Иеринг. Характер и содержание римского права

Поэтому мы не должны удивляться, что эта сторона права всего позднее и всего недостаточнее раскрывается нашим умственным очам, что очень часто именно те идеи и стремления, об осуществлении которых хлопочет то или другое поколение, остаются именно для него непонятыми, не разъясненными и только последующее поколение выяснит себе их смысл. Если бы понадобилось когда-нибудь доказать всю глубину и значение правовой организации, указать, что это право не есть продукт человеческого ума, простой результат его умственной деятельности, то вполне достаточно сделать простое указание на это явление. Законодатель, создающий какое-либо уложение, с полным сознанием своих целей и намерений, не может, по-видимому, и думать иначе, что это уложение есть дело рук его и что оно содержит именно то и в тех размерах, что он хотел поместить в нем; но несмотря на это, помимо даже его сознания, дух времени дает ему материал, из которого он творит. И вся его деятельность, все его стремления носят отпечаток известного единства, необходимости, которую и сам он не со знает, – и позднейший наблюдатель увидит в его трудах вполне законченный, отдельный момент общего развития права. Как растение, не воспринимающее, по-видимому, ничего из окружающего мира, тем не менее получает все продукты для своего питания из земли и воздуха, так же незаметно воспринимает каждое право из почвы, в которой оно коренится, и из атмосферы, в которой оно возрастает, все элементы своей жизни. Незримо совершается это восприятие для наших притупленных взоров, но когда оно совершилось – по результатам доходим мы и до познания причины.
Если сказанное нами наиболее применяется к периодам детства и молодости народа. Историку будет стоить, может быть, весьма немного труда дать надлежащее направление всем их стремлениям и борьбе, которые для них самих оставались тайною. Из каждого правового института выступают для нас известные основный черты национальных воззрений и иногда с поразительною ясностью, которые, между тем, сам народ никогда не мог бы сознать или которые он был бы в состоянии только предчувствовать, а не уразуметь. Действительно, весьма нередко эти невысказанные мысли находят себе выражение только в туманных, полных таинственности образах, в мифах, этимологии, символике и т. д. В этих сновидениях высказывает или обнаруживает иногда гений народа – познание самого себя, свою сущность, которую не в силах уразуметь он в бодрствующем состоянии.
Таким образом, здесь находит историк плодородное поле для своей деятельности, но мы должны также прибавить, поле, нередко весьма опасное. Чем далее углубляется он в него, чем ближе старается он проникнуть к самой мастерской истории, тем туманнее, тем неопределеннее будут образы, которые ему встречаются, тем чаще вместо преследуемых им обликов, будут попадаться ему блудящие огни, грозящие сбить его с надлежащей дороги. Уже со многими, стремившимися распознать дух данного предмета, играл этот дух насмешливые шутки, увлекая их то в ту, то в другую сторону и, наконец, подсовывая в их руки вместо себя какой-нибудь фантом, который только самому изыскателю, и никому из посторонних лиц, не мог представиться тем, за что он был принят. В силу этого, весьма у многих потеряли подобные попытки всякий кредит и мещанин науки, верящий только в то, что он может осязать руками, остается вполне верен своей природе, не находя в подобных расследованиях ничего, кроме бесплодных попыток фантазии. Понятно, что именно между юристами всего более распространено это воззрение; неверующий Фома, придающий гораздо более значения осязанию, чем зрению, может всего скорее и правильнее быть признан их патроном.
Таким образом, все наше предшествовавшее расследование привело нас к одному основному положению – что само право не совладает с субъективным воззрением на него и что поэтому, при разработке права, возникает весьма существенное требование – отыскать и сознать скрытые стороны и части права. Между тем господствующий метод разработки права, по существу своему, заключается только в воспроизведении догмы, т. е. в передаче законов правовых положений и понятий переданных нам историческим преданием. Постоянный припев юристов по отношению к римскому праву – изучение источников; самая смелая идея, до которой они додумались – оживление чисто римской теории. Если бы было возможно, то они выбросили бы все, что не было высказано в римском праве и возвратили бы наше научное образование на ту степень, на которой стояли Ульпиан и Павел. Но время их минуло невозвратно и не возвратится, несмотря ни на какие усилия. Желать его возвращения значило бы забыть то основное положение, что всякое время должно быть оригиналом, а не копией другого, что всякое время может и должно рассматривать один и тот же исторический предмет, но с особенной, именно ему свойственной точки зрения, и что, таким образом, с каждым новым поколением должны открываться и новые стороны предмета. В противоположность этому направлению истинный метод разработки римского права должен постановить высшую цель как догматической, так и историческо-правовой его стороне, а не ограничиться одним только простым воспроизведением его догмы.
