Иеринг. Юридическая техника

Эти предварительные заметки о технике мы почли нужным высказать прежде, нежели объясним самое слово «техника». Мы употребляем выражение это в двояком смысле: субъективном и объективном. В первом случае мы разумеем под ним юридическое искусство, задача которого состоит в формальной отделке данной материи права в показанном выше значении; а в последнем – осуществление этой задачи в самом праве, т.е. сообразный с правилами искусства механизм права, устроенный так, чтоб он по возможности способствовал приложению права к делу и облегчал эту операцию. Ведь употребляется же в языке подобное выражение «механика», говоря об искусстве и о приводимом в действии искусством механизме.
Не должно опасаться, чтоб от этого двоякого значения слова вышел какой-нибудь вред: проницательность читателя избавит нас от труда указывать каждый раз, в том или другом смысле мы принимаем это слово.
Всю деятельность юридической техники можно подвести под следующие два главные направления или две главные цели, которые мы назовем техническими выгодами, пользами, и т.д.
1) Возможное облегчение субъективного обладания правом (т.е. усвоения, изучения, уразумения, понимания права), средством к чему служит упрощение права в количественном и качественном отношениях, и
2) Возможное облегчение операции приложения права (удобоисполнимость, практичность права).
По этим-то двум направлениям мы проследим теперь деятельность техники вообще, чтоб обозреть ее сперва в связи и одним взглядом.

I. Упрощение права.

Для верного приложения права к какому-нибудь отдельно-взятому случаю, необходимо прежде всего коротко ознакомиться с отвлеченным содержанием этого права, усвоить его себе, словом -овладеть им умственно. Такое познание и субъективное усвоение права есть отчасти дело разума, отчасти же дело памяти, и мера, в какой расходуется при этом та или другая душевная сила, бывает различна, смотря по свойству самих прав. Есть права, требующие больше разума, нежели памяти; есть другие, которые требуют больше памяти, чем разума; далее – права, при которых работа для той и другой душевной силы бывает относительно-легкою, и другие права, при которых она трудна чрезвычайно. Вообще, степень напряжения памяти определяется количественным, а степень напряжения разума качественным значением права.
Но легкость или трудность субъективного усвоения права представляют не только субъективный интерес, но вместе с ним и интерес объективный, т.е. для самого отправления правосудия. Чем труднее для того, кто обязан прилагать право, а, следовательно, и изучать его, обозрение права по его многосложности и верное понимание права по его неопределительности и неясности, тем несовершеннее будет приложение этого права, если, разумеется, предположить одну и ту же меру сил и их напряжения на стороне субъекта. Значит, интерес судьи и интерес взаимных сношений между гражданами идут здесь рука в руку, а потому для этих сношений чрезвычайно важен вопрос, можно ли и каким образом можно достигнуть того, чтоб субъективное усвоение права было для судьи облегчено по возможности так, чтоб даже при наибольшем экстенсивном и интенсивном развитии права для решения этой задачи было достаточно обыкновенных сил и старания.
Способ к достижению такой цели заключается в количественном и качественном упрощении права. Формула эта доставляет нам возможность умственного обладания правом и вмещает в себе всю задачу юридической техники в этом отношении.
1. Упрощение количественное. Цель его – уменьшить массу материи права, без вреда для результатов, какие должны быть им достигнуты. Закон этого упрощения таков: делать как можно больше возможно-меньшим количеством материи. Чем менее нужно нам материи и средств для достижения желаемых результатов, тем легче для нас и управлять юридическим снарядом; чем нужно их больше, тем труднее и управление. Все искусство в том, чтоб экстенсивное обилие материи по возможности заменять интенсивною годностию к употреблению, достигать одним понятием или правилом того же, для чего другому, не столь искусному, понадобилось бы множество пособий. Тут видим то же самое, что и в устройстве какой-нибудь машины: чем проще это устройство, при одинаком достоинстве машины во всех других отношениях, тем оно совершеннее.
