Иеринг. Задача современной юриспруденции

Вот что нужно было сказать в ответ на вопрос о практическом значении высшей юриспруденции. Естественноисторическое исследование права по-видимому удовлетворяет только чисто научный интерес, и всякий несведущий человек ставит несравненно выше практическую заслугу правильной интерпретации, чем заслугу строгого определения, удачной конструкции какого-нибудь отношения или решения какого-нибудь чисто систематического вопроса: ему и в голову не приходит, что за внешней непрактической формой часто скрывается чрезвычайно богатое практическое содержание, да нередко и сами юристы называют подобные исследования праздными, хитроумными и т. д. Вот это-то последнее отношение, известное мне из опыта, и побудило меня нарочно выставить практическое значение естественноисторического метода, так как мне казалось необходимым защитить наш журнал, поставивши себе задачею действовать в смысле указанного метода, от тяготеющего над ним напрасного обвинения в непрактическом направлении.
Теперь я перехожу ко второму вопросу, к вопросу о том, как относится современная наша наука к указанному противоположению между высшей и низшей юриспруденцией.
В этом вопросе мы должны различать римское и немецкое право. Естественноисторический метод, или будем называть его юридическим методом в области немецкого права, еще очень молод и едва ли старее в науке, чем имена Толя, Гербера; римское же право передано нам в такой совершенной юридической форме, что невольно возникает вопрос: что же можно еще прибавить к нему? Остановим наше внимание лишь только на последнем вопросе. Трудно было ожидать, чтобы римское право разрабатывалось в другом духе, а не в чисто юридическом. Ведь в нем дух этот осуществился и объективировался в такой мере, как нигде, и даже тупость и юридическая неспособность позднейших веков не могли отнять у него этого характера. Но тем не менее мы не можем скрывать от себя и того, что современная наука, несмотря на все свое занятие римским правом, усвоила в микроскопической лишь степени то самое лучшее, что можно было извлечь из него, — юридический метод и юридически-творческую силу его. Рецептивная деятельность, вызванная в современной науке переработкой римского права, вовсе не благоприятствовала развитию продуктивной деятельности. Действительно, последняя иногда ослабевала до такой степени, что юриспруденция часто была чужда мысль о том, что национальное, а в некоторых пунктах даже и римское право могли бы представить ей случай к той же самой, юридически созидающей деятельности, влияние и следствие которой она ежедневно видела в римском праве, даже более ей чужда была мысль о том, что сама переработка последнего неудачна. Все это подтверждает, известное удачное замечание, что эпоха, которая сама ничего не может создать, не может также и проникнуть в дух творений прошлой жизни.
Если теперь, в противоположность этому, современная наука может хвалиться тем, что дух римской юриспруденции опять ожил в ней, то честь и заслугу этого она должна предоставить Савиньи. Этот человек, по моему мнению, составляет эпоху в истории юриспруденции в несравненно большей степени, чем Куяций, и ему нельзя оказать большей несправедливости, как указав заслугу его преимущественно в том, что он лишь оживил историческое исследование римского права. Как высоко я ставлю историю права и как мало умаляю значение ее, так же сильно я протестую против того, чтобы относить на счет развития истории права тот переворот, который наступил со времени Савиньи. Самые ученые историко-правовые исследования прежних времен, например, всей голландской школы, ни на иоту не способствовали истинному пониманию римского права (я разумею здесь не историко-правовое, а юридическое понимание); они, быть может, больше задавили и сбили с настоящего пути, чем пробудили юридический смысл, которому одному только и присуще это понимание. Я признаюсь в очень смелом взгляде, что действительный юрист, хотя бы он обладал и недостаточным историко-правовым багажом, все-таки в целом и вообще поймет несравненно лучше римское право, чем историк-юрист, у которого нет юридического органа, и что этот последний недостаток наблюдается даже и у известных историков-юристов. Я надеюсь, что меня освободят от необходимости приводить примеры. Если действующее право каждой эпохи можно раскрывать только при помощи юридического смысла и ока, то разве право прошлой жизни можно раскрывать иначе, и разве тот, кто не умеет отыскивать юридического духа в догматике, откроет господство его в истории права? И он, положим, может создать какой-нибудь предварительный труд, но действительный труд, в котором заключается вся сила, действительное юридическое возрождение старого права никогда не удастся ему; несмотря на всю ученость, которую он должен приложить к делу, — старое право в его руках всегда останется массой положительного материала, мертвым телом. Поэтому, если история римского права получила в руках Савиньи, Пухты, Келлера и др. совершенно другой вид, чем какой она имела у Гуго и предшественников, в особенности у голландцев вместе с Гейнециусом и Бахом, то основанием тому служит не то, что первые стояли на плечах своих предшественников, а то, что они смотрели на историю права юридическим оком. В Гуго мы опять нашли, спустя довольно продолжительное время, первого известного историка-юриста, в Савиньи же — первого юриста, натуру, сродную римским юристам. Савиньи, при таком внутреннем своем сходстве с ними, одним взором юридического гения открыл, даже будучи еще новичком, то, что ускользало от его ученейших предшественников. С помощью кн. «Право владения» (Das Recht des Besitzes) был снова усвоен юридический метод римских юристов, и к этому же времени относится рождение современной юриспруденции. Характерным было не то, что отныне разработка римского права приняла преимущественно историко-правовой характер, а, напротив, то, что она ревностно старалась принять опять юридический характер, и цену всех историко-правовых исследований этого времени я определяю только тем, насколько они облегчали и способствовали последнему. Я сомневаюсь, чтобы отношение это сознавалось всюду; во всяком случае в литературе наступило решительное несоответствие между целью и простым средством. Можно было бы предполагать, что отныне речь пойдет только об истории и критике римского права, но не о практической науке. Конечно, следовать за Савиньи – историком права было несравненно легче, чем за Савиньи — юристом.
