Иеринг. Юридическая техника

Рудольф фон Иеринг
ЮРИДИЧЕСКАЯ ТЕХНИКА
Сторона права, которою мы намерены заняться в этой статье, может быть названа по преимуществу юридическою. Статья эта перенесет нас, так сказать, в сферу, где не-юристу должно все казаться новым и странным, а многое даже в высшей степени удивительным; приведет нас в мир, куда не-специалист не только не приносит с собою правильного взгляда на вещи, но напротив, приносит еще многие предубеждения. Правда, приглашая и не-юристов следовать за нами в эту область настоящего правоведения, мы нисколько не скрываем от себя смелости такого шага и трудности задачи, которую нам предстоит при этом решить; но, с одной стороны, трудность эта не кажется нам непреодолимою, а с другой, мы убеждены, что принятие нами во внимание потребностей не-юриста не подвергнет терпения читателя-юриста слишком сильному испытанию.
Предмет, возбуждающий в не-юристе сознание своего незнания, есть юридическая метода, на объяснение которой мы обратим, поэтому, особенное внимание. Юристу, по справедливости, эта метода должна бы быть известна более всего, потому что она-то именно и делает его юристом. И, однако ж, мы нисколько не преувеличим, если скажем, что большая часть юристов не может похвалиться истинно-сознательным пониманием этой методы, и что наша наука знает все другие законы лучше законов самой себя. Конечно, из практики и в практике юридическая метода известна нам очень хорошо; но она составляет для нас только предмет темного чувства и рутины. Если б нам пришлось объяснить, в чем заключается ее сущность; чем отличается наш образ воззрения на юридические отношения от образа воззрения на них не-юриста; какие именно задачи, способы и основные законы юридической методы, – ответ оказался бы до крайности неудовлетворительным.
Теория юридической техники, предлагаемая здесь читателю, выведена, конечно, из рассматривания римского права; но, тем не менее, она имеет притязание на всеобщую истинность. С тою же аподиктическою уверенностью, с какою мы утверждаем, что основные начала математической методы останутся неизменными для всех веков, можно то же самое утверждать и об основных началах методы юридической. Путь, проложенный здесь древним римским правом, есть путь каждого правоведения; его столь же странно было бы называть римским, как путь, которому следовали в математике Эвклид и Архимед, греческим. Если бы римляне не открыли или, точнее сказать, не выровняли для нас этого пути, то это сделал бы другой народ, потому что путь этот необходимо должно избрать всякое право. Первые начала юридической методы повсеместны, и римляне прославились только тем, что не остановились на первых началах. Юридическая метода не есть нечто такое, что было бы внесено в право извне, а есть единственный способ непогрешительного отправления права на практике, установленный самим правом, вследствие его внутренней необходимости. Истории принадлежат не самая эта метода, а только искусство и талант, с какими пользовался ею тот или другой народ.
Всем известно и везде повторяется явление, что право, достигнув некоторой степени развития, начинает более и более выходить из круга знаний народной массы, и становится предметом особого изучения. Здесь мы разумеем не школьное или научное изучение права, а в сущности то, что необходимое ознакомление с правом, достававшееся прежде без труда каждому, требует теперь особенной внимательности, усилий, определения себе цели; а так как не всякий может поднять такой труд, то в познании права и образуется более и более резкая противоположность между юристом и не-юристом. Историческое выступление на сцену юриста свидетельствует, что право пережило период детства и бесхитростного существования: юрист – неизбежный глашатай этого поворота в жизни права. Но не юрист вызывает такой поворот, а поворот вызывает юриста; – не не-юрист отступает перед юристом, а юрист выступает вперед потому, что не-юрист не может больше обойтись без него. На этот процесс развития и на неразлучное с ним отчуждение права от сознательного понимания его не-юристами смотрели, как на достойный сожаления факт, и история, как правоведения, так и законодательства, повествует о разных попытках засыпать пропасть, разделяющую юриста с не-юристом, или, по крайней мере, навести на эту пропасть мост, по которому последний мог бы легко проникать в храм правоведения. Но тщетны были такие попытки, бессильно такое восстание против истин истории, потому что помянутый факт, который хотели бы уничтожить, есть не иное что, как осуществление в области права всеобщего закона – закона о разделении труда, – и как бессильно и бессмысленно было бы сопротивление этому закону во всякой другой области, так и здесь оно бессмысленно и бессильно.
