Иеринг. Характер и содержание римского права

Совершенно иначе представляется нам другая противоположная крайность. Предположим, что историку удалось верно схватить и изобразить действительно существенную связь в развитии права, конечно месте с этим была бы вполне разрешена и самая главная его задача; мало того, если бы подобному расследованию и не доставало чего либо, то этот недостаток, довольно легко было бы пополнить, потому что ему недоставало бы только исчисления годов, следовательно, только чисто случайных и по преимуществу внешних условий . Но в этом последнем случае отрицание значения хронологического момента будет далеко не соразмерно с отрицанием систематического в первом. Правда, что как там отрицается время, так здесь система, но различие заключается в том, что в действительности система, даже помимо сознания и воли историка, воспринимает в себя существенные моменты времени, в силу того, что изображение реального развития права (то, что я здесь и называю системою), движется само параллельно с временем дальнейшего развития системы воплощает необходимым образом в себе дальнейшее развитие времени, но не наоборот; время не может быть названо двигающею силою – vis movens, но оно представляет простые рамы, в которые облекаются видоизменения системы. Видоизменение одного и того же предмета необходимо предполагает прошествии известного периода времени и если кто-либо, изучая эти видоизменения данного предмета, понял их систематически, со стороны их содержания, тот неминуемо воспринял и передает их в том же самом порядке, в каком они следуют друг за другом во времени.
Геологу, рисующему нам историю развития земной поверхности, не дано никаких внешних указаний времени; для него не сохранилось ни одного свидетельства о том, в каком порядке следовали, с какими промежутками совершались эти видоизменения земной поверхности. И, тем не менее, представляет он нам эту последовательность самым неоспоримым образом, он даже может, пользуясь, правда, весьма обширным масштабом, определить время, которое протекло над подобными образованиями. Причина этой возможности заключается в том, что изображаемая им история воплотилась, так сказать, в самом предмете, что момент времени отпечатался на нем соответственным образом.
Но определение времени на основании данных, заключающихся в самом предмете, эта возможность внутренней хронологии, в противоположность хронологии внешней, опирающейся только на внешние свидетельства, отнюдь не принадлежит только естественной истории природы; она также (существует) и для истории нравственного мира. Возьмем для примера историю языка и литературы. Представим себе, что спустя несколько тысячелетий какому-либо языковеду и историку литературы будут переданы все главнейшие сочинения немецкой литературы, начиная от возникновения ее и до настоящего времени, и притом будут переданы в самом перепутанному порядке, с уничтожением всяких, находящихся в них указаний годов появления того или другого: неужели не удалось бы ему, на основании только одних систематических данных, определить порядок их появления во времени и написать истории немецкого языка или литературы, в которой недоставало бы только точного определения годов? Если же мы дадим ему для каждого периода хоть несколько внешних, хронологических данных, которые мог ли бы служить ему точкою опоры, то он был бы даже в состоянии сам определить большинство из несуществующих у него моментов времени. Тоже самое применяется и к праву.
Чем безличнее, чем внутреннее, естественнее какое-либо развитие, чем медленнее совершается оно и чем менее совпадают начало или конец подобного движения с каким-либо определенным моментом времени, тем скуднее бывает обыкновенно внешняя хронология и тем необходимее, а с другой стороны тем исполнимее восполнение ее путем внутренних хронологических определений.