Мы называем это законом бережливости, и видим в нем один из законов, наиболее необходимых для существования всякой юриспруденции. Юриспруденция, не понявшая этого закона и не умеющая поступать экономически с материалом, будет подавлена постоянно-увеличивающеюся массою материи, изнеможет под бременем своего собственного богатства. Знание такого закона необходимо и для правильного разумения древне-римской техники. Чем более можно обмануться педантским и доходившим до смешного способом приложения его к делу старою юриспруденциею; чем более околичных путей и отчаянных усилий употребляла она для удовлетворения новых потребностей имеющимися средствами, чтоб избежать допущения какого-нибудь нового понятия или какой-нибудь новой деловой формы; чем более все это кажется нам с первого взгляда неестественным и непонятным, тем больше считаем мы необходимым объяснить связь такого явления с помянутым высшим законом техники. Пункты, в которых проявляется этот закон, следующие:
а) Разложение материи или приведение ее к простым составным частям.
Цель и значение этого действия можно пока всего короче объяснить сравнением с приведением слов к простым основным звукам – буквам. Та же самая экономия, то же сбережение, какое доставляет нам азбука при чтении и письме, относительно знаков языка, достигается чрез означенное действие и в праве, относительно потребной для него материи. В обоих случаях экономия эта основана на том, что не каждое слово и не каждое касающееся права отношение суть тела простые, но что они представляют большею частью тела сложные, и, следовательно, могут быть составлены из простых элементов, посредством их правильного соединения.
б) Логическое сосредоточение материи.
Действие это уменьшает внешний объем материи, подводя массу подробностей под более- общие правила, обменивая мелкую монету на крупную.
в) Систематическое расположение материи.
Если уменьшение количества материала и не составляет прямой цели этого действия, то все-таки является одним из важнейших его последствий. Систематическое расположение материи не ограничивается простым указанием места для какого-либо пункта, без всякого влияния на этот пункт, но, в то же время, резко определяет как собственное положение этого пункта, так и отношения его к другим пунктам: это язык без слов .
г) Юридическая терминология.
Строго-определенная и богато-развитая терминология чрезвычайно важна для юриспруденции, как и для всякой другой науки. О том, как много она способствует краткости изложения, столь же мало нужно распространяться, как и о том, что краткость не единственная выгода, ею доставляемая. Что русло для реки, то и терминология для мысли: терминология не только делает мысль более сжатою, не только уменьшает занимаемое ею пространство, но и сдерживает ее и дает ей определенное направление, облегчает поверку и обзор предметов. Действовать верно можно лишь тогда и там, когда и где есть технические термины. И для науки одного рождения недостаточно; и для нее нужно еще крещение!
д) Искусство ловко употреблять наличный материал в дело (юридическая экономия).
Об этом довольно говорено было вообще выше.
Из этих пяти пунктов, третий и четвертый не требуют дальнейшего обсуждения; пятый относится собственно к древней римской юриспруденции; и, потому, нам остается рассмотреть только второй и первый.
2. Качественное упрощение права. Легкость или трудность уразумения и усвоения какого-либо предмета зависят не только от количественного момента, обширности и объема, но столько же и от качественного, – от внутреннего расположения, соразмерности частей и единства этого предмета. Право бывает просто в качественном отношении тогда, когда оно как-бы вылито в одной форме; когда части его, хотя будут резко разграничены и разделены между собою, однако же гармонически сливаются в одно целое, и когда, таким образом, взору легко обнимать и это целое, и эти части.
Такое упрощение возможно всегда, как ни был бы велик внешний объем права, и в этом отношении нельзя не сказать несколько слов об архитектурном стиле права. Как легкость или трудность обозрения какого-нибудь здания обусловливаются не одною массою, но и родом архитектуры этого здания, так бывает и в здании умственном. Значит, качественная простота права, а с нею легкость обзора и уразумения его зависят от его архитектурного стиля, и от последовательности и строгости, с какими этот стиль выполнен. Этот архитектурный стиль есть произведение материи права и, с тем вместе, искусства юриспруденции, так что ни материя права, ни юриспруденция, взятые порознь, не могут создать его. Что до искусства, задача которого состоит в том, чтобы обделывать грубые материалы, давать им надлежащий вид и из всей их массы сооружать художественное целое, то оно называется юридическим построением. И искусство это отнюдь не ограничивается простым расположением материи, а существенно преобразует, специфицирует ее. Юридические положения превращаются в юридические понятия, и право, в его целом содержании, переходит из низшего, чисто положительного существования, в высшее, агрегатное состояние разумного и художественного бытия, становится произведением художественным. Такое превращение права чрезвычайно важно для субъективного усвоения, о котором говорено выше, потому что превращение это не только облегчает труд, но и делает из него наслаждение: оно-то доставляет праву притягательную силу, не меньшую той, какая может проявляться во всех других предметах человеческого знания.