Причина, почему не-юрист, при развившемся праве, не может ни знать этого права, ни прилагать его к делу, заключается, вопреки его мнению, не столько в огромности, сколько в качестве предмета, в особенной трудности, какую представляют уразумение этого предмета и обращение с ним. Право, кажущееся не-юристу лишь массою законов, есть, на самом деле, нечто совершенно другое, несравненно возвышеннейшее. Выучить наизусть законы не-юрист может точно так же, как и юрист, и если законы эти касаются именно тех отношений, которые хорошо известны не-юристу, то по нужде, он может и приложит их. Но, для того, чтобы понимать и уметь прилагать к делу самое право, одного здравого рассудка и природного чувства недостаточно; для этого нужны, во-первых, особенная способность воспринимания, приобретаемая лишь многолетним, усиленным упражнением, вместе с навыком к мышлению об отвлеченных предметах, и во-вторых, особенное искусство в обращении с относящимися к праву понятиями, или юридическая диагноза. То и другое можно выразить одним термином – юридическое образование. Этим-то образованием, а вовсе не массою знаний, отличается юрист от не-юриста; на нем-то должна основываться верная оценка способностей юриста, а отнюдь не на степени его учености. Поэтому, и при посредственном знании можно быть отличным, и при огромном знании плохим юристом. Сколько бы кто ни занимался философией или историей права, и какого бы уважения занятия эти ни заслуживали, никогда они не заменят собою юридического образования, а занятия последнего рода, т.е. историей права, как ни высоко мы ставим их, даже не могут быть названы занятиями юридическими.
Хотя юридическое образование и приобретается посредством занятия каким-нибудь одним положительным правом, однако ж вовсе не сливается с этим правом до такой степени, чтобы могло существовать только с ним, и с ним же вместе должно было рушиться. Если бы так было на самом деле, то юристу пришлось бы трепетать при мысли, что действующее до сих пор право будет отменено, а с ним окончится и его существование, как юриста. Напротив, в одном положительном праве юрист изучает в то же время и право вообще, точно так же, как, при научном изучении одного какого-нибудь языка, изучается язык вообще, его сущность, законы и т.д. Значит, при чисто-положительном знании одного какого-либо права, юрист владеет еще высшим, более общим достоянием, которое не прикреплено ни к какой земле и уменьшить цену которого не может никакая перемена законов и места, а это-то и есть настоящий цвет, благороднейший плод жизни, посвященной правоведению. Юридическое образование далеко выходит из круга земского права; в нем, как на нейтральной земле, сходятся юристы всех времен и стран. Предметы их знания, учреждения и права их стран различны; но способы их понимания и воззрения на эти предметы у всех одни и те же. Истинные юристы всех мест и времен говорят одним языком и понимают друг друга; но юристы и не-юристы друг друга не понимают, даже когда станут говорить между собою о праве своего отечества. Пропасть, лежащая между образованнейшим не-юристом и каким-нибудь юристом наших времен, несравненно, например, больше той, какая могла бы быть между юристом древнего Рима и юристом английским, ничего не слыхавшим о римском праве. В самом деле, английская юриспруденция, при всем незнакомстве ее с римским правом, проникнута почти тем же духом, как и древняя римская: то же соблюдение форм, то же педантство, те же околичности и акты для одного лишь вида, и даже в юридических фикциях (fictiones juris) нет недостатка. Этот род юридической техники, который, конечно, несколько странен и тяжел (этот юридический стиль-рококо), до того чужд понятиям не-юриста. что едва ли вынудит от него что-либо, кроме улыбки. Но, не говоря уже об этих принадлежащих к низшей степени развития формах юридической техники, последняя, даже в самом совершенном виде своем, во всей чистоте классического стиля, в весьма многих случаях будет для не-юриста загадкою и камнем преткновения. Что там, где не-юрист видит лишь один акт, юрист находит два акта , или там, где не-юрист вовсе не замечает никакого акта, юрист допускает один и даже несколько актов ; или, наоборот, что юрист не видит акта, представляющегося взорам не-юриста, или понимает этот внешний акт совсем иначе, нежели как, по-видимому, следовало бы понимать его ; или, наконец, что с актами, совершенно одинакими по наружности, юрист поступает так, как будто бы между ними не было никакого сходства , – все это кажется не-юристу неестественным. И, однако ж, во всех этих случаях речь идет не о каком-либо особенном способе воззрения римских юристов, но о точках зрения и решениях, основанных на такой юридико-логической необходимости, что всякая юриспруденция неминуемо должна была прийти к ним.