§2 Разбор правового организма с физиологической точки зрения. Функции его в жизни. Формальная осуществимость права. Задача историка по отношению к праву минувших времен.
Цель каждого органа заключается в отправляемых им функциях; органы существуют за тем, чтобы отправить известное назначение. Сообразно с этим назначением составляется и вся их организация. Но эти положения относятся точно также к праву, как и ко всякому физическому организму. Точно также и здесь только изучение функций права ведет к пониманию составляющих его органов, физиология – к истинному знанию анатомии.
Рассматривать и оценивать право, подобно какой-нибудь философской системе, только со стороны его умственного содержания, его логического расчленения и единства, было бы величайшею ошибкою. Если бы с этой точки зрения право представлялось совершенно образцовым произведением, то и в таком случае мы не могли бы произнести никакого окончательная решения относительно его действительного значения, ценность права определяется его функциями, т. е его практическою годностью. Что пользы в том, что какая-нибудь машина представляется художественным произведением, если она окажется негодною как машина! Нужно думать, что эта деятельная, практическая сторона права никогда не оставалась без надлежащего внимания. Но в действительности и здесь мы встречаем нередко противоположное явление. В той же самой мере, в которой совершается указанная нами в предшествовавшем параграфе переработка или переход права из низшей формы его бытия, в виде правовых положений, в более высшую – правовых понятий, в той же мере ускользает от взоров наблюдателя практическая сторона права. Повелительная форма запрещения или приказа, выражения, что «должно быть то-то и то-то», почти неминуемым образом возбуждают вопрос – зачем?, но эта неминуемость исчезает, как скоро правовые положения теряют свою форму и превращаются в правовые понятия. Критика обращается в этом случае скорее к их логическому рассмотрению, чем к расследованию их практической годности. Даже легко может случиться, что лицо, занимающееся разработкою права на этой ступени его развития, может поддаться заблуждению и почесть за нечто особо высокое и великое такую обработку материала, что этот материал будет казаться простым выводом, овеществлением понятия, а само понятие будет считаться за первоначальное, существующее само по себе. А между тем в действительности все логическое расчленение права, как бы ни было оно закончено, имеет только второстепенное значение – представляется продуктом той цели, которой оно должно служить. Причина того, что известные понятия принимают ту или другую форму, заключается именно в том, что только в этой форме удовлетворяют они потребностям жизни и очень часто только из одних этих расчетов свободное логическое развитие их или прекращается или останавливается. Без подобных нарушений и остановок очень часто логическое построение права достигало бы высшего своего развития, а практическая годность его была бы совершенно ничтожна .
Деятельность права заключается вообще только в его осуществлении. То, что неосуществляется, не может быть признано правом, и обратно – все, что отправляет известные функции, составляет право, хотя бы оно и не было признано таким (обычное право). Действительность одна только придает значение истинного права тексту, который дает закон или какое-либо другое формулирование права; поэтому эта действительность есть единственное верное средство распознавания права. Но мало того, она в то же время служит комментарием и критикою этого текста. «Usus longo tempore unus est legum corrector», говорит Ливий (45, 32). Никакой кодекс, никакой теоретический свод права не могут быть поняты без знания действительных жизненных отношений этого народа и этого времени. Зачем существуют известные правовые положения, в чем они должны состоять, как относится к ним жизнь, насколько она ослабляет или усиливает их значение и т. д.? – все эти вопросы может разрешить только одна жизнь. Формулирование права, которые мы имеем пред собою, представляет ничто иное, как план машины. Самое лучшее разъяснение и в то же время критику ее можем мы получить, рассматривая ее деятельность. Многие совершенно незначительные пружинки получают тогда в высшей степени важное значение и наоборот, многие резко бросающееся на взгляд, по-видимому, чрезвычайно необходимые механизмы оказываются весьма и весьма неважными. В целях и потребностях известного данного времени заключается и причина, в силу которой появляется этот институт или принимает, по крайней мере, данную определенную форму; в условиях этого времени лежит и основание, делающее возможным одно учреждение и ненужным другое. Дальнейшее развитие этой мысли, что каждое право может быть понято только с точки зрения действительной жизни, будет бесполезно даже для лиц, незнакомых специально с предметом , но то качество права, при помощи которого оно и получает практическую осуществимость, нуждается в более подробном обследовании. Я подразумеваю под этим формальную осуществимость права.
