом, искусством отвечающего. Кто владеет этим искусством, тот одним словом решит столько вопросов, сколько другому нужно слов для одного вопроса.
Везде и во всем драгоценное качество краткости нигде так не важно, как в законодателе: чем сосредоточеннее материал, который он нам предлагает, тем лучше. Но краткость заключается не в малом числе слов, из какого состоит закон, а в их много знаменательности, в плодотворности постановленного принципа. Представим себе, что то же самое отношение, для законодательного формования которого один закон употребил множество отдельных постановлений, не основывающихся ни на каком принципе (формование казуистическое), сформировано другим уложением законов с помощью одного принципа (формование принципиальное). Первый из этих способов не оставляет юриспруденции никакой возможности к сосредоточению материала : частности, не истекающие ни из какого принципа, не могут быть и приведены к принципу. Правда, юриспруденция столь же мало имела бы этой возможности и тогда, когда бы законодатель уже сам выразил принцип во всей его строгой определительности; но такое выражение принципа принадлежит лишь к редким исключениям, и вообще можно сказать, что, в этом отношении, у юриспруденции никогда не бывает недостатка в работе.
Сосредоточение юридического материала юриспруденциею возможно лишь тогда, когда законодатель имел и приложил какой-либо принцип, не сознав и не провозгласив его таковым непосредственно. История научает нас, что случай этот не только не редок, но даже очень обыкновенен, и он тем менее должен казаться нам странным, что и наука слишком часто разделяет в том участь законодателя: и в науке чутье нередко опережает сознание целыми столетиями. Этим объясняется, каким образом тот или другой принцип мог долго существовать и даже, быть может, перестать существовать прежде, чем был сознан и выражен в истинном виде своем.
Отдельные юридические положения, в которых законодатель, без своего ведома, прилагает какой-нибудь принцип, относятся к этому последнему, как окружность относится к центру. Принцип есть точка, искомая законодателем; но до тех пор, пока законодателю не удалось еще найти ее, он бывает принужден обвести ее круговою линиею, т.е. замкнуть юридическими положениями. Принцип – темная точка, влекущая к себе законодателя и побуждающая его держаться более или менее правильной и более или менее удаленной от нее круговой линии, смотря по тому, сильнее или слабее он провидит ее. Точно так и наука блуждает по периферии, пока не отыщет центра. Подробное изложение, к которому наука бывает принуждена прибегать, описательный и энумерационный вид его, только служат доказательством, что она еще не нашла искомой точки. С каждым шагом, приближающим ее к центру, круг становится теснее, число положений ее уменьшается, а содержание их полнеет. Но не прежде, как в самом центре наука вносит всю массу материала в одно положение и, следовательно, вполне овладевает материалом.
Впрочем, не одно сосредоточение уже существующего материала делает для науки столь важным отыскание принципа; нет, с этим соединена еще та важнейшая выгода, что в принципе открывается источник новых юридических положений. Кто допускает принцип, тот соглашается и на его последствия, все равно, известны они ему или неизвестны; а принцип, без сомнения, допускается тем, кто указывает нам на точки, откуда мы можем почерпнуть его.
Избранное нами сравнение отвлечения принципа с отысканием центра при данной окружности легко могло бы повести к ошибочному мнению, будто такое действие чрезвычайно просто. Но оставаясь при этом уподоблении, мы должны заметить, что периферия юридических положений, которыми законодатель окружил принцип, отнюдь не всегда бывает правильною. Напротив, в ней встречаются уклонения, которым легко завлечь нас на ложный путь, и тогда отдельные юридические положения, хотя бы они действительно проистекали из одного и того же принципа, могут не только не обнаружить пред нами своего общего происхождения и сродства между собою, но даже показаться нам, по беспристрастном рассмотрении их, до того разнородными, что мысль о взаимной связи между ними вовсе не найдет себе места. Возьмем в пример правила об извиняемости юридической ошибки и ошибки фактической. Кто бы подумал, что обе эти ошибки можно подвести под одну и ту же точку зрения? А различие относительно необходимости истечения последнего дня при сроках, с минованием которых теряется и приобретается какое-либо право? и т.д.