Итак, воззрение юриста и воззрение не-юриста совершенно одно другому противоположны. Противоположность эта – исторический факт, повторяющийся повсеместно; и, несмотря на то, в ней вздумали упрекать юриспруденцию; нашли, что удаление юриспруденции от «натурального» способа воззрения есть нечто неестественное; обвинили юриспруденцию в искусственности, в пустых тонкостях и т.д.; словом, решили, что и здесь надобно возвратиться к прежнему порядку дел. Выражение такого образа мыслей весьма простительно в устах толпы, и если бы эти отзывы слышались только в толпе, то мы не стали бы и отвечать на них. Но, к сожалению, отзывы эти вовсе не редкость и между образованными не-юристами , и даже нет и не будет верно никогда недостатка в юристах, которые, или по идеологическому ослеплению, или из любви к дешевой популярности, или в досаде на умственный труд, какого требует юриспруденция от учеников своих, пристают в этом отношении к стороне толпы . Поэтому, да не почтут излишним, если отделу нашей статьи, который больше всех других ее отделов должен представить свидетельство о трудах и заслугах юриспруденции, мы предпошлем краткое похвальное слово юриспруденции, для возбуждения в тех из наших читателей, для кого это может быть еще нужно, того чувства, без которого не следовало бы приступать ни к одной науке, и следовательно и к правоведению, а именно – чувства уважения и благоговения к пребывающей в ней духовной силе и, с тем вместе, чувства скромности и недоверия к собственному мнению.
В нападках на юриспруденцию обыкновенно играют важную роль два словца: натуральное воззрение и здравый человеческий рассудок. Противники юриспруденции уверены, что не могут нанести ей более чувствительного удара, как обвиняя ее в ненатуральном воззрении и в противоречии с здравым человеческим рассудком. Но, в самом деле, плохо пришлось бы юриспруденции, а с нею и праву, если бы она поступала иначе! Это значило бы, что занятие правом, продолжавшееся тысячелетия, нисколько не опередило врожденных незнания и неопытности. Натуральное воззрение! Да что же оно такое, если не первая попытка смотреть на предметы и, следовательно, не полная зависимость слабого, неопытного глаза от внешнего явления? Конечно, всякое знание начинается этою попыткою, но для того только, чтобы вскоре убедиться, что наружность обманчива, и успех в познании состоит именно в непрерывном отторжении себя от веры в истину чувственного явления. Если для всех прочих областей человеческого знания неоспоримо правило, что постоянное занятие каким-нибудь предметом, что продолжительное исследование этого предмета и наблюдение над ним ведут к совершенно другим результатам, нежели к каким ведет его поверхностное рассматривание, – к результатам, которые поверхностным наблюдателям должны казаться не только вовсе непонятными, но даже невозможными и нелепыми, то, по нашему мнению, правило это будет неоспоримым и для области права. В большей части других наук ни один образованный неспециалист не отважился бы, в случае такого несходства взглядов, приписать истину себе, а заблуждение науке; в области юридической это встречаем ежедневно! Опытность и знание провозглашаются здесь как предубеждение и кривой толк; совершенное незнание дела – как свобода от предрассудков. Пусть же тот, кто стоит за истину «натурального» воззрения в области права, делает то же и в отношении к явлениям природы; пусть утверждает, что земля неподвижна, а солнце совершает около нее суточный оборот. Солнце и земля лежат к натуральному воззрению ближе, чем право, и, однако ж, относительно их, только совершенно-необразованный человек верит больше глазам своим, нежели приговору науки, тогда как относительно права и человек образованный ежедневно выказывает слишком высокое мнение о самом себе.