Я различаю именно материальную и формальную осуществимость права. Под первою понимаю годность и соразмерность материальных постановлений права. Само собою разумеется, что подобная осуществимость в высшей степени условна, что она находится в зависимости от всех вышеуказанных отношений права к жизни, от требований данного времени, от особенностей данного народа, от самой формы его жизни. Под формальною же осуществимостью понимаю я сравнительную легкость и надежность применения абстрактного права к конкретным случаям. Сообразно с меньшим или большим количеством умственной силы, которая тратится при этой деятельности, сообразно с большею или меньшей прочностью ее результатов говорю я о высшей или низшей степени формальной осуществимости права. Но я не имею в виду сравнительную легкость или трудность понимания применяемых правовых положений. Как скоро какое-либо правовое положение однажды правильно понято, то эта задача разрешена навсегда и ее применение не может повторяться при каждом отдельном случае. Напротив того, та задача, о легкости или трудности которой говорим мы, касается применения правовых положений; переход отвлеченного правила в конкретное право, и разрешение этой задачи необходимо требуемся при каждом новом случае. Применение правового положения заключается в том, что то, что заключает оно в отвлеченной форме, должно быть конкретно разъяснено и выражено, а эта операция может быть или очень велика или очень трудна. Хотя, разумеется, при этом очень много зависит от ловкости и правильного взгляда лица применяющего (юридический диагноз), но, помимо этого, несомненно существует трудность или легкость применения правовых положений, определяемая самими же положениями и зависящая от более или менее легкой распознаваемости тех простейших элементов, которые положены в основу их определений. Каждое правовое положение смыкает известное предположение (если кто-либо сделает то-то и то-то) с определенным последствием (то должно совершиться то-то и то-то) ; следовательно, применить какое-либо положение значит 1) разыскать, существует ли это предположение в данном конкретном случае, и 2) выразить в конкретном виде те последствия, которые в самом правовом положении заключаются, но только в абстрактной форме, например оценить деньгами тот вред, который кто-либо должен вознаградить. Но разумеется, что при этом весьма много зависит от того, в какой форме высказаны эти предположения и последствия. Возьмем мы для примера постановления об обиде в древнейшем и позднейшем римском праве. В первом последствия обиды, т. е. ее наказание, заключалось в уплате известной суммы денег (25 асс.), в последнем определение этой суммы было предоставлено усмотрению судьи. Следовательно, первоначально, если было раз доказано, что обида совершена, то результаты ее были очевидны сами собою (осуждение на уплату 25 асс); напротив того, позднее для достижения этой цели требовалась еще точная оценка индивидуальных особенностей данного случая, например общественного положения оскорбителя и оскорбленного, времени, места совершения и т. д., а потому определение наказания очень часто могло представить судье большие затруднения. То же самое нужно сказать и по отношению к «предположениям». Очевидно, что если они говорят только об оскорблениях чести, то расследование о существовании этого предположения в каждом конкретном случае будет несравненно труднее, нежели в тех случаях, когда закон – как например это было во многих старых законодательствах – говорит только об определенной и легко распознаваемой форме оскорбления, например если один другого ударил, обвинил в преступлении и т. д.
Чем общнее я отвлеченнее определены предположения и по следствия какого-либо правового положения, тем труднее его практическое распознавание и применение, и обратно, чем индивидуальнее и конкретнее – тем легче. Но эта легкость фактической распознаваемости правового положения несравненно важнее для практики, чем логическая законченность его отвлеченного содержания. Постановления, грубо выкроенные в материальном отношении, но построенные на элементах, легко распознаваемых в их внешнем проявлении, in concreto, перевесят в практическом отношении те правовые положения, которые по своему умственному содержанию и по покрою совершенно безупречны, но которых формальная осуществимость оставлена была вне всякого внимания, Важность этого последнего качества заключается не только в том, что чрез это самая операция применения права облегчается и упрощается, а тем самым и ускоряется, но в особенности в том, что через это достигается обеспечение равномерного применения права Чем нагляднее определены, чем сильнее бьют в глаза признаки какой-либо классификации, тем боее надежды, что каждая вещь будет правильнее классифицирована; чем отвлеченнее, тем более возрастает опасность недоразумений.