Наибольшую трудность представляет эта задача в том случае, когда законодатель отчасти принимал принцип во внимание, отчасти же действовал помимо этого принципа. Тут нам нет никакой возможности знать наперед, как именно это происходило; значит и здесь нужно, прежде всего, попытаться привести весь материал к одному и тому же принципу. Но, положим, мы дошли до убеждения, что это невозможно, что здесь, напротив, скрещиваются или борются между собою две мысли, что одна из них содержит в себе правило, а другая исключение; что же тут правило и что исключение, и, вообще, есть ли еще тут какое правило, или, напротив, целое в совершенном разладе с самим собою?
Возможен также и другой случай, когда какое-нибудь законоположение, выдаваемое нам за исключение законодателем, не составляет исключения на самом деле и может быть устранено более правильным пониманием принципа. Даже нет ничего необыкновенного, что то или другое юридическое положение действительно составляет исключение в историческом смысле, т.е. в отношении к прежнему праву, тогда как, собственно, этим исключением лишь изменен прежний принцип, так что стоит дать принципу другой вид, и противоположность между правилом и исключением исчезнет. Исключение часто бывает только формою, в которой поновляется самый принцип. В подобных случаях сама история, так сказать, вводит нас в ошибку, и таким образом становится возможным, что законодательные мысли, которые, в действительности, подходят вместе под один и тот же высший принцип, играют в продолжение веков роль правила и исключения. При займе первоначально требовалось, чтобы заемщик приобретал собственность прямо от заимодавца . Потом, когда практика уклонилась во многих пунктах от этого положения, такое уклонение представилось исключением в отношении к старому правилу, и исключением же признали его позднейшие римские юристы . Но за этим исключением скрывается лишь расширение самого понятия или принципа займа, а именно то, что заем предполагает уже не переход собственности из рук в руки, а только переход (между прочим и посредственный, т.е. чрез передачу собственности при посредстве третьего лица) одного имущества в имущество другое (уменьшение ценности одного и увеличение ценности другого имущества). Еще примером служит право состоящих в отцовской власти детей на имущество в отношении к patriae potestati [отцовская власть]. В историческом смысле эта правоспособность была исключением, и первый случай его (peculium castrense [имущество, которое сын приобрел на военной службе]) столь сильно уклонялся от существующего права, что едва ли можно найти другой пример такого уклонения. Но в юстиниановом праве исключение стало правилом, а правило исключением, и догматический результат того может быть выражен здесь в принципе так: дети способны владеть имуществом и способны приобретать его в отношении всех, за исключением отца.

3. Юридическая конструкция.

У нашей нынешней юриспруденции есть два любимые выражения, придуманные не далее, как около одного века тому назад, но потом быстро вошедшие в употребление. Выражения эти, одинаково характеристичные – одно для направления юриспруденции в истории права, другое для ее направления в догматике, – суть: органический и юридическая конструкция. Весь переворот, происшедший в последние пятьдесят лет в нашей науке, изображается в этих двух выражениях; их можно назвать лозунгами юриспруденции девятнадцатого столетия.
Но участь этих лозунгов та же самая, что и многих других слов: каждый употребляет их по своему, не отдавая себе строгого отчета в их смысле. Для предмета, нас теперь занимающего, это тоже едва ли может быть иначе, потому что наука, сколько мы знаем, до сих пор не пыталась даже определить значение помянутых выражений, а тем менее установить теорию юридической конструкции. Что до нас, нам нельзя избежать такой попытки, ибо она должна доставить нам предварительные познания, необходимые для уразумения римской юриспруденции, сколько с другой стороны мы не сожалеем, что, при совершенном недостатке предуготовительных работ, нам придется остановиться на этом предмете долее, чем мы желали бы. По-видимому, всего естественнее было б сперва исследовать, что обыкновенно разумеют под теми выражениями; но мы изберем другой путь, и юридическую конструкцию мы сначала совсем упустим из вида, чтобы возвратиться к ней лишь впоследствии. Тогда этот путь оправдается сам собою.

Высшая юриспруденция или натурально-историческая метода

Форма, в какой право постоянно является в законах, есть форма запрещения или веления, короче сказать – предписания, правила. Непосредственно-практическое, т.е. повелительное, составляет отличительный признак ее, все равно, заключается или не заключается повелительное в самом выражении, потому что оно заключается в предмете, в мысли. Слово «Есть» в устах законодателя значит «Быть должно» (напр., иск теряет силу за 2-х-летнею давностью = должен терять силу). Такую форму явления права называем мы низшею. Ее можно было бы также назвать натуральною, наивною, ибо здесь форма и содержание еще смешиваются между собою. Она исторически первая, самая ранняя, но потому-то и самая несовершенная.
