Иеринг. Юридическая техника

Что в языке слова, то в праве юридические отношения: и те, и другие суть формы, в которых совершается и проявляется духовное движение человечества (мышление и воля); в словах языка, как и в юридических отношениях, неделимое выходит из своей разобщенной сферы и вступает в духовную связь с другими неделимыми. И необозрим объем этого полного, вечно-нового и вечно-плодотворного движения: новые слова, новые юридические отношения являются с каждым днем. И, однако ж, у тех и других это разнообразие и это богатство суть только следствие различного сочетания простых элементов, на чем и основывается, как в языке, так и в праве, возможность сравнительно-легкого управления материалом. Как в языке, так и в праве, задача одна – отыскать эти элементы, создать из них азбуку. Без азбуки мы пропали бы. Если бы законодатель, для каждого юридического отношения или для каждого видоизменения его, должен был уста-новлять особое правило, то материал не только подавил бы нас громадностию своей массы, но еще, несмотря на такую громадность, ежедневно оставлял бы нас без помощи, потому что изобретательная сила жизни издевается над всеми предвидениями и расчетами.
Итак, разложение материала, отыскание простых элементов права – вот путь к достижению цели, условливаемой внутреннею необходимостию самого дела. Здесь обнаруживается вся справедливость замечания, что разложение, разделение, разъединение составляют сущность права. Юридическая техника может быть названа с этой стороны химиею права как искусство разлагать сложные юридические тела и отыскивать тела простые. Чем к меньшему числу простых тел приведет она материал, чем больше тел признает она за тела сложные и тем отнимет у них внешний вид самостоятельного юридического существования, тем выше ее искусство, тем совершеннее право.
Но как же приступить к такому разложению, и при каких условиях оно возможно? Надеемся объяснить это теперь же, заметив, однако ж, что этот предмет представится нам в полном свете только при обсуждении вопроса об юридической конструкции.
Положим, что при составлении какого-нибудь уложения законов, прежде всего постановлены правила о купчих и решены все вопросы, какие могут представиться при этих договорах в жизни. Затем законодатель приступил к такому же установлению правил для контрактов другого рода, как-то: о менах, о наймах. Здесь, вместе с вопросами, чисто и исключительно относящимися к этим последним контрактам, представляются опять и такие вопросы, которые уже решены при обсуждении купчей, напр., вопрос о влиянии ошибки на действительность контракта, о следствиях неисправности или проволочки исполнения. Что вышло бы, если б такой вопрос, часто повторяющийся, каждый раз был решаем снова и иным образом, во внимание к действительной или мнимой особенности отношения? Материал, собранный для ответа на один вопрос, был бы неотделим от особенных отношений, для которых его собрали, не мог бы служить к созданию общей теории помянутых вопросов, потому что ему самому недоставало бы общего бытия, а, следовательно, и юриспруденция не имела бы никакой возможности разлагать и отвлекать его. Если бы, несмотря на то, юриспруденция все-таки захотела отделить материал и собрать его воедино, то это было бы лишь внешнее, бесполезное соединение, сбор оторванных кусков разных юридических тел, из которых ни один, так сказать, не чувствовал бы себя здесь на месте и которые все стремились бы к естественному соединению со своими телами. Это потому, что общее заключалось бы тут не в ответе, а в вопросе; обобщением вопроса нельзя выиграть ничего, когда ответ на этот вопрос, хотя бы то было в одном каком-нибудь отношении, не может быть общим.
Нам хотелось бы назвать такую методу законодательного решения вопроса, раздробляющую и рассеивающую материал по разным местам, методою локализирующею. Однако ж абсолютное локализирование юридического материала дело невозможное: момент всеобщности, заключающийся в самих вещах, обнаружит свое влияние без ведома и воли законодателя, и если бы законодатель локализировал материал даже до последней возможности, то и тогда еще юриспруденция могла бы заимствовать некоторые, хотя и общие отвлеченности из этого материала.