Всего менее затруднений будет представлять это определение в применении к истории права, если только историк не пожелает действовать слишком категорически, безусловно, т. е. если он не вознамерился определить положительно время, в которое совершились известные события в истории права, но ограничится только стремлением открыть их относительную последовательность. На трех правовых системах, которые мы находим например в римском праве, отпечатался как их различный возраст, так и их последовательность, и то и другое так явственно изображено на самом, так сказать, фронтоне этого права, что всякий исследователь, обладавший каким-либо пониманием, не пожелает еще никакого другого внешнего свидетельства. Так же легко сделает подобный вывод всякий, кто может только читать сочинения подобного рода, относительно различных фазисов развития каждого отдельного института. Сравните например различные формы брака: кто сразу не увидит, что заключение брака с manus – старее, чем без него, что самая форма совершения чрез confarreatio старее, нежели чрез coemptio? Возьмем, далее, составление завещания в комициях, чрез aes et libram и преторские формы завещания; передача наследства чрез cretio, pro herede gestio; формы обязательства в виде nexus, stipulatio и обязательство простым согласием; vindicatio в форме legis actio sacramento, sponsio, arbitraria actio; отправление уголовного правосудия комициями, quaestiones perpetuae, и отдельными судьями; наказания в форме sacer esse, изгнание, осуждение ad bestias, metalla и т. д.; legis actiones; формулированное производство и судопроизводство extra ordinem; личная ответственность, bonorum venditio и pignus ex causa judicati captum; legatum и fidei comissum, учреждение сервитутов, освобождения и т. п. торжественным и не торжественным образом и т. д. Кто нуждается во всех этих случаях в каких-либо внешних указаниях для определения последовательности форм? Как во всем, что возникает и исчезает, так и в праве различные ступени развития носят свой определенный тип; точно также как не может юноша представлять собою тип старца, взрослый мужчина – дитяти, так нельзя отрицать и зависимости отдельных правовых институтов от правовых идей, которые, как указывает нам опыт, принадлежат известной ступени возраста, как например заметное преобладание религии в младенческий период права. Понятие о наказании, как о средстве религиозного примирения, как о средстве частного удовлетворения и, наконец, как о средстве карательной власти, принадлежащей государству, указывает на различные ступени развития и последовательность этих ступеней будет, по необходимости, одинакова повсюду, где только она может встретиться. Можно указать несколько общих положений относительно временной последовательности известных правовых идей к понятий, например, что относительно полное правовое средство или правовое учреждение моложе, чем не полное, что прямой путь отыскивается позднее окольного (исполнение какой-либо правовой сделки символическим способом, путем фикции и т. д.), что материальное внешнее понимание права предшествует по времени внутреннему, отвлеченному, грамматическое толкование – логическому. Сравнительное правоведение будущего даст нам возможность создать вместо подобных отрывочных отвлечений связную теорию ступеней возраста в праве; достижение этой цели составляет одну из задач общей физиологии права. Собственно историку римского права редко придется прибегать к подобным общим положениям, так как хронологически точно указанные пункты в истории римского права дают надлежащую точку опоры для определения пунктов, хронологически неопределенных.
Но эти точки опоры вполне необходимы для абсолютного определения времени, к которому мы теперь и обратимся. Для того, чтобы определить, к какому времени принадлежит дошедшая до нас правовая формация, относительно которой не сохранилось никаких численных определений времени, мы должны изучить характер различных периодов, их особенности в понимании и сформировании правового материала. Здесь и заключается именно тот пункт, на котором оказывает нам существенную услугу внешняя хронология. Но и мы, с своей стороны, двойным образом можем отплатить ей за эту услугу Мы можем, во 1-х, пополнить те люки, которые он оставляет и, во 2-х, мы можем изменить его односторонний и чисто внешний способ понимания значения времени и оценить его сообразно его внутреннему истинному значению. Обе задачи могут быть разрешены исключительно только одним способом, указанным нами выше: разысканием отслоений или систем образования права. Правда, можно и не прибегая к подобному способу определить хронологическое место, занимаемое каким-либо явлением в истории права, без всякого точного указания времени его появления, не основании только сходства или сродства с другими. Однако, подобные определения остаются чисто случайными явлениями и если где-либо они делаются сравнительно часто, то это обуславливается только пониманием со стороны историка характера различных времен. И мы, с своей стороны, требуем только одного, чтобы подобные понимания были высказаны, доказаны, развиты и соединены в одно целое. Коль скоро кто-либо относит какое-либо явление в истории права к данному определенному времени, в силу того, что оно преследует ту же самую тенденцию, как и другие явления этого периода, что оно опирается на ту же самую идею, то подобный историк действует теми же средствами, которые хотим применять и мы.
Но эта операция может вести к вполне удачной цели, если только она будет систематична, если историк будет употреблять ее не случайно, то тут, то там, где на нее натолкнут потребности разработки истории права, если он в основание этой операции будет класть не отдельные идеи не вполне доказанные и законченные, но всю систему развития права во всей ее полноте. Только при рассмотрении системы во всем ее объеме выступает на первый план внутреннее сходство отдельных предметов, несмотря на их видимую противоположность; только при этом получаем мы достаточно точный масштаб для определения возраста этих фактов. Если мы допустим, что нам удалось доказать для отдельных периодов времени существование различных систем сформирования права, то мы могли бы действовать с тою же уверенностью как историк литературы или языковед; по крайней мере, мы могли бы определить время появления некоторых фактов в истории права, как тот определяет время того или другого сочинения. Подобно ему могли бы мы сказать: эта форма правового института соответствует только этой системе, а та – той, это нововведение могло возникнуть только под влиянием идей и стремлений этого известного времени, могло созреть только в этой атмосфере. Правда, мы должны сознаться, что в действительности далеко не всегда можем мы говорить с такою непоколебимою уверенностью, – что очень часто нам придется заявить, что многие явления в истории права мыслимы или возможны в различные времена.