Истинная заслуга реформ, которым Савиньи проложил дорогу, состоит в сближении науки и жизни, — большая же часть сторонников его, напротив, казалось, определяли развитие науки отдалением ее от жизни, и сам Савиньи вынужден был публично признать и жаловаться на это разобщение между ними. Это был дурной знак; это означало, что одна сторона сделала промах. Неужели практика могла быть причиной тому? Я не верю. Раз наука отказалась проникнуть в жизнь чрез юридические произведения, раз она израсходовала все главные свои силы на те задачи, которые могли быть решены также и филологией, которые хотя и могут быть цельными в историческом отношении, юристу однако не представляют никакой пищи для удовлетворения его научной потребности, — раз она это сделала, то ей, по всей справедливости, нечего удивляться тому, что к ней и ее произведениям охладел интерес большой юридической публики. И действительно, как могло произойти то, что учебник римского права, вроде учебника Тибо, все-таки продолжал удерживать за собой место, хотя Савиньи действовал и учил уже несколько лет и образовал около себя круг дельных учеников! До самого Пухты не находилось ни одного человека из нового направления, который попытался бы положить конец господству этой книги и вместе с тем старого метода. Между тем, как византийское право — и даже не право, а только критика источников — обнаруживало высокую притягательную свою силу, между тем, как многие историко-правовые вопросы никогда не исчезали из каталога, между тем, как деятельность такого человека, какой Гуго, проходила исключительно в исследованиях о tres partes, о системе Гая и т. д., догматика удостоилась относительно только очень незначительных попечений. Но, несмотря на все это, догматика именно оказалась той областью, где должна была прекратиться борьба между старой и новой юриспруденцией, областью, откуда всякое новое направление в юриспруденции проникает уже и в большую массу. Действительная жатва и здесь выпала на долю Савиньи. Как начало многознаменательной жизни его обозначилось известным догматическим произведением, так и конец ее прославлен не менее важным трудом в том же роде. Почти одновременно с Савиньи, занял то же самое поприще и опасный его соперник, и если «System des heutigen romischen Rechts», с точки зрения художественного воспроизведения предмета в истинном духе римской юриспруденции, оставила далеко за собой все, бывшее до нее, то же самое сделала «Theorie des gemeinen Civilrechts» Кирульфа, во всем, что касается философской глубины и остроумного изложения материала. Оба эти произведения обладают одним только недостатком: они не окончены. Они сходны в этом отношении с третьим важнейшим произведением настоящего времени, вполне заслуженно стоящим наряду с ними — с курсом институты Пухты. Если кто-нибудь был призван руководить нашей наукой в ее дальнейшем движении, то это именно Пухта, раннюю смерть которого я считаю самым жестоким ударом понесенным юриспруденцией в наш век. Пухта соединял в себе с чутьем и знаниями историка специфически-юридический талант редкой величины, и действительному распространению юридического метода между большой массой никто не сослужил такой службы, как Пухта своим учебником Пандект. Благодаря ему, успех Савиньи сделался общим благом и верным достоянием немецкой юриспруденции.