Это значение большей или меньшей легкости применения права невольно заставляет обращать на него внимание, а это, в свою очередь, определенным образом влияет на самое логическое развитие права, понуждает уничтожить первоначальную чистоту правовых понятий и придать им такой вид, в котором бы они могли быть легче распознаваемы на практике. То, что они теряют с одной стороны, они богато вознаграждают с другой. Мы хотим подтвердить это примерами относительно гражданской и политической правоспособности лиц (совершеннолетие и избирательное право). Мы предполагаем что законодатель хотел нормировать эту правоспособность и выходит из той идеи, что совершеннолетними должны быть признаны те, которые обнаруживают достаточную предусмотрительность и твердость характера, так что могут самостоятельно распоряжаться своими действиями; что имеют право избирать и быть избираемыми те, которые обладают способностью и желанием содействовать развитию государственного благосостояния. Как ни справедлива эта идея сама по себе, так не правильно бы было обратить ее в закон в этом отвлеченном виде. Сколько нужно бы было потерять труда и времени, чтобы распознать существование этих предположений в каждом конкретном случае, какой неиссякаемый источник споров создал бы подобным постановлением законодатель, какое обширное поле открыл бы он судейскому произволу – и даже при безупречном применении его постановлений неминуемо возбудил бы жалобы на пристрастность! Каким же образом может он устранить эти недостатки. Он заменяет первое свое предположение другим, находящимся с ними в известной, правильной, хотя и не необходимой, связи и притом таким, которое имеет перед первым преимущество более легкой и более надежной распознаваемости, например окончание 25 года при совершеннолетии, обладание известным имуществом, известный род занятий или вообще род жизни для избирательного права и т. д. Это отступление от первоначальной законодательной идеи, эта замена предположения, очевидно вполне справедливого в абстрактном отношении – другим, менее правильным, менее полным, но за то практически несравненно легче распознаваемым требуется самым назначением права, в высшей степени желательною легкостью и определенностью правильного отправления его функции. Разумеется, подобная замена в практическом ее применении может в некоторых случаях повести к неправильностям, так например, в нашем примере совершеннолетие или избирательное право могут быть признаны или, наоборот, не признаны тогда, когда это не могло бы быть допущено, согласно с основною идеею этих институтов. Но во всяком случае этот способ оценки права с точки зрения жизни заслуживает полного преимущества и даже, мало того, только этот взгляд и имеет решительное значение при подобной оценке.
Следовательно, идея формальной осуществимости права, по существу своему, представляет начало, чуждое логическому содержанию правовых понятий, но оказывающее во многом сильное влияние на развитие права и со многих сторон видоизменяющее его. Это начало побуждает нас привести внутреннюю сторону, самое содержание права в возможное согласие с его внешней стороной, приискать для его подразделений, понятий возможно соответственные внешние определения и основные условия (критерии); короче, это начало ведет нас к сформированию юридической симптоматики. Мы уже указывали на некоторые выводы, делаемые из этого принципа, как например только что рассмотренное нами конкретное сформирование предположений какого-нибудь правового положения и тесно связанное с ним сформирование его последствий ; кроме этого мы можем указать еще на юридические предположения (презумпции) , которые могут быть оспариваемы доказательствами противного, юридические фикции, в которых этой возможности не существует, на формы юридических сделок и т. д.