Противоположный этому род продукции права есть продукция отвлеченная. Мы называем ее так потому, что она, отвлекая какой-нибудь вопрос от отдельных отношений, при которых он единственно проявляется на практике (напр., ошибка при заключении одного какого-либо контракта), решает его для всех подобных отношений, т.е. вообще, отвлеченно. Цель ее состоит не в обобщении всего юридического материала, а лишь в том, чтобы обобщать из него столько, сколько возможно, т.е. стремиться к тому, чтобы какой-нибудь вопрос, общий по своему свойству (не ограничиваемый какою-либо особенностью), признавался именно за общий вопрос, и чтобы ответ на него был по возможности тоже общий. Продукция эта основана на разложении юридических учреждений, потому что, отделяя вопросы, какие могут встретиться при том и другом из них, она устраняет общие элементы и оставляет только особенность учреждения, решительно-неулетучиваемые более осадки моментов или вопросов, составляющих сущность именно этого особенного вида. Локальная, местная продукция права, насколько, вообще, требуются здесь позитивные юридические положения (т.е., если индивидуальность не представляется при этом понятием необходимым), так же для этих вопросов уместна, как для помянутых общих элементов продукция отвлеченная. Чем более совершенствуются законодательство или наука, тем более юридический материал будет переходить из конкретных областей в абстрактные: в неразвитом праве первые будут иметь перевес над последними, а в развитом последние над первыми.
Но сила вещей полагает известные пределы и этому направлению: на практике, абсолютно-отвлеченная продукция юридического материала столько же неисполнима, как и абсолютно-локализирующая. Для практических потребностей (utilitas) бывает иногда необходимо, чтобы отвлеченное правило было принесено в жертву какому-нибудь резко-особенному отношению, и чтобы вопрос, общий сам по себе, был решен здесь локально. Это римское jus singulare. Так называется, однако ж, не чисто-локальное право, напр. не особенные правила консессуальных, согласительных контрактов в противоположность контрактам реальным, а лишь локальное уклонение от общего самого-по-себе принципа (ratio juris). Юридические положения, необходимо-локальные по своему свойству, не содержат в себе никакого уклонения от общего, потому что общее для них не существует: они специальны, а не сингулярны, не исключительны. Столь же мало можно говорить о jure singulare и там, где весь материал локализирован, как, напр., при сроках давности: где нет правила, там нет и исключения.
Как ни мало отрицаем мы существование интересов и побудительных причин, делающих подобное уклонение совершенно-основательным, однако ж тем не менее справедливо, что, вместо благоприятствования таким уклонениям, на них праву следует смотреть, как на жертву или уступку, извиняемые одною необходимостью. Здесь противопоставлены два интереса: интерес особенного отношения, требующий уклонения от общего права, и интерес юридической техники, противящийся такому уклонению. Практическая важность последнего из этих интересов менее заметна для слабого зрения, потому что он является не в низменностях отдельных вопросов, а только на вершине права; значит, не-юрист не будет видеть этого интереса нигде или, по крайней мере, объявит его чисто-теоретическим. По той же причине, интерес особенного отношения покажется не-юристу преобладающим, и следовательно законодатель, смотрящий на дело с такой точки зрения, решит спор в пользу этого интереса. О том, какою ценою удовлетворяется здесь, быть может, совершенно-второстепенная и ограниченная потребность, а именно о вреде, наносимом жизненному началу права, законодатель в таком случае даже не догадывается. К сожалению, подобное незнание практического значения интересов техники отнюдь не редко и в науке; иначе не стали бы так часто прославлять индивидуализирующую (или на нашем языке локализирующую) методу германского права, как нечто справедливое и истинное. Обе крайности – зло; но если уже одно из этих зол должно существовать, то централизирование, простертое слишком далеко, не так опасно, как слишком далеко простертое индивидуализирование. Там, по крайней мере, центр таит в себе мощную силу, целое, хотя и в ущерб частностям, здесь, напротив, даже и частности не развиты сильно, потому что, как частности, они слишком для того мелки и маловажны. Для оценки прав с технической стороны, необходимо рассмотреть соотношение, в каком проявляются в них отвлеченная и локализирующая продукции юридического материала. Чем более в каком-нибудь праве преобладает первая из этих продукций, чем значительнее в нем, следовательно, сумма общих составных частей, чем менее раздроблено в нем общее в пользу отдельных отношений, тем удачнее осуществился в этом праве идеал юридической техники, тем яснее выразилась в нем идея азбуки. В самом деле, общие составные части права суть, как мы покажем впоследствии, настоящие буквы его, тогда как локальные юридические положения суть не буквы, а знаки для целых слов.