Сказанного будет достаточно для предварительного объяснения этого пункта.
Предметом предшествующего изложения была внутренняя усовершаемость права, как объекта познания; но мы выше заметили, что есть еще другая точка, с которой следует смотреть на право, а именно:

II. Практичность материала.

Это то же, что мы прежде назвали формальною осуществимостью права; но полагаем, что новое это выражение будет лучше.
Приложение права заключается в конкретном выражении отвлеченных определений, и так как всяким законным постановлением связываются с известными предположениями, если не в форме, то на самом деле, известные следствия (напр. «дети наследуют»=«когда кто-нибудь умрет и оставит по себе детей, то последние наследуют ему»), то приложение каждого юридического положения требует двух вещей: исследования вопроса, имеются ли в данном конкретном случае какие-либо предположения (диагностика), и конкретного определения того, что должно выйти из этих предположений по намерению законодателя (напр., назначения суммы в вознаграждение за убытки).
Оба такие действия могут быть или очень легки или до чрезвычайности затруднительны, смотря по тому, какие способы для них представляет самое право. Чем глубже взяты оба момента законодателем, чем больше, например, предположения облечены не в наружную, легко-различимую форму (формулы, слова, напр., do lego, damnas esto, «вексель»), а в моменты внутренние, каковы, напр., намерение субъекта (novare, подарить, владеть ani-mo domini) или цель юридического акта (отдача на сбережение или с целью обеспечить уплату какого-нибудь долга), тем труднее бывает определить эти моменты конкретным образом; чем они взяты поверхностнее, тем легче определение их. Внутреннее, философско-юридическое совершенство мысли или рациональная точность закона весьма нередко стоят здесь в обратном соотношении с его практическою годностью. Законодатель не может возвести свою мысль на степень закона в отвлеченной чистоте ее: он должен жертвовать частью этой чистоты, и его мысль, для легчайшего осуществления в жизни, должна получить, так сказать, более грубую и более плотную оболочку – наблюдение, сделанное уже Цицероном , но не всегда обращавшее на себя, со стороны законодательства и науки, надлежащее внимание.
Известно, что духовная и телесная зрелость возраста не у всех наступает в одно и то же время; значит, в философско-юридическом отношении, отвлеченное назначение для всех одинакого периода infantiae, малолетства и несовершеннолетия должно бы казаться несправедливым. Но если б, основываясь на этом, законодатель вздумал предоставить определение трех степеней возраста самому судье, для каждого случая особо, смотря по большей или меньшей зрелости того или другого лица, какая вышла бы из этого путаница, сколько возникло бы затруднений, какое множество возникло бы различных решений и сколько нужно было бы употребить труда для достижения выигрыша, до бесконечности малого на практике! Потому-то римское право весьма разумно установило для степеней возраста неизменные границы, допустив только в некоторых отношениях возможность частного уклонения от них .
Давность, насколько она оправдывается нерадением лица, которому принадлежит право, имела бы место лишь в том отдельном случае, в котором такое нерадение могло б быть доказано. Поэтому, срок давности должен бы начинаться не с момента объективного происшествия, а с момента субъективного знания об этом происшествии, и продолжаться лишь до тех пор, пока субъективно имелась бы возможность предъявления или приведения в исполнение права. В отвлеченном отношении, такой вид давности, т.е. tempus utile [дни, пригодные для данного действия] римского права, был бы единственно верным, а противоположный вид ее, tempus continuum [все дни подряд], ложным. Но, на практике, дело происходит совершенно наоборот, и причина этому та, что новейшее право не только не дало дальнейшего развития идее temporis utilis, хотя идея эта и была более новою и более либеральною, но, напротив, существенно ограничило ее (restitutio in integrum) или почти для всех важнейших отношений удержало и ввело tempus continuum в улучшенном виде, т.е. с продленными сроками (давность иска).
При вычислении сроков следовало бы собственно считать от минуты и секунды первого до минуты и секунды последнего дня срока (computatio naturalis); но такая точность была бы прямо бессмысленна, особенно при сроках продолжительных. Менее точности в этом случае лучше; право считает только по дням: до минут и часов ему нет надобности (computatio civilis).