Итак, основная мысль, проводимая нами доселе, заключается в том, что право какого-нибудь народа или какого-нибудь времени не может быть понято, не может быть оценено только с точки зрения его анатомической структуры, что недостаточно расследовать и представить его в виде системы права. Эта мысль сама по себе так ясна, что едва можно понять каким образом она могла быть опущена из виду при разработке римской правовой истории, в особенности при обработке римского частного права . А между тем это случалось весьма нередко. Большинство работ, относящихся к римской правовой истории не заключало в себе ничего, кроме истории догмы, т. е. законодательства и науки, но не представление самого права, в том виде как оно существовало в действительности. Но при этом догма лишалась своей жизненной почвы, порывалась ее связь с фактическим миром, а между тем только в нем заключалось самое основание и условие ее существования, в нем можно было найти ее оправдание, и понимание. Нет никакого чуда, что многие правовые институты получали потому такую форму, в которой они для многих беспристрастных ценителей представлялись простыми карикатурами, в которой одна непонятность примыкала к другой . Историку специалисту, который вздумал бы писать историю римского права, едва ли было возможно впасть в эту ошибку, ежедневно делаемую романистами. Поэтому, в чем я вполне убежден, для истории римского права было большим счастьем, что ею весьма много занимались и историки по призванию, не юристы . Причины этого весьма понятны. Взгляд историка направляется прежде всего не на отдельные юридические отвлечения и формулирования прошедших времен, но и; самое содержание их правовой и нравственной жизни во всей ее совокупности, а потому все эти отвлечения и формулы никогда не могут представиться ему отдельно в их изолированном состоянии. Напротив того, второю природою юриста сделалась страсть и способность замечать во всех, даже, так сказать, и основных явлениях жизни только чисто юридическую сторону и поэтому взгляд его, даже когда он направлен на область истории римского права, исключительно или по преимуществу устремлялся на догматическое содержание этой истории. К этому присоединялось еще и то обстоятельство, что источники, из которых он черпал материал для своих работ, сообразно с временем их составления, были догматическими работами, в которых мы почти не можем отыскать того реального основания, того фона, о котором мы только что говорили. Мы даже легко можем представить и причину этого явления: авторы этих работ писали не для будущего историка права, а для своих современников, которые предвносили с собою условия их понимания, так что для их читателей вовсе не было нужно представить с начала воззрения всей римской жизни, чтобы оказать им помощь при чтении этих трудов. Материал, который находит здесь историк права, – по существу своему выводного, а не описательного характера. По своим тенденциям они имеют догматический характер, так что с этой стороны безразлично: относится ли этот материал ко временам Лабиона или Ульпиана, или же он почерпнут из современных учебников пандект. Этот догматический материал отливается с своей стороны в такую форму, которая по своему существу опять таки совершенно догматична – в систему теории права. В этой системе жизнь со всеми ее фактическими отношениями, с обычаями, с ее нравственными тенденциями, не находит никакого приюта, потому что эти отношения и силы не могут рассматриваться как правовые понятия таким образом получаем мы вместо истории права – изложения институтов и пандектов различных периодов римской истории. Все эти работы имели бы значение для того времени: очень может быть что римский судья мог бы с успехом воспользоваться ими для своих практических целей, но для современного юриста, желающего проникнуть в правовую жизнь прошедшего времени, понять ее – эти работы бесполезны. Первый в самом себе заключал понимание этой правовой жизни, и для него этот догматический препарат, представляемый работами такого рода, был сразу и вполне понятен; второй напротив того совсем не получал от них того, что он должен был получить, т. е. картины права прошедшего времени, в его жизненной форме, а находил только простое воспроизведение теории этого права.
Догматическая обработка права какого-нибудь времени его современником отнюдь не может казаться масштабом или образцом для позднейшего исследователя при его исторической обработке этого права. Предшественник догматик не говорил многое, что он мог бы сказать, потому что это было излишне для его читателей, но позднейший историк права должен стараться пополнить это для своих читателей из каких-либо других источников. Первый не может сказать многого, потому что он еще не в силах уловить его; последний должен восполнить это, потому что он имеет перед собою весь дальнейший ход исторического развития, а потому и может заметить то, что ускользнуло от взоров его предшественника. Восполнение первого рода имеет своею задачею прикрепить теорию к жизни, а второе – восполнить и одухотворить эту теорию из нее же самой.
Пер. Н. Таганцев.
МЕТОДЫ РАЗРАБОТКИ ИСТОРИИ ПРАВА .
Статья Игеринга.
Условия разработки, заключающиеся в самом понятии истории. Выделение несущественных фактов. Внутренняя связь событий и их появление во времени. Внутренняя хронология или абсолютное и относительное определение времени на основании существенных элементов, составляющих содержание явлений.
Право, как все существующее, видоизменяется во времени. Как ни бесспорно это обстоятельство само по себе, оно вовсе еще не может служить доказательством возможности и существования истории права. Если бы история была ничто иное как пестрая игра внешних явлений и перемен, ряд видоизменений, то могла бы существовать история ветра или погоды, а с другой стороны история права могла бы ограничиться одним хронологически расположенным описанием законов и обычных прав.