Поэтому, пока юриспруденция оставляет материал в таком виде, не преобразует, не специфирует материала внутренно посредством обработки, мы распространяем название «низшей» и на юриспруденцию, отличая низшую юриспруденцию от юриспруденции высшей, как отличаем низшую форму явления права от высшей формы его явления.
Деятельность низшей юриспруденции может быть выражена словом толкование. Задача толкования состоит в разложении материала, в устранении кажущихся противоречий, в уничтожении неясности и неопределенности, в уяснении всего содержания законодательной воли, значит, и в том, чтобы выводить из данных законоположений принцип, лежащий в их основании, и, наоборот, выводить из данного принципа его последствия. Это отнюдь не специфически-юридическое действие (каждая наука, источниками которой служат письмена, должна прибегать к толкованию), и, потому, самый материал не приобретает от него никакого собственно-юридического характера. Что ни выводила бы, таким образом, на свет юриспруденция, она не выведет ничего специфически другого, нового, а всегда будет выводить лишь первобытную юридическую субстанцию, т.е. агрегат более тесных или более пространных правил (юридических положений и юридических принципов ), чисто-практический материал.
Не только везде юриспруденция начинала с толкования, но и во всякое время оно должно быть первою из операций, которые она предпринимает над необработанным законодательным материалом. Для того, чтобы конструировать, юриспруденция должна сперва истолковать; низшая юриспруденция – необходимая ступень, ведущая к высшей.
Но это лишь первая ступень, на которой юриспруденция должна оставаться не долее того, сколько необходимо. Только на высшей ступени достигает она своего прямого назначения; только здесь задача и метода ее становятся специфически-юридическими, и только здесь она приобретает своеобразный научный характер, отличающий ее от всех прочих наук.
Черта разграничения между низшею и высшею юриспруденциею может быть проведена очень резко, если не в случаях, взятых отдельно, то, по крайней мере, в понятии. Черта эта совпадает с особенным способом воззрения на право, который мы желали бы назвать натурально-историческим и не столько с простым, бездейственным обладанием этим способом, сколько с энергическим, последовательным проведением его в юридической субстанции. О том, искусствен или натурален такой способ воззрения, сподручен он или не сподручен, мы спорить не станем. Если противопоставить его двумя словами тому способу, которым руководствуется при обработке материала низшая юриспруденция, то слова эти будут: юридическое учреждение, юридическое понятие, с одной, и юридические положения, юридические принципы с другой стороны. Юридическое учреждение не простой конгломерат отдельных юридических положений, касающихся одного и того же отношения, но нечто существенно от них отличное. Юридические положения суть масса субстанции, мыслей, существуют лишь субстанциально, тогда как юридические учреждения живут разумною жизнью, суть логические индивидуальности, существа юридические. Мы их берем, озаряем идеею бытия индивидуального, вдыхаем в них жизнь; они рождаются и умирают, действуют, приходят в столкновение с другими существами, имеют свои задачи, цели, которым должны служить, и, соответственно тому, имеют своеобразные силы, качества и т.д. Для того, чтобы читатель мог всегда держать у себя эту картину их жизни в свежей памяти, мы охотно назвали бы их «юридическими существами», если б такое выражение не казалось несколько изысканным. Потому мы лучше назовем их юридическими телами (в противоположность к простой субстанции права или юридическому материалу).
Значение такого воззрения легко могло б уже наперед подвергнуться очень низкой оценке. Что за важность, спросит иной, если, вместо «юридические положения о собственности», сказать «учреждение собственности» или «собственность» Да, правда! Если б остаться при одном выражении этой идеи или при бездейственном обладании ею, тогда, конечно, выражение не имело бы никакой особенной важности. Оно содержит в себе только зародыш, но зародыш, который, когда он пустит росток, выводит за собою совершенное преобразование права. Дело юриспруденции развернуть и довести до полного развития этот зародыш, значит – сформовать весь юридический материал в смысле того способа воззрения, провести идею индивидуального бытия по всем ее последствиям.