Заключение займа представило бы такую же трудность, если бы при нем требовалось доказательство принадлежности даваемых в заем денег заимодавцу. В самом деле, по теории, действительность займа предполагает, что данные в заем деньги точно принадлежали заимодавцу; значит, строго судя, истец должен бы доказать эту принадлежность, если бы ответчик стал оспаривать это. Но при такой строгости заем был бы делом невозможным. Этим объясняются разные особенности в теории займа, как напр. то, что израсходование денег заступает место несовершившейся передачи собственности, и что долговое обязательство может быть приобретено третьему лицу отдачею собственных денег от его имени. Если бы не захотели допустить последнего из этих положений, то, при доставке заимодавцем должнику даваемых в заем денег через посланного, надобно было бы требовать доказательства, что деньги, переданные посланным должнику, суть те самые, которые вручены посланному заимодавцем, т.е. требовать невозможного. Но, когда не решились сделать это, когда удовольствовались доказательством, что посланный вручил должнику, от имени заимодавца, известную сумму денег, то, благодаря такой уступке в процессуальном отношении, приобретено материальное юридическое положение, что можно давать взаймы собственные деньги за третье лицо и от его имени, – положение, которое, если взять его в отвлеченном смысле, должно казаться очень странным, но которое, с нашей точки зрения практичности права, было вполне основательно и даже неизбежно.
Мы могли бы присоединить к этим примерам еще многие другие, но и так уже боимся упрека, что были несколько щедры на них. Нам хотелось этим сделать для читателя сколько возможно понятнее и нагляднее то влияние, какое практичность юридического материала производит на вещественную форму права, – материально-продуктивную силу нашей точки зрения. Кто не всегда имеет в виду эту практичность, тот вовсе не поймет некоторых юридических положений, и будет постоянно подвергаться искушению делать положительному праву упреки именно там, где оно наименее заслуживает их.
Техническая проблема, соединенная с вопросом о практичности права, во многом отлична от проблемы, с которою мы познакомили читателя при обсуждении вопроса об упрощении права, особенно же отличается от нее тем, что здесь все зависит не столько от власти науки, сколько от содействия положительных, правоустановляющих сил (закона, обычного права, автономии во взаимных сношениях между собою граждан). Причина этому та, что решение этой задачи требует не одного чисто-формального усовершенствования юридического материала, но и вещественной обработки его. Правда, где наука совершенно свободна в своих действиях, т.е. где она первая должна отыскать юридические положения, там она может сама дать этим положениям отделку, наивыгоднейшую для их практичности; но, с другой стороны, это невозможно для нее там, где она находит позитивные юридические положения уже готовыми и когда положения эти непрактичны. Что сделает, например, наука, когда закон содержит в себе крайне-непрактичное постановление, по которому, в случае открытия какого-либо наследства, наследство это должно быть разделено по родовому происхождению имений, так, чтобы части, перешедшие по наследству от отца и его родственников, достались родственникам отцовским, а перешедшие от матери и ее родственников – родственникам материнским? Наука, т.е. простая дедукция, простой вывод, бессильна против постановлений подобного рода, и здесь обычному праву может помочь только реально-образующая сила жизни, только практика, обычное право.
Таким образом, практичность есть технический масштаб, которым мы должны измерять не только юридическую обработку, но и самое право; есть техника, которая в известной степени подчинена с самого начала материалу, и уж никак не может быть внесена в право одною юриспруденциею. Значит, здесь все зависит в высокой степени от практического такта, присутствовавшего при образовании права, все равно – законом или обычаем, и мы очень обманулись бы, если бы отвергнули, что необработанные права превосходят, в этом именно отношении, права обработанные. По крайней мере, древнее римское право настолько же превосходит в этом новейшее римское право, насколько последнее превосходит нынешнее право. От чего же зависит это? Частью от различия внутреннего образования и внешнего объема права, частью же от различного обращения с формою и формулами со стороны того или другого права. Чем право чувственнее, т.е. чем внешнее его формы, чем массивнее его понятия, чем меньше их число и чем несовершеннее они развиты до крайних вершин своих, которыми бы они соприкасались и переходили одно в другое, тем легче и приложение их, потому что их легче узнавать и различать в конкретных случаях. Особенно важен для нашего вопроса формализм, ибо форма действительно выдвигает наружу внутреннее, избавляя нас от труда проникать вглубь материала, подобно тому, как форма, чекан монеты освобождает нас от необходимости испытывать и взвешивать эту монету, чтобы узнать ее ценность; формализм же в древнем римском праве развит всего сильнее, в новейшем уже значительно ослаблен, а в нынешнем оттеснен еще далее (в векселя, в завещания).