Итак, упущенное прежде наверстали с успехом, и догматика, как и подобает практической науке, заняла авансцену. На нее обращено теперь исключительное внимание, и ей принадлежит рынок. Если б мы проследили, как распределяется теперь литературная деятельность в пределах романистической отрасли нашей науки, то увидали бы, что далеко большая часть ее обращена на догматику. В пределах последней количественный перевес, правда, и теперь на стороне низшей юриспруденции, разрабатывающей, во многих юридических журналах и периодических сборниках, практические вопросы права, контроверзы, публикации приговоров и т. д. Но однако же высшая юриспруденция все больше и больше растет по внутреннему своему значению, и исключительно к ней относятся те вопросы, которые останавливают на себе преимущественно интерес настоящего времени и которыми теперь заняты умы. Сюда я отношу такие именно вопросы, как юридическое определение представительства в современном праве, поднятое Бухка (Buchka) — учение, в которое почти каждый год вносит свою лепту, — как возбужденный Дельбрюком (Delbruck) вопрос о принятии долгов, который также нашел новое определение , как «Anerkenung als Verflichtungsgrund» Отто Бэра, сочинение, значение которого вовсе не ограничивается тем (как значение соч. Дельбрюка), что ему удалось возбудить практически в высшей степени важный вопрос. Оно является в моих глазах одной из самых важных продукций нового времени, так как ему удалось так слить науку с жизнью (а это должно быть целью всей нашей юриспруденции), что мало найдется сочинений, которые могли бы поспорить в этом отношении с ним. К числу этих вопросов принадлежит также и конструкция корреальных обязательств, попытку которой сделал Кунце в вышеназванном сочинении, такую попытку, после которой защита господствующего учения становится делом во всяком случае нелегким.
Не так давно сюда относилось еще учение о владении и некоторые отдельные вопросы, как, например, владение — право или факт? Затем почти каждый год подвергались разработке вопрос о производном владении и определение animus domini. Я не желаю увеличивать числа этих примеров. Кто проследил современную литературу хоть с некоторым вниманием, от того не могло укрыться, что в ней все более и более становится доминирующим стремление к юридической конструкции .
Римские юристы оставили, нам довольно еще работы. Они не только не исполнили своей задачи по многим вопросам, — по крайней мере, не сообщили нам своих попыток к решению, — но есть много и таких примеров, где их взгляды нуждаются в пополнениях, поправках, или, по крайней мере, в проверке . К этому надо прибавить то обстоятельство, что многие глубокие изменения совершены только в новейшее время, которое не имело больше потребности или было неспособно к юридическому формированию материала и потому передало эту задачу чистой новейшей юриспруденции. Присовокупив же сюда еще и те модификации, которые испытало римское право при рецепции его и после нее, а также и продукции современного оборота, насколько они могли быть оценены с точки зрения римского права, — мы получим поле деятельности, которое скорее может оказаться слишком широким, чем слишком малым.
Задача настоящего времени относительно римского права заключается не только в конструировании, о чем шла речь до сих пор, но и в деструировании. Если посмотреть, сколько институтов римского права продолжает еще и поныне мнимую жизнь в доктрине, между тем, как сама жизнь уже давным-давно фактически выбросила их за борт; сколько фигурирует, опираясь на авторитет corpus juris, правил в виде положений действующего права, пред действительным применением которых, вероятно, с ужасом содрогаются те, которые их изучают — следствия римских формальных сделок и исков, окаменелые словесные интерпретации в форме приличной институтам juris stricti, затерянные остатки древнеримских воззрений, о существовании которых едва ли подозревал сам позднейший Рим, выводы из принципов, которых мы больше не признаем и т. п. Коротко, если только беспристрастно рассмотреть весь этот цивилистический культ мумии, трудно, я думаю, удержаться от восклицания, которое вырвалось у Юстиниана относительно подобного явления его времени, о dominium ex jure Quiritium: nomen ex jure Quiritium… nec nunquam videtur, nec in rebus apparet, sed vacuum est et superfluum verbum, per quod animi juvenum, qui ad primam legum veniunt andientiam perterriti ex primis corum cunabulis inutiles legis antiquae dispositiones accipiunt . Я умалчиваю о живущих и беру в пример человека, который так высоко стоит в моих глазах, что мои упреки не повредят ни мне, ни ему, — хватило ли бы у него — я говорю о Пухте — смелости применить следующее положение, находящееся в его пандектах? «Выбор со стороны должника совершается посредством уплаты, а со стороны кредитора — посредством иска» (§221). В указанном месте речь идет об осуществлении права выбора при альтернативных обязательствах. Раз право выбора ставится в зависимость от «воли» (utrum volet), то оно и консумируется объявлением этой воли, 1. 