Но и для самого обыденного рассудка легко понять, что далеко не все, что совершается где-либо, составляет историю и что, следовательно, история заключается не в том, что нечто совершилось, но что она находится в зависимости от содержания совершившегося, от того, что именно совершилось. Уже на самой низкой ступени исторических описаний появляется разделение явлений на существенные и несущественные, исторические и неисторические. Как каждым отдельным человеком ежедневно и ежечасно совершаются действия, о которых ни один биограф не сочтет сколько-нибудь необходимым упомянуть, так и в жизни целого поколения существует целый ряд повседневных явлений, которые самый точный и подробный летописец сочтет неисторическими и не внесет в свою летопись.
Но если это разделение фактов на ценные для потомства и на факты лишенные всякого интереса, – составляет непреложный закон для какого бы то ни было исторического описания, то тем не менее самый масштаб, при помощи которого совершается это разделение, имеет чисто относительное значение, изменяется сообразно с целью самой работы и ее исходною точкою. То, что может показаться современнику вполне достойным для занесения в летопись, будет, может быть, отброшено историком непосредственно последующего поколения, как замечание ни на что не пригодное; с другой стороны, историк выдвинет многое на первый план, что для современника-летописца казалось совершенно излишним, и так постоянно пересматривает каждое время сызнова дошедший до него материал. Но неужели в области права это явление совершается иначе? Неужели все, что совершается в праве, составляет историю? Неужели не существуют законы и постановления, не имеющие никакой исторической важности, которые относятся к истории права так же, как повседневные события в жизни какого-нибудь лица к истории его жизни? Должен ли, действительно, будущий историк нашего времени иметь честь и заслугу перечислить все наши постановления о гербовой пошлине, о штемпельной таксе и т. д.? Все эти законы могут быть чрезвычайно важны для настоящего времени, также как еда, питье, сон и т. д. для каждого человека, – но что будет делать с ними историк? Можно возражать против огромного простора, предоставляемого личному произволу историка, отбирающего по собственному усмотрению то, что ему кажется более или менее важным, но подобный произвол должен быть предоставлен всякому желающему рассказать нам что-нибудь о самом незначительном происшествии. Способность усматривать существенное должна составлять неотъемлемое качество всякого рассказика. Если кто-нибудь в интересах неправильно понятой основательности желает сообщить все, что он разыскал в своих актах, то пусть он лучше предоставит самим желающим прочесть эти акты, не делая о них никакого реферата. Историк права, который не может удержаться и не сообщить читателям все исторически, правовые заметки, которые ему удалось разыскать, должен бы сделаться вместо историка простым переписчиком .
Но проследим далее задачу истории. История не заключается в отдельных более или менее важных фактах, но самая существенная часть истории заключается в связи этих фактов, в единстве развития. Если мы можем разыскать уже на самых первых ступенях бытописания способность исторического различения, способность ощущать различие существенных и несущественных фактов, хотя, впрочем, еще едва в приметном развитии, то, то же самое можно сказать и о способности распознавать историческую связь. Потому что те факты, к которым прилагается эта способность, также неуклонно воздействуют на наше сознание, как и те, которые приводят нас к указанному выше выводу, что не все, что совершается, принадлежит истории. Скоро замечает летописец, что некоторые из фактов, признанных им достойными занесения в летопись, несмотря на более или менее значительный промежуток времени, который их разделяет, находятся, тем не менее, по их содержанию, в самой теснейшей связи, что, напротив того, другие, по их появление относящиеся к одному и тому же моменту времени лишены однако всякого внутреннего сродства. Другими словами, он невольно замечает, что внутреннее сродство и связь фактов представляют более существенный момент истории, нежели внешнее воссоединение их во времени. В действительности каждое историческое описание стремится, более или менее сознательно достичь этой цели, указать материальную связь фактов. От первой, самой грубой попытки представить подобное воссоединение в форме чисто внешней причинной связи до отважного высокомерия, мечтающего воссоздать все историческое развитие путем одной диалектики, простирается длинный путь; но для всех блуждающих на этой дороге обща, по крайней мере, одна идея, что история не заключается в простом сопоставлении одновременно совершившихся, но по содержанию совершенно различных явлений, но что она отыскивает факты, стоящие во внутреннем единении друг с другом. Это соединение не представляется простою целью, но имеет характер единства, планосообразности законченного мастерского произведения. Идеи, которые непосредственно развиваются в истории, в которых находит точку единения вся разнообразная масса исторических явлений, снова воссоединяются в одно гармоническое целое. Хотя, впрочем, это воссоединение не имеет ничего сходного с развивающимся из самого себя вечным движением диалектики, но представляется свободным творением Божества и человечества.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.