Чем меньше в каком праве понятий и учреждений, тем шире промежуток, тем очевиднее несходство между ними, и тем легче, следовательно, распознавать их. Но чем более является новых учреждений и понятий, тем становится уже и разделяющий их промежуток; сходство их между собою возрастает вместе с таким сближением, а вместе со сходством увеличивается и опасность смешения их. Обязательство и обладание вещью были прежде отношениями, диаметрально противоположными; в новейшем римском праве, в суперфиции, в эмфитевтическом и в закладном праве, – они подают одно другому руку. Но не одним возникновением новых, посредствующих и связующих учреждений производится такое сближение; оно столько же зависит и от внутреннего развития учреждений существующих. Учреждения, далеко расходящиеся между собою в начальных точках, сходятся одно с другим в точках конечных. Возьмем в пример хоть mutuum [заем], depositum [поклажа] и ususfructus: как ни различны эти учреждения, как ни мало угрожает им, по-видимому, опасность быть смешанными в конкретном случае, однако ж опасность эта настает в высокой степени, как скоро последние два из означенных отношений не ограничены специфически-определенными предметами, а допускаются при предметах, определенных генерически (depositum irregular [хранение денег, которые переходили в собственность депозитария с обязанностью вернуть ту же сумму] и quasi-ususfructus). Quasi-ususfructus или же заем подразумевает завещатель, определяя, что наследник его должен предоставить такому-то на срок до его совершеннолетия капитал в 1000 талеров без процентов? Как ни различными кажутся закладная и купчая, а все-таки купчая, к которой присоединены pactum de retrovendendo [соглашение, в силу которого покупщик обязывается продать вещь обратно продавцу] или pactum displicentiae [соглашение, в силу которого уничтожение сделки предоставляется свободному усмотрению стороны], и антихретическая закладная могут до того походить одна на другую, что их легко перемешать .
Итак, успехи внутреннего развития юридических учреждений выкупаются немалыми жертвами: и в правоведении, как в медицине, диагностика становится труднее с каждым столетием! Вопрос, всегда ли выигрыш соответствует проигрышу, во всяком случае, вопрос напрасный, потому что нас ведут вперед путем науки не наше решение и не наша добрая воля, которые могли бы отстранить результаты, для нас неудобные, а сила и необходимость мысли, диалектика самого дела . Корни понятий отделены друг от друга большими промежутками; но вершины понятий соприкасаются и нередко переплетаются между собою так, что в ином отдельном случае весьма трудно бывает определить, предлежит ли тут то или другое отношение, и что вопрос может быть решен здесь каким-нибудь незначительным обстоятельством, каким-нибудь легким оттенком содержания воли или выражения.
Не-юрист видит в том лишь одну пустую утонченность; но этот упрек столь же понятен и столь же основателен, как если бы кто из необразованных людей, смотря на тщательность и точность, с которыми химик взвешивает какое-нибудь тело, вздумал называть это педантством. Чем мельче и нежнее взвешиваемые предметы, тем точнее должны быть весы. Наука не может вешать фунтами там, где самые предметы разнятся между собою только лотами; а что разность в одном лоте ведет иногда к весьма важному различию практических результатов, в том виною уже не мы, а самые вещи.