Пусть не возражают, что право все же таки основывается на чувстве справедливости и в нем пребывает. Конечно, чувство справедливости есть семя, из которого произросло право, но семя заключает в себе только зародыш дерева, а не самое дерево : оно растет и преуспевает лишь потому, что разорвало тесное и несовершенное жилище чувства справедливости, и что удаляется более и более от взора и суждения не-юриста. Как дерево не может снова стать семенем, так и никакая земная сила не в состоянии заключить развившееся однажды право в первобытную форму чувства справедливости и сдать его обратно на руки не-юристу, суждение которого об этом праве не будет нисколько основательнее оттого, что было время, когда и он действительно мог произносить такое суждение.
Авторитет «здравого человеческого рассудка» мы признаем для правоведения столь важным, что даже желали бы определить последнее так: осадок здравого человеческого рассудка в делах права. Но это именно осадок, – совокупный отстой здравого человеческого рассудка бесчисленного множества лиц, сокровищница приобретенных опытом тезисов, из которых каждый тысячу раз должен был выдержать суд мыслящего ума и практической жизни. Кто сумеет овладеть этим сокровищем, тот будет действовать уже не своим собственным слабым рассудком, а мыслящею силою прошлых поколений, и опираться не на одну свою ничтожную опытность, а и на опытность веков минувших. Это искусственное дополнение сил и средств одного лица доставляет и слабому возможность быть полезным в служении праву, потому что, с помощью прилежания, он может усвоить себе все, что открыто и создано в этой области гением, но чего обыкновенный ум, предоставленный самому себе, не нашел бы никогда, – усвоить, по крайней мере, до такой степени, чтоб быть в состоянии правильно применять такое приобретение к делу. Мы не знаем ни одной области человеческого знания и уменья, в которой бы самый слабый ум, действуя умом и опытностью веков, не превосходил гения, лишенного этой помощи. Какая легкая вещь обрабатывать поле или заниматься каким-нибудь ремеслом, в сравнении с задачею решать труднейшие юридические вопросы! И, однако ж, если бы кто приступил к двум помянутым занятиям, не запасшись ничем, кроме здравого человеческого рассудка, он отстал бы в них даже от самого плохого работника, привычного к делу, а если бы, притом, он вздумал еще опровергать своими субъективными мнениями, именуемыми здравым человеческим рассудком, то, что приобретено опытностью, учить знатоков дела и указывать им, он, по всей справедливости, был бы осмеян самым глупым ремесленником и земледельцем. И нам, юристам, не должно ли принадлежать то же самое право, в случае, если бы кто-нибудь из не-юристов имел бесстыдство поступать относительно нас точно также? Кто доверяет решение юридических вопросов способностям какого-нибудь сапожника или портного, у кого достает духа поручать этим людям произнесение приговоров над ним, тот пусть уже заказывает, наоборот, и свое платье, и свои сапоги юристу. Что до юристов, разделяющих ложное мнение о возможности популярного, доступного каждому горожанину и крестьянину права, делающего юриста ненужным, и даже готовых поддерживать это заблуждение, они заслуживали бы, чтоб их действительно заставили выполнить такой заказ, и узнать на сапогах и платье то, чего они не поняли в юриспруденции, а именно: что самое простое искусство имеет свою технику, которая хотя и не иное что, как собранный и объектированный осадок здравого человеческого рассудка, но которую может применят к делу и о которой в состоянии судить только тот, кто берет на себя труд изучить ее.