План разработки римского права.
В истории римского права мы различаем три сменяющие друг друга системы. Вторая из них, период процветания которой совпадает со временем республики, может быть названа римскою по преимуществу: она заключает в себе кульминационный пункт римской национальности в праве. Две другие системы представляют конечные пункты его пути, в которых соединяется это право с внеримскою историею; первая из них служит соединительным звеном с истериею времен предшествовавших, а третья – последующих. Первая представляет нам тот момент, когда история снабдила Рим первоначальным капиталом, необходимым для его работы, третья – то время, когда Рим снова возвратил миру этот заем, богато оплатив его процентами.
Уже в начале первой из этих эпох, если мы только хотим придать ей это название, – Рим находит готовой исходную точку своего права. Первоначальное сформирование этого исходного пункта восходит за пределы всяких исторических преданий, относится к периоду первоначального общежития всех индоевропейских племен. Даже еще и в той форме, которую мы встречаем в древнейшие периоды римской жизни – право сохраняет несомненное сходство с правом времен позднейших, в том виде, в каком оно проявилось 800 –1000 лет позднее у германцев. Бродячие германцы могли еще целое тысячелетие оставаться на этой низкой степени развития, а римский народ скоро заставил его за собою, и во второй системе, которой сформирование уже начинается со времени правления царей – представил блестящее доказательство своей способности к обработке права. Эта вторая эпоха представляет нам прежде всего уничтожение связности положений, внутренне противоположных, которые вообще сопровождают начало каждого быта, а потому определили и характер древнейшего римского права. Право и религия, государство и индивидуум обособляются и тот же самый процесс обособления в самом высшем его развитии, совершается и в каждой отдельной части права – проникает все его единичные явления. Каждое из этих вновь сформированных положений производит впечатление пластического образа – в силу резкости их противоположений как по форме, так и по содержанию, в силу их полновесности, характеристичности, плодотворности и последовательности. Все, что ни появляется в эту эпоху, носит характер силы, как и сами римляне того времени. Не существует ничего половинчатого, неопределенного, ничего связанного, переходного, ничего гибкого, нежного – эта эпоха требует или всего или ничего. Все созданное ею носит характер ясной распознаваемости, делает невозможным какие-либо недоразумения; все в ней просто, все вырабатывается из одной идеи, но эта идея проводится с неумолимою, непреклонною последовательностью. Право производить впечатление машины, величественной в силу ее гениальности. В силу своей простоты она работает с уверенностью и соразмерностью, но горе неосмотрительному, не умеющему владеть ею, а между тем осмелившемуся приблизиться к ней: ее железные колеса сокрушат безрассудного. Правда, что ее соразмерность основывается на ее неполноте; что нет никаких приготовлений для постановки машины: она производит всегда одни и те же предметы, даже и на волос не отличающиеся друг от друга. Право не в состоянии приноровиться к отдельным положениям и потребностям; равенство, к которому оно стремится и которого достигает, имеет чисто внешний механический характер, оно создает известную поговорку: summum jus summa injuria. Право не делает ничего само по себе, – во всем оно дожидается деятельности со стороны того, кто нуждается в праве; им приводится оно в движение, а для этой цели необходимо чтобы нуждающийся в нем имел надлежащую силу и ловкость, чтобы он действовал вместе с ним. Если он делает это, то право с своей стороны гарантирует ему полную уверенность в достижении результатов, потому что самый результат, самое применение права можно точно также легко определить и вычислить, как и математический пример; результаты его не опровержимы.