Как же может установление и проведение простой точки зрения наделать таких чудес? Сомнение было б вполне основательным, если б эта точка только служила нам к рассматриванию предмета с другой стороны, показывала нам его при другом освещении, в лучшем свете. Но она одарена несравненно высшею силою, которую, быть может, мы определим всего скорее, сравнив ее с теплотою, и назвав перемену, производимую ею в самом теле, возведением тела в высшее агрегатное состояние. Твердая, недвижная масса, полагавшая дотоле, в этой форме, самые тесные пределы нашему искусству, расплавляется, так сказать, при этой перемене, приводится в состояние, в котором она легко принимает художественные формы; все, что в ней было, выходит наружу; связанные силы и свойства становятся свободными.
Такое возвышение материала возвышает и самую юриспруденцию. От ношения бремени, возложенного на нее законодателем, от собирания положительных единиц возносится она к истинному искусству и науке, – к искусству, которое образует, формует материал художественно, вдыхает жизнь в него; к науке, которую, несмотря на положительное в ее предмете, можно назвать естествоведением в сфере духа. Это сравнение с естествоведением отнюдь не праздная игрушка, и дальнейшее наше изложение покажет, что нет выражения, которое бы так метко и в такой полноте изображало сущность методы нашей науки, как выражение метода натурально-историческая. В этой методе заключены вся тайна правоведения, вся его притягательная сила, вся его власть над материалом, все достоинство и вся честь его.
Припомним себе теперь все последствия, какие ведет за собою этот способ воззрения для обработки юридического материала.

Юридическое тело.

С мыслию о каком-нибудь бытии необходимо связуется вопрос о начале и конце его (образ возникновения и образ прекращения юридических отношений), а с представлением тела – вопрос о природе и составе этого тела, его назначении, силах, свойствах, его сходстве с другими телами и отличии от них, сочетаниях или столкновениях, какие оно может иметь с ними. Изложим несколько подробнее главные пункты, о которых идет здесь речь .
1. Понятие, структура. Первая задача, при рассматривании юридического тела, заключается в вопросе: что оно такое – тело самостоятельное или могущее быть приведенным к другому телу ? Здесь для нас повторяется закон юридического анализа: не признавать самостоятельным никакого тела, которое можно построить из одного или нескольких других. Точнее, здесь повторяется самый анализ и, притом, повторяется в таком приложении или на такой ступени, где он собственно впервые предстает нам с ясностью в своем полном и истинном значении. Во всем, что было говорено нами доселе об анализе, в сущности, предполагалась, хотя и безмолвно, натурально-историческая метода, и если мы так долго откладывали обсуждение этой последней, то единственно потому, что не хотели мешать предшествующему изложению.
Объяснение того, что есть тело, имеет одинакое значение с понятием об этом теле. Понятие «охватывает» тело т.е. обнимает собою все существо его; «определяет» тело, т.е. разграничивает его с другими телами, дает ему логическое «самосуществование». Значит, понятие содержит в себе логическую сущность тела, его сердцевину или точку индивидуальности; в понятии должна лежать замкнутою вся сила тела: все, что происходит в теле и с телом, должно согласоваться с понятием. Потому определение понятия, не первое, но как формальное приведение в стройный порядок или сосредоточение найденных результатов, возможно собственно тогда лишь, когда тело вполне исследовано. Впрочем, не должно смешивать воззрения на понятие с формулированием понятия. Воззрение может быть совершенно правильным, тогда как формулирование, определение неудачны. Так римские юристы отличаются чрезвычайно-верным взглядом на свои понятия, распоряжаются ими с чрезвычайною уверенностью, тем не менее, однако ж, определение ими этих понятий нередко бывает вовсе неудовлетворительным, в чем они сознаются и сами .