Во всякой области познания человеческий ум различает и усваивает прежде конкретное, а уже потом абстрактное. Потому-то и в праве конкретные части, т.е. юридические положения для отдельных юридических отношений, являются исторически развитыми несравненно раньше частей абстрактных. Последние, прежде, нежели они будут признаны и выражены законодательством или наукою в их настоящей, т.е. общей форме, нередко бывают должны пережить длинный приготовительный период, пройти чрез разные видоизменения. История такого развития их принадлежит к любопытнейшим явлениям в области правоведения, и для нас тем нужнее знать ее, что в ней раскрываются одна из важнейших задач и одно из главнейших действий юридической техники.
Явление, о котором мы говорим и для которого история не только римского, но и всякого другого права, представляет нам целый ряд примеров, состоит в том, что отвлеченная мысль проявляется первоначально лишь в тесном кругу какого-нибудь отдельного пункта, который нам хотелось бы назвать историческим пунктом ее обнаружения , и только мало-по-малу достигает расширения и объема, приличествующих ее натуре. И мыслям приходится бороться за свое существование, и они нередко бывают принуждены добывать себе оружием каждый шаг земли! Если бы мысли с первого раза являлись в той всеобщности, какая предназначена им в будущем, их не поняли бы и отвергли бы. Потому-то, являясь на свет в весьма скромном виде, они довольствуются сначала маленьким уголком, пока умы не попривыкнут к ним и пока сами они не пустят корней в каком-нибудь пункте и, укрепившись, не приобретут силы для дальнейшего развития. Непоследовательность ограничивания мысли одним отдельным отношением, тогда как эта мысль имеет все права на всеобщность, не может оставаться надолго незамеченною, ибо последовательность такая сила, которая медленно, но верно, незаметно, но, тем не менее, настойчиво работает в уме и ощущается задолго прежде, нежели будет понята сознательно. Потому и для означенных мыслей неминуемо настает пора, когда спрашивают: отчего такая-то мысль имеет силу только в этом, а не в том или другом, совершенно тождественном отношении? – пора, когда прежняя ограниченность действия этой мысли может показаться иному столь же непонятною и странною, как странною казалась, при проявлении той же мысли, попытка допустить ее хотя в самом ограниченном виде.
Сказанное объясним рядом примеров из римского права, расположенных табличным порядком. Левый столбец показывает мысль в ее позднейшем, чистом, отвлеченно-всеобщем виде, а правый пункт исторического обнаружения этой мысли в виде ограниченном.
1. Заступление чьего-либо места при обязательствах. Редерство (оснащение кораблей) и торговля (act. exercitoria и institoria).
2. Ограждение bonae fidei possessionis посредством actionis Publicianae . (Идея относительно-лучшего права). Ограничение ее на случай передачи.
3. Actio quanti minoris и redhibitoria . (отличительные признаки: 1) обязательство даже без определительного обещания – скрытые недостатки; 2) выбор между двумя исками). Торг невольниками и скотом.
4. Вознаграждение за потерю, понесенную от безвинной просрочки. Случай отсутствия.
Установление исков, направленных против владельца, ставшего таковым чрез злостную продажу вещей. Hereditatis petitio .
6. Предполагаемое выполнение условия. Условное завещание свободы.

Число таких примеров можно бы значительно увеличить; но для нашей цели совершенно достаточно и тех, которые приведены.
Для нас всего важнее, при рассматривании этого явления, удалить от читателя мысль, будто здесь идет дело о чем-то случайном или о несовершенстве образа возникновения права. Не случайно ни самое явление вообще, ибо в нем осуществляется не иное что, как общеизвестный закон возникновения, становления; не случайно также, в отдельном случае, и то, что новая мысль проявляется в этом, а не в другом каком пункте. Отчего же зависит это? Думаем, что частью от большей потребности в мысли для этого пункта, частью же оттого, что мысль могла в нем легче образоваться. Что до первой причины, то пусть для примера возьмут из нашей таблицы 1-й и 3-й случаи. Торговля, относительно нужных для нее юридической ловкости и продуктивной силы, везде стоит впереди прочих сношений, и стоит впереди именно потому, что потребности ее настоятельнее; но гарантия против недостатков или пороков покупаемого предмета гораздо нужнее для животных, чем для предметов неодушевленных, потому что, вообще, покупщику легче обезопасить себя осмотром при последних, нежели при первых. Под ту же точку зрения подходит и форма, в которой является впервые какое-нибудь юридическое положение и которую всего чаще встречаем в позднейший период римского права, примером чему могут служить разные сословные привилегии или особые преимущества известного класса лиц (воинов, несовершеннолетних и т.