Основная мысль этого периода, проникающая все частное право заключается в признании самостоятельности отдельной личности, в той идеи, что каждое дачное право обязано своим происхождением не государству, а существует в силу своего собственного полномочию, заключает в самом себе и свое оправдание. Если мы будем рассматривать принцип, проникающий все частное право, то мы найдем, что в своих правовых отвлечениях он достигает такого развития, что, по-видимому заключает в себе насмешку над принципом государственности, так что идея субъективной воли как бы переходит совершенно ложным образом в идею чисто субъективного произвола, но посредствующее звено, примиряющее это идеальное субъективное своеволие с интересами общежития и государства, равно как и с требованиями нравственности, заключалось в обычаях, в характер народа, в действительно существовавших условиях римской жизни. Никогда не появлялось еще право, в котором отвлеченное формулирование того, что могло и даже что должно было совершаться, так глубоко отдалялось от того, что совершалось в действительности. Но где сила характера отдельных лиц и сила общественного мнения уничтожала возможность злоупотребления, свободою, там не было необходимости боязливо обрезывать эту свободу. Все частное и государственное право Рима того времени опираются на то предположение, что каждый обладатель права, частноправовой или общественной власти будет употреблять ее достойным образом. Возможность постыдного злоупотребления ею существует постоянно: во власти чиновников например лежит возможность привести государственную машину в состояние полного застоя, нанести существенный вред народу в отправлении и его суверенности, заменить его своим произволом; во власти отца лежала возможность умертвить его дитя без всякого повода и т. д. – но римское право выходило из той идеи, что ножи наиболее острые справедливо признаются наилучшими, и что они смело могут быть вверены людям, которые сумеют обходиться с ними: оно признавало, что нельзя обязать этих лиц, в виду возможных злоупотреблений – пользоваться притуплёнными ножами. Поэтому, все эти власти не были ограничены самим правом, но предоставлялось самому их владельцу, сообразуясь с потребностями каждого отдельного случая, или применить их ко всей тяжести, или же допустить их умерение путем самоограничения в виду интересов справедливости, целесообразности и государственной пользы.
Все право было рассчитано на римлян старого времени, как по отношению к власти, которую оно предоставляло, так и по отношению к предусмотрительности, заботливости, с которою нужно было обращаться в области права. Другое поколение, другое настроение умов, неопытные руки – и свобода становится разнузданностью, обеспеченность права – неуверенностью. Эта перемена наступает с седьмым столетием по основании Рима и как постепенно размеры римской силы заменяются размерами силы общечеловеческой, так же постепенно согласуется право с этим явлением, мало-помалу теряет оно свой строго римский характер и принимает обще космополитический.
Вместе с этим мы переходим к третьей эпохе – и к третьей системе права. Вторая система, как мы видели, и по своему содержанию и по форме была исключительно рассчитана на римлян и ограничивалась ими; но для сношения с иностранцами образовалось мало-помалу международное право, не связанное римским формами, не подчиненное ригоризму неподвижной римской последовательности и односторонности, но в то же время и не заключающее в себе, не причастное тем полновластиям, которые заключались в римском праве. В этом новом праве возрождалась для каждого необходимость беспрепятственно участвовать в свободном, умственном понимании и обработке права. В самом назначении его для всемирных сношений заключалось необходимое требование для правоведения – отрешиться, при образовании этого права, от чисто национальных римских особенностей, а следовательно рождалась необходимость изучить прежде всего это право. Таким образом, это право сделалось зеркалом самопознания для истинно римского права, а затем, когда начался процесс уничтожения национальности римского народа, а в силу того и самого права – образцом и источником.
Железная сила воли создала и поддерживала вторую систему римского права; утрата этой силы повела за собою и падение системы, так что третья вновь образовавшаяся система может быть в этом отношении названа пепелищем римского величия и славы. Но за то можно отыскать и другой угол зрения, с которого оно является как нечто бесконечно великое, сравнительно со второю системою. С этой стороны она вовсе не является простым бесцветным, бледным исчадием национального права, оно представляется не ступенью, на которую упал народ по причине своего бессилия, но ступенью, на которую он должен был еще подняться. Вместо нравственных качеств, которые были главными факторами второй системы, при создании третьей, выступают с тем же значением самые высокие умственные дарования. На твердом несокрушимом фундаменте, переданном прошедшим временем, воздвигается мастерское произведение юридического искусства, равного которому не знает мир; постройка настолько законченная и прочная, что почти около столетия позднее снова открылся его замкнутый вход новым чуждым народам и в нем воздвигли они и свои судилища, и свои аудитории.
Но материал, существующий для характеристики этого третьего периода, так обширен, что нет никакой возможности схватить даже самые существенные его черты, не переходя за пределы наших общих исследований.
Пер. Н. Таганцев.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.