Итак, понятие обнимает собою тело во всем бытии его; но в чем же заключается сущность этого бытия? Можно бы подумать, что в моменте цели, ибо практическая задача, которую тело должно разрешить, содержит в себе причину, для чего вообще оно существует, почему оно именно такое, а не другое, короче – логический ключ к телу. И, действительно, мы не отрицаем, что момент цели чрезвычайно важен, даже необходим для уразумения не только юридико-философского, но и практикоюридического учреждения ; мы оспариваем лишь то, чтобы по этому моменту можно было определять понятие . Но скажут, неужели, напр., определение depositi [хранение], или commodati [ссуда], как отдачи вещи с целью сбережения и пользования, есть определение неверное? Конечно нет, но потому только, что здесь слово «цель» употреблено вместо содержания. Отдача с целью сбережения или пользования означает здесь не что иное, как отдачу с обязанностью сберечь вещь, с правом пользоваться ею. Но там, где выражение употребляется нами в его прямом смысле, мы подразумеваем под «целью» учреждения нечто противоположное его содержанию, нечто высшее, вне содержания лежащее, нечто такое, к чему содержание относится только как средство. Если ж наша наука есть не иное что, как одна теория средств, теория этой, так сказать, materiaemedicae [лекарственное вещество], держащая право наготове для жизненных целей, то нам следует и определять те средства по моментам, которые им присущи, не говоря уже о том, что определение их по целям, хотя и доступное, может быть, в некоторых отношениях, было бы вообще решительно невозможным. И в самом деле, не только цели эти суть нечто в высшей степени неопределенное и изменчивое, не только они путаются между собою так, что их часто бывает нельзя распутать, меняются и переходят, тогда как самое учреждение не терпит ни малейшей перемены, но и есть довольно юридических тел, при которых цель вовсе не может быть показана, ибо они обязаны своим происхождением не какой-либо практической потребности (utilitas), а только юридической последовательности или необходимости (ratio juris), существуют лишь потому, что не существовать не могут (напр., specificatio [обработка], accessio [прирост] в противоположность к usucapioni). Определять следует лишь по тому моменту, по которому было бы можно и классифицировать: точка зрения, негодная для определения всех тел или для систематики целого, не годится и для определения отдельного тела. Таким образом, мы определяем тело не по тому, что оно совершает или должно совершать, но по его строению (структуре), по анатомическим моментам его, каковы, напр., субъект, объект, иск, оказываемое им действие .
Главный предмет наших определений составляют права в субъективном смысле, и на них-то хотим мы объяснить рассматриваемые нами задачу и методу несколько подробнее.
При каждом праве принимается во внимание прежде всего субъект. Решение вопроса о том, кого юридически следует почитать субъектом и как должно смотреть на отношения субъекта к предмету с одной и к содержанию права с другой стороны, нередко бывает сопряжено с большими затруднениями. Именно это случается тогда, когда или связь субъекта с предметом не есть непосредственная, а установляется чрез посредство какого-либо отношения, как напр., при поместной повинности чрез praedium dominans [доминирующий участок (в сервитутном праве)], при обязательствах на предъявителя чрез бумагу, документ, или же когда при одном и том же праве стекается несколько лиц, или так, что они должны между собою разделиться, или же получить все должно одно лицо. Самая простая форма для первого случая – раздел права по числу лиц (напр., при общем владении, при общей собственности, при обязательстве): здесь факт многочисленности субъектов выражается внутри самого права, раскалывающегося на столько частей, сколько имеется лиц. Но и при этой простейшей форме отношения можно спорить о том, как следует представлять себе то внутреннее событие – натурально-исторически, чувственно или юридически? Напр., при общей собственности, следует ли смотреть на такое событие как на атомический раздел вещи, или как на раздел права или, вернее, содержания права? Юридическое лицо представляет для такого несолидарного стечения лиц другую форму. Юридическое лицо не для себя владеет правами, но для техфизических лиц, которые, так сказать, стоят за ним и которым оно служит лишь технически-необходимым представителем, будет ли то замкнутый круг лиц (universitas personarum), или неопределенное число их (universitas bonorum, – напр., в каком-нибудь госпитале больные, при каком-нибудь художественном заведении любители художеств). Юридическое лицо (по крайней мере, по его значению в частном праве) есть только техническое орудие, назначенное для того, чтобы сделать безвредным недостаток определенности в субъектах .
Для второго из приведенных выше случаев субъективного стечения лиц (солидарного права на что-нибудь) известный пример представляют нам солидарные обязательства в тесном смысле и обязательства корреальные. Вопрос структуры здесь следующий: должны ли мы смотреть на это отношение, как на два обязательства с одним и тем же содержанием, или как на одно обязательство с двумя субъектами?

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.