п.). Для причины второй указываем особенно на 2-й и 4-й случаи, а также, если уже нужны еще примеры, на первенство вещного владения над quasi-possessio, на первоначальное ограничение ususfructus, depositi, найма определенными индивидуально предметами, в сравнении с позднейшим распространением этих отношений на предметы, определенные генерически; далее, на первобытный вид damni injuria dati [противоправное повреждение чужого имущества], как corpore corporati dati [прямое телесное воздействие на вещь] и т.д. Но для полноты представления мы должны упомянуть еще об одной причине. При обеих причинах, о которых говорено выше, предполагалось, что юридическое положение или мысль могли явиться в общем виде с самого начала, т.е. что для них имелся круг приложения обширнее того круга, которым они ограничились. Но возможен также случай, – и он нередок в римском праве, – что принцип или понятие прислонились сначала к какому-нибудь особенному отношению и локализировались в нем только потому, что отношение это было тогда единственным, при котором они могли действовать. Скажем иначе: пока какой-нибудь род состоит только из одного вида, до тех пор момент родового понятия необходимо должен являться в ограниченной форме момента видового. Возьмем хоть понятие о jure in re aliena [право на чужую вещь]. Ему принадлежат различные важные юридические положения (напр., что содержанием такого права не могут быть действия хозяина подчиненной такому праву вещи; что право это теряется от консолидации, и проч.), и, в новейшем римском праве, положения эти имеют силу для всех видов, из которых состоит род jus in re aliena; если ж они исторически являются как чисто-локальное право повинностей, то причина этому именно та, что в течение веков повинности были единственным видом этого рода. Некоторые из таких положений до сих пор сохранили первоначальную видовую форму свою (напр., servitus in faciendo consistere nequit ; nulli res sua servit [не может быть сервитута на собственную вещь]). То же должно сказать о понятии и праве универсального наследования в имении умерших. В древнейшем праве, hereditas была единственным видом универсального наследства, значит, родовое понятие могло быть развито только in hereditate и, потому, все положения наследственного права относились к hereditati. Но с тех пор, как явилось bonorum possessio [владение наследственными вещами], положения эти должны были бы сложить с себя такую форму, по крайней мере везде, где они относились не к чему-либо касавшемуся специально hereditatis, а к чему-нибудь общему для целого рода; тем не менее, однако ж, они удержали ее за собою и в новейшем римском праве.
Если, в заключение, бросим взгляд на то, каким образом обыкновенно совершается обобщение мысли, то увидим в этом нечто вполне характеристическое.
Именно такой способ постепенного развития права предоставлен, по-видимому, почти исключительно юриспруденции. По крайней мере, в римском праве, кроме случая обобщения привилегии, дарованной первоначально только одному сословию, нам неизвестно более никаких случаев, в которых законодательство взялось бы само за разрешение этой задачи. Действие, посредством которого решает ту задачу юриспруденция, общеизвестно под названием аналогического распространения; но в изложении нашем, оно является в более ясном и более определенном виде, благодаря связи, в какой оно нами представлено. Отсюда, прежде всего, видны основание и необходимость этого действия. Пока существует в истории закон, по которому общее рождается на свет не в общей, а в ограниченной форме, до тех пор будет существовать и потребность в аналогическом распространении: сама природа делает здесь необходимою родовспомогательное содействие со стороны юриста. Далее, отсюда явствует возможность точнейшего определения понятия, а с тем вместе и законов аналогического распространения. Для определения понятия достаточно сказать, что действие это не иное что, как отделение общего, по своему свойству и назначению, от его исторической, локальной формы явления. Значит, это действие основывается на анализе юридического материала, собранного исторически в одно учреждение, и задача здесь состоит в том, чтобы чистовидовые составные части (юридические положения), истекающие единственно из понятия и особенной цели именно этого учреждения (абсолютно-локальные составные части), отделить от частей, которые только явились при том учреждении, но которые, по существу своему, отвлеченны (историческолокальные.) Мысль, лежавшая в основании actionis exercitoriae [иск против судовладельца] и institoriae [против владельца промыслового или торгового предприятия], publicianae [иск бонитарного собственника или bonorum posessor требовать возврата вещей, владение которыми ими утрачено], redhibitoriae [иск покупателя о расторжении сделки и взаимного возврата денег и вещи] и quanti minoris [иск о снижении покупной цены из-за обнаруживавшегося порока вещи], была общая, и юристы, распространив понятие таких исков на другие сходственные отношения, не столько расширили эту мысль, сколько признали ее в истинном виде и освободили от слишком тесной исторической формы выражения. Юриспруденция не выходит при этом из границ своих, не нарушает прав законодателя, не создает ничего, а только занимается высшим критическим разбором и толкованием, но разбором и толкованием не слов, а законодательной мысли. Конечно, действие это требует большого искусства абстракции, более утонченной способности распознавания, нежели толкование обыкновенное, и тут можно ошибиться с обеих сторон, а именно сделать или слишком много или слишком мало, т.