Посылка эта, показывая противоположность между ведением и неведением права, содержит в себе, с тем вместе, и оправдание юриспруденции. Несравненно любопытнее и плодотворнее, но и настолько же труднее, был бы такой способ защищения юриспруденции, который бы показал ее согласие с здравым человеческим рассудком на всех частностях. Но об этом самосуждении и самооправдании юриспруденция заботилась очень мало: довольствуясь прочным обладанием того, что оправдано самым опытом, полагаясь на реальный суд, которому ее тезисы ежедневно подвергаются в жизни, она охотно устраняла от себя такой труд, и, в этом отношении, ее нельзя, конечно, не упрекнуть в некоторой беспечности и в квиетизме , успокаивающемся положительным. Только таким образом могло случиться, что некоторые из самих юристов не поняли юриспруденции и даже стали бросать в нее каменья. Следующие отделы нашей статьи доставят нам вожделенный случай заняться этим оправданием и подтвердить определение юриспруденции, приведенное нами выше, в одном из важнейших пунктов.
Но, как ни убеждены мы в возможности такого оправдания, при этом все-таки не должно упускать из вида двух обстоятельств:
Во-первых: возможность эту мы допускаем в отношении лишь к самой юриспруденции, т.е. к тому, что создано и введено в употребление самою ею, а не к той части положительного ее содержания, которая привита к ней внешним авторитетом и за которую, разумеется, она отвечать не может. Тем менее допускаем мы эту возможность для личных мнений некоторых юристов, потому что согласие этих мнений с здравым рассудком иногда бывает более нежели сомнительным; да и самые юристы, которым они принадлежат, претендуют на такое согласие, быть может, всего менее. Здравая критика практической жизни казнит нездравые мнения просто тем, что не хочет ничего знать о них.
Во-вторых: целесообразность или необходимость какой-нибудь отдельно-взятой частности заключаются здесь, как и везде, не только в самой этой частности, но и в связи ее с целым, и, значит, частность может быть понята и доказана лишь чрез посредство целого. Кажущаяся несообразность с разумом или целью отдельно-взятых частностей возникает так легко и так часто именно оттого, что судящий об этих частностях не знает означенной связи и, потому, простодушно опирается на предположение, будто каждая отдельная частность должна быть отдельно установляема и обсуждаема. Если бы предположение это было справедливо, то решения, полагаемые юриспруденциею, не расходились бы так часто с решениями, которые кажутся не-юристу самыми правильными. Но оттого-то, что это предположение несправедливо, что юрист и не-юрист смотрят на предмет с совершенно-различных точек зрения, и выходит, что подобное разногласие не только может, но и должно случаться весьма часто. Вот почему так трудно бывает иногда сделать для не-юриста понятною разумность какой-нибудь посылки, отдельно-взятой: ему недостает именно того, с чего следовало бы начать объяснение, недостает знания средней посылки между посылкою первою и заключением, короче – знания связи частей.
Право на то и есть, чтоб ему осуществляться. Осуществление есть жизнь и истина права, есть самое право. Все, что не переходит в действительность, что находится лишь в законах, на бумаге, должно быть почитаемо только мнимым правом, пустыми словами, и, наоборот, все, что осуществляется, как право, должно почитаться правом, хотя бы его и нельзя было найти в законах, и хотя бы наука и народ еще не признали его сознательно.
Итак, достоинство всякого права определяется не отвлеченным содержанием законов, не правосудием на бумаге и не нравственностью на словах, но проявлением права в жизни, но действующею силою, которою то, что признано и объявлено необходимым, приводится в исполнение.
Однако ж, важность здесь не в том только, чтобы право осуществлялось, но и в том еще, как оно осуществляется. Какая польза в том, что право должно осуществиться неминуемо, когда осуществление это движется так тяжело и медленно, что всегда опаздывает своим приходом?