Выше сказано, что чем совершеннее образование понятий, тем труднее различать их в конкретном случае. По мере возрастания такой трудности, приложение права более и более принимает характер собственно искусства. Это искусство, которое отнюдь не дается теоретическим знанием права, а требует особенного напряжения сил и долголетнего упражнения, есть искусство юридической диагностики; без него теоретическое знание было бы достоянием, с которым нельзя было бы действовать в жизни. Быть может, искусство это еще более самого знания отделяет не-юриста от юриста и делает для первого необходимою помощь последнего. Главным делом тут, конечно, должно быть собственное упражнение; но, до известной степени, наука может служить пособием и здесь. Именно наука должна отыскивать и показывать признаки, по которым узнается конкретное бытие какого-либо понятия. Для этого мало, конечно, чтобы наука ограничивалась означением моментов, образующих отвлеченный состав юридического акта, т.е. чисто-теоретическим анализом последнего; от нее требуется еще, чтобы она прежде всего обращала внимание на практическое проявление понятия, т.е. показывала бы правильные формы, выражения , в какие жизнь облекает это понятие, цели, к достижению которых, по опыту, должно служить оно; обстоятельства, отношения, при которых оно обыкновенно выступает на сцену . Значит, наука отсылается здесь к статистике права; статистика же и в этом случае, как везде, ведет к построению теории вероятностей. Цель и значение юридической теории вероятностей те, чтобы выводить нас из состояния совершенного недоумения, в какое нас ставят иные случаи. Именно, конкретное юридическое отношение образуется иногда столь особенным образом, что носит на себе отличительные признаки двух понятий, и что, следовательно, абсолютное решение в пользу того или другого понятия становится невозможным. Но так как решение все же должно последовать, то, в этом сомнительном случае, нужна какая-нибудь тяжесть, которая заставила бы весы склониться на ту или другую сторону; – тяжесть эта юридическое предположение (praesumptio juris). Возьмем известный пример: когда, пред заключением брака, жениху передаются предметы, назначенные в приданое, то при этом может иметься в виду или только передача владения или уже передача самой собственности. Как же быть, если представится случай, в котором нельзя сказать наверное, та или другая из этих двух передач имелась в виду. Тут надобно разуметь передачу собственности . Но откуда взято правом такое решение? Очевидно оттуда, что этот род передачи был в жизни более обыкновенным, а также вероятно и более сообразным с обычным порядком дел. И действительно, что обыкновенно в жизни, что составляет правило (а не исключение), то, вероятно, и соответствует известному отношению, то и правильно, по крайней мере, почитается таковым, одобряется со стороны общественного мнения. Принятие подобных предположений, в частности, законодатель мог вполне предоставить юриспруденции. Юриспруденция не только в состоянии решить такую задачу, но и нередко решает ее лучше законодателя, доказательством чему служит цветущее время римской юриспруденции, когда решение это было предоставлено единственно науке и практике; но Юстиниан, во многих отношениях, почел нужным вмешаться в него сам. Ныне хотя мы и связаны в приложении разных юридических предположений, содержащихся в римском праве, однако ж нам ничто не мешает принимать предположения о вопросах, в которых оставлена нам полная свобода действия. К сожалению, нынешняя наша юриспруденция обращает на эту задачу слишком мало внимания, почему желательно было бы, чтобы всяк, кто предлагает нам какое-либо новое понятие, вменял себе в обязанность с тем вместе объяснять нам, по каким признакам можем мы распознать это понятие в конкретном случае и что мы должны предположить в случае сомнения . Небрежение о такой задаче показывает, что нынешнее право наше обрабатывается не столько практиками, сколько теоретиками: теоретику означенный вопрос не представляется никогда, а практику представляется он ежедневно.
Теперь рассмотрим ближе вышеозначенные три действия, которые можно бы назвать основными действиями юридической техники, а именно: анализ, сосредоточение и конструкцию. Конечно, действия эти почти всегда смешиваются между собою в частностях; но, несмотря на то, различение их в понятии не только возможно, но и решительно необходимо, если хотим дать о них ясное представление. Тут происходит подобное тому, что бывает при различении душевных способностей: хотя ни одна из этих способностей не действует разобщенно, или, вернее, хотя все душевные способности или силы суть только различные стороны или различные направления одной и той же силы, однако ж разобщение и отдельное представление их необходимо для уразумения такого различия. В этом смысле просим принимать и разъединение трех помянутых юридических действий.

1. Юридический анализ (азбука права).

Одно из величественнейших, плодотворнейших, но, с тем вместе, простейших открытий, какие когда-либо сделал человеческий ум, представляет азбука.
Благодаря этому открытию двадцать четыре знака отдают в нашу власть неисчерпаемое сокровище, пользование которым так легко и так просто, что искусство изображать слова знаками и разбирать эти знаки, писать и читать, доступно даже ребенку и может быть изучено им в совершенстве. Без азбуки никакие усилия и напряжения не помогли бы нам овладеть языком до такой степени, и чтение и письмо были бы труднейшими из всех искусств и наук.
Азбука решает в области языка ту же задачу, которую для права мы выше назвали главною проблемою техники: облегчить владение материалом посредством его упрощения, и, потому, весьма естественно спросить, нельзя ли употребить и здесь тот же способ решения, нельзя ли перенести идею азбуки на право? Идея же азбуки, как известно, основана на разложении, на приведении сложного к его элементам: азбука родилась из наблюдения, что все слова языка, как бы он ни был богат ими, произошли ог различного сочетания небольшого числа основных звуков, и что, следовательно, отыскания и изображения этих звуков достаточно для составления из них всякого любого слова.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.