е. неправильно выдать существенно-локальные составные части за отвлеченные, и, наоборот, отвлеченные за существенно-локальные. Но первой ошибки, по крайней мере при правильном течении дел , почти нечего опасаться, потому уже, что оставаться при непосредственном содержании закона всего вернее и удобнее. Что до второй, то она не только извинительна, но даже, как уже замечено, исторически-необходима. Как мало может законодатель представить себе с первого раза какую-нибудь новую мысль в ее полной всеобщности, так же мало может сделать это и юриспруденция. И юриспруденции нужно долго привыкать к этой мысли, прежде, нежели она научится представлять себе ее в отвлеченной всеобщности и приобретет смелость требовать от нее такой всеобщности и на практике. Это необходимо не только для низших ступеней юриспруденции, но и для нас, несмотря на всю нашу образованность и наш философский образ понимания, потому что и наша познавательная способность подчинена общему закону постепенного развития. Поэтому аналогическое распространение обыкновенно бывает не делом одного лица, а делом целого столетия, результатом медленного переворота в способе воззрения, в чем заключается самая надежная гарантия против опрометчивости при таком действии. Пока пора для расширения какой-либо мысли не настала, его не понимают и не признают; но если оно будет понято и признано, то можно быть уверенным, что для него настала и пора.
Объяснение противоположности между локализирующею и отвлеченною продукциями права, бывшее естественным следствием попытки показать возможность разложения юридического материала, несколько отвлекло нас от прямой цели. Возвращаемся к нашей первоначальной исходной точке – к осуществлению в праве идеи азбуки.
Если разложение юридического материала показанным выше образом удалось вполне, то право представится нам, как сумма простых, более неразложимых элементов, которые, как буквы, могут соединяться между собою в сложные единицы, и, как буквы же, служить нам к дешифровке даже самых запутанных и самых необыкновенных комбинаций жизни. Объясним несколько подробнее свойство, пользу и употребление азбуки права, имея постоянно в виду и азбуку языка.
Азбука права состоит из начал двоякого рода: понятий и юридических положений локальной и отвлеченной приложимости. Первые из них могут быть названы также самостоятельными или конкретными юридическими телами, потому что, в своем особенном качестве, они встречаются в жизни и не в связи с другими положениями и понятиями. Примером служат здесь договор о купле-продаже, дорожная повинность, завещание. Напротив, понятия и положения отвлеченные никогда не являются сами собою и одни, подобно тому, как никогда не может явиться само собою какое-нибудь качество, для обнаружения которого необходимо нужно самостоятельное тело. Примеры: ошибка, недействительность, mora. Ошибка в ее собственном качестве, т.е. независимо от какого-либо конкретного юридического отношения, mora, не относящаяся к какому-либо существующему обязательству, суть небылицы на практике: обе они непременно должны соединиться с телами самостоятельными. Потому-то последние из этих положений и понятий являются нам только в связи с другими, а первые, напротив, отдельно, разобщенно. Если сравнить их с буквами (что, в других отношениях, легко может, однако ж, ввести в заблуждение), то абстрактные положения и понятия можно назвать согласными, а конкретные гласными буквами. Притом между ними есть еще и другое различие. Абстрактные элементы имеют несравненно больший круг приложимости, потому что они не связаны с каким-либо одним особым отношением; ошибка, напр., может встретиться при контракте, передаче, платеже, завещании и т.д. Напротив, элементы самостоятельные всегда принадлежат тому или другому, совершенно особому отношению, почему они гораздо теснее, ограниченнее первых. Правда, самостоятельные элементы не столько можно сравнить с буквами, сколько со знаками для целого слова, или со словами, отпечатанными стереотипом; однако ж они тоже отправляют главную функцию букв, т.е. могут соединяться с абстрактными элементами и даже между собою в сложное юридическое отношение. Напр., приведенным выше понятиям (завещанию, дорожной повинности, продаже) легко сочетаться между собою, так что, напр., завещатель вменит наследнику в обязанность продать какую-нибудь дорожную повинность соседу за известную сумму . Таким образом, и здесь осуществляется идея азбуки, т.е., составление сложного из простых элементов; и здесь мы должны, для решения какого-либо юридического отношения, сперва прочесть его, т.е. разложить на простые составные части.