Теперь, есть ли возможность абсолютно определить это «как»? Полагаем, что есть. В вопросе об осуществлении права речь идет не о чем-либо материальном, а лишь о чисто-формальном. Как ни различно было бы материальное содержание отдельно-взятых прав, осуществление их может и должно быть повсеместно одинаковым: для этого есть абсолютный идеал, к которому необходимо нужно стремиться всякому праву. В чем же состоит этот идеал? По нашему мнению, он ограничивается двумя требованиями: осуществление права должно быть, с одной стороны, неминуемым и вместе с тем – верным, равномерным, с другой же – легким и быстрым.
Если спросим, как исполняются эти требования в истории, то найдем между положительными правами большое несходство. Здесь простое, необработанное прадебное право, отличающееся энергиею и быстротою действия, свойственными юности, при скорой и строгой форме судопроизводства; там право, вполне развившееся, представляющее все преимущества старости, но вместе с ними и все недостатки ее: судопроизводство тяжелое и медленное, действия нерешительные и слабые. Могут подумать, что такая противоположность зависит от степени возраста прав, и что легкость и скорость в том праве суть естественные следствия простоты, а тяжелая медленность в этом праве – многосложности права; но это мнение было бы ошибочно. Конечно, нельзя отрицать влияние наружного и внутреннего развития прав на легкость и скорость применения их к делу: чем тяжелее становится бремя, тем труднее поднимать и носить его, и это столько же относится к предметам духовным, сколько и к вещественным. Но, с другой стороны, вредное влияние натурального развития права может быть ослаблено и даже вовсе устранено искусством, и в этом именно состоит задача того искусства, которое мы здесь рассматриваем – искусства юридического.
Прежде всего, мы должны составить себе понятие о причинах, от которых зависит не только более или менее легкое и скорое приложение, но и само решение задачи вообще. Итак, какими же причинами, влияниями, предположениями и проч. обусловливается способность положительных прав к осуществлению? Причины эти отчасти заключаются в самом праве, отчасти же лежат вне его. К последнему разряду причин принадлежат: степень интеллектуального и нравственного образования, на которой стоит народ, степень развития в этом народе идей о государстве и о государственной власти, социальное разделение народа на классы, соотношение между собою этих классов по степени их значения, а главное – нравственная сила, какою пользуется у этого народа идея права, т.е. представляется ли народу правосудие как нечто возвышенное и священное, или оно кажется ему лишь таким же достоянием, как и всякое другое. От энергии чувства справедливости в народе существенно зависят беспристрастие, честность и прочие достоинства сословия судей. У народа, для которого правосудие составляет нечто священное, сословие судей будет неподкупным и верным долгу, потому что такой народ, с одной стороны, поставит сословие это в положение, которое ограждало бы его от искушений всякого рода, а с другой – и ненадежных судей поддержит на стезе правосудия, не столько страхом законной кары, сколько стыдом, которым этот народ клеймит мздоимство. К причинам первого разряда, заключающимся в самом праве, надобно отнести отчасти организацию судов (судоустройство) и форму судопроизводства (процесс), отчасти же состояние материального права, и этот последний пункт указывает нам на область, где юридическая техника действует преимущественно.
Даже для не-юристов нет надобности замечать, что материальное содержание права имеет величайшее влияние на его осуществление. Постановления, несоответственные цели, сокрушаются о свою собственную неисполнимость, и законы, противные духу времени, отстали ли они от века или опередили его, могут, наверное, ждать, что им воспротивятся всеми силами. Но об этой материальной соответственности или несоответственности у нас вовсе не будет речи, потому что этот предмет выходит из пределов задачи техники, и юрист не имеет никакой власти над ним. Собственная целесообразность права, которую имеет в виду техника и которою мы должны исключительно заняться, чисто-формальная. Вопрос тут заключается в том, какое устройство и какой вид надобно дать праву, не вредя его содержанию, чтобы право, механизмом своим, содействовало, сколько возможно, исполнению помянутых требований относительно его осуществления, облегчая и обеспечивая применение самого себя к тому или другому случаю.
Так называемый здравый человеческий рассудок, в ответ на этот вопрос, потребует только ясного, определительного и подробного изложения законов; но ответ, который дает юриспруденция, т.е. опыт, гласит совсем иначе. Легко доказать, что помянутых качеств, какого бы уважения они впрочем, ни заслуживали, еще далеко недостаточно. Что пользы в самых точных и самых подробных законах, когда судья, как это бывало, например, в Риме, в позднейшие времена империи, а в Англии бывает и теперь, не может осилить их при всем своем желании? Потом, что значат самые резкие определения, самое точное различение понятий, когда приложение их к какому-нибудь случаю должно бороться с величайшими трудностями и когда, следовательно, закону недостает формальной осуществимости?
Вопрос, о котором идет речь, касается одной целесообразности, и вся теория техники не иное что, как эта целесообразность, признанная и соблюдаемая при решении помянутой задачи. Но, как ни легко убедиться в этом, вступив однажды на прямой путь, все-таки не должно думать, чтобы задача была нетрудною. Напротив, мы здесь имеем дело с задачею, которую не удалось бы даже и приблизительно решить самой высокой силе и самому крайнему напряжению ума одного человека, и над которою, напротив, должны были трудиться целые народы и века, причем, быть может, инстинкт сделал больше, чем вся наука и размышление. Метода решения или техника права не ждали, для появления своего на свет, юриспруденции. Обыкновенно, юридический инстинкт, в смутном предчувствии справедливого и верного, пытается решить задачу задолго до появления всякой науки, и древнее римское право красноречиво свидетельствует нам о том, что этот инстинкт может сделать превосходного. Пусть совершеннейшая разработка техники будет и впредь предоставлена собственно-называемой юриспруденции; но все-таки предварительная, грубая работа прежних веков важна в том отношении, что от качества ее существенно зависит успех всех позднейших стараний. Легко и привольно растет дерево юридического искусства и науки на почве права, обработанной надлежащим образом с самого начала, но с трудом и вяло прозябает на почве, дурно возделанной. Конечно, несмотря на все ошибки законодательства, несмотря на неюридичность первоначальных очертаний права, юриспруденция может многое, – и в этом-то именно и торжествует она блистательнейшие победы свои; но, тем не менее, справедливо, что юриспруденция, как и всякое другое искусство, находится в зависимости от материи, и что, следовательно, первоначальные очертания права, юридические свойства его и способность его к образованию имеют большое влияние на успехи юридической деятельности.
Итак, юридическая техника получила бытие не в одно время с собственно-называемою юриспруденциею. Искусство и в области права явилось прежде науки, потому что искусство мирится с чутьем и простым чувством или инстинктом, тогда как наука начинается лишь с познания.
Если мы говорили, что техника имеет предметом только вопрос о целесообразности, то должны предостеречь читателя от низкой оценки этой задачи еще в другом отношении. Могут подумать, – и сколько суждений новейших юристов основано на таком заблуждении , – будто у техники нет ничего общего с нравственною стороною права; будто она представляет отдельную, самостоятельную часть его, и будто, поэтому, несовершенство какого-либо права в техническом отношении есть только несовершенство частное, пренебрежение лишь одною стороною права. Совсем напротив! Техническое несовершенство есть несовершенство целого права – недостаток, вредящий праву во всем, а, следовательно, и в его чисто-нравственном содержании. Что пользы от желания удовлетворить высшим требованиям этики, что пользы от самого лучшего понимания законодателем идей справедливости, свободы и проч., когда эти идеи осуществляются в частных случаях недостаточно, тяжело, неравномерно и т.д. по той причине, что технике недостает искусства надлежащим образом превращать отвлеченное в действительность? Потому-то значение техники чрезвычайно важно даже в этическом отношении, и практическая юриспруденция, которой техническая обработанность материи доставляет возможность обделывать весьма тщательно даже мельчайшие подробности, может похвалиться, что, благодаря усовершенствованию юридической техники, она в состоянии достигнуть самых высоких и самых великих целей. И, действительно, скромная и невидная работа техники нередко споспешествует достижению этих целей более, чем исполненная притязаний деятельность философа.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.