При дальнейшем сравнении нашей азбуки права с азбукою языка, найдем, что первая много уступает последней относительно объема приложимости букв, который в азбуке права отчасти гораздо ограниченнее. С буквами языка можно, в этом отношении, поставить на ряду только наши абстрактные элементы права. Уже по одному этому букв должно быть здесь несравненно больше, нежели там; но сюда надобно прибавить еще то, что азбука права нуждается в гораздо большей отчетливости и точности, чем азбука языка. Если последней достаточно столь малого числа знаков, то это зависит большею частью от неточности, с какою она передает звуки речи. Сколько знаков потребовалось бы для выражения всех тонких оттенков живого слова, особенно в произношении гласных букв! Письмо есть лишь весьма грубое воспроизведение речи, достаточное для того, кто знаком с произношением, но вовсе недостаточное для изучения произношения по этим знакам. О низших ступенях права, конечно, должно сказать то же самое: здесь писаное право равномерно доставляет лишь весьма неточную точку опоры для правоговорения; но едва ли нужно замечать, что наивозможное согласование письменного установления права с правоговорением составляет одну из прямых целей всего развития права. Если право должно быть произнесено так, как оно написано, то оно должно быть и написано так, как следует произнести его. Для языка такое согласование не имеет особенной практической важности, по крайней мере, в отношении к природным жителям страны, где этот язык употребляется; но для права оно чрезвычайно важно. Потому-то язык может выражаться и неточно, но право должно выражаться с наивозможною точностью, чем и объясняется, почему первому достаточно весьма малого числа букв, тогда как последнему нужно их несравненно больше.
Из такого несходства азбук права и языка в мере употребляемой ими точности вытекает еще другое различие между ними. Азбука языка совершенно закончена и, несмотря на все изменения в языке, осталась и навсегда останется одною и тою же, по той самой причине, что она не передает более тонких оттенков произношения; притом она не ограничивается одним каким-либо языком, а обнимает собою целые семейства языков. Напротив, азбука права вовсе не может иметь притязания на такое значение, независимое от времени и места, от истории и национальности. Нам могут возразить, что и в праве есть, однако ж, основные понятия, абсолютно-истинные, хотя бы то были даже лишь юридико-логические категории или понятия чисто-формальные, как напр., понятие об юридической невозможности, о противоположности между недействительностью и возможностью оспорения, о праве и приложении права, об ошибке в предмете и ошибке в побудительных причинах и т.д., – и что, следовательно, понятия эти, у какого бы народа они ни явились впервые и ни развились, принадлежат не юридической азбуке именно этого народа, но азбуке вненациональной, универсальной, абсолютной. Но как ни охотно допускаем мы абсолютную истину тех понятий и, значит, возможность универсальной азбуки права, все-таки не надобно забывать, что понятия эти чисто-формальные и что, следовательно, мы не пошли бы с ними дальше формальной юридической логики (высокое дидактическое достоинство которой мы не хотим, впрочем, оспаривать). Практическое формование, надлежащее восполнение их все еще оставались бы делом положительного права. Так помянутое различение ошибок необходимо по понятию, и юридическая способность мышления имеет все снования упражняться в нем; но решение вопросов о том, везде ли следует принимать ошибку в уважение на практике, и если следует, то одну ли ошибку в предмете, или и ошибку в побудительных причинах, принадлежит положительному праву, и когда последнее ответит отрицательно на первый вопрос или утвердительно на второй член второго вопроса, то, значит, различия для этого права не существует, потому что такое различие не есть практическое. Напр., противоположности между недействительностью и возможностью оспорения вовсе не существовало в древнем римском праве, ибо право это принимало возможность оспорения только в форме недействительности. Поэтому означенные понятия имеют такой вид, что абсолютное является в них как нечто чисто-формальное, а практическое как нечто чисто-положительное. Конечно, такая положительно-практическая форма понятия может быть столь разумною, столь целесообразною, что ей нельзя не желать вековечности там, где она уже в силе, и даже всеобщего распространения; но, тем не менее, она, по содержащемуся в ней положительному началу, должна подлежать изменчивости мнений и обстоятельств.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.