54, §9 de leg. I, — следовательно, совершившийся уже выбор невозможно изменить. Если же, напротив того, стипуляция гласит: illud aut illud dari, то следствием строго буквальной интерпретации, какой она обыкновенно бывает при стипуляциях, должно быть то, что выражено в l. 138. §1 de v. о. (45. 1): licebit tibi quotiens voles, mutare voluntatem in eo quod praestaturus sis, quia diversa causa est voluntatis expressae et ejus quae inest . С точки зрения римской теории стипуляции — это в порядке вещей и очень мало опасно, так как в Риме каждый знал, какая строгая интерпретация применяется к стипуляции, и потому мог быть заранее предусмотрительным. И теперь это самое положение применяют к настоящему времени, когда принцип такой буквальной интерпретации неизвестен, когда в силу указанного же основания: quia diversa causa est voluntatis expressae et ejus quae inest, действует совершенно противное положение, когда в нашем современном праве не существует принципиально никакой разницы между объявлением воли, выраженным словами и молча. Представим себе, что тестатор завещал, кому-нибудь или дом X., в котором он нанимал себе квартиру, или капитал в 10,000 тал., и что легатар объявил уже наследнику, что он желает получить дом. Последний покупает у X. дом за высокую цену, но когда он предложил его легатару, тот отказывается от своего выбора, ссылаясь на 1. 138, §I de V. О. (45. 1). Или представим, что должник должен сделать выбор, и дело идет о том, доставить ли известную сумму денег или соответствующее количество товаров. Он решает в пользу последнего, и кредитор делает распоряжение к принятию товаров, заключает контракты о перевозке, о дальнейшей продаже их и т. д. Может ли должник, в конце концов, изменить свое слово? Чтобы избежать такого нелепого результата, нам в настоящее время нет надобности ссылаться на 1. 25 pr. de const, pec. (13. 5), что мог бы привести Пухта, если он ограничивается чисто римским правом: illud aut illud debuit et constituit alterum; an vel alterum, quod non constituit, solvere possit, quaesitun est? Dixi non esse audiendum, si velit hodie fidem constitutae rei frangere . Я надеюсь, что ни один современный судья не лишен настолько здравого чутья и практического такта, чтобы применить в этом случае 1. 138, хотя бы удобоприменимость его подтверждали ссылкой даже на такие авторитеты, как Пухта. Но уже одно то, что в пользу такою положения можно привести такой авторитет, что суждение, основанное на нем, может вызвать всеобщее негодование, и в глазах всякого понимающего человека может сделать более, чем сомнительной, заслугу, приписываемую римскому праву; что наука вынуждает здесь практика стать с ней в противоречие — уже одно это показывает, по моему мнению, что в нашей теории есть очень много ложного.
Я возьму другой пример. Тестатор завещает своему племяннику свое поместье, но с тем условием, чтобы вдова его имела пожизненное право пользования. Как поступит в данном случае Пухта? И вдове, и племяннику принадлежит по половине права пользования. Невероятно, скажет каждый, и будет вполне прав! Но сравните пандекты Пухты, §532, в конце, где буквально приведено это положение, подкрепленное ссылкой на 1. 19 de… (33. 2) и указанием основания, которое целиком принадлежит Пухте, именно: «так как нельзя допустить без дальнейшего, чтобы этим вторым распоряжением тестатор хотел низвести завещанное право собственности до степени голой собственности». Это основание принадлежит к числу тех, к которым юрист обыкновенно прибегает в состояние отчаяния, чтобы объяснить необъяснимое; в та ком экзегетическом состоянии крайней необходимости ему, как и утопающему, вполне достаточно и соломинки, чтобы ухватиться за нее. Но всякий беспристрастный человек выскажется в этом случае как раз в пользу основания диаметрально противоположного указанному. Потому что тестатор завещал своей вдове право пользования, — поэтому нельзя допустить, чтобы он оставил своему племяннику что-нибудь другое, а не голое право собственности. Как же решить теперь эту загадку? И здесь опять дело только в римской формуле. Если кто-нибудь желал завещать одному узуфрукт, а другому право собственности, то формула гласила так: Titio fundum detracto usufructu lego, Sejo ejusdem fundi usumfructum heres dato. Если же он не употреблял этой формулы: detracto usufructu fundum lego, то отсюда вытекало, что он не имел в виду указанного следствия, и тогда конкурентами на узуфрукт объявлялись оба лица. Но если он в действительности не желал последнего, и если, стало быть, ошибка произошла только в формуле, то ее все-таки нельзя было объявить недействительной, так как в противном случае пришлось бы пожертвовать всем значением формы. И подобные вещи должны еще иметь значение и по ныне?
Подобный пример сохранился в 1. 15 §7 de usufr. (7. 1), где сказано, что собственник не может передать предиального сервитута даже ne quidem consentiente fructuario, т. е. что для этого недостаточно простого согласия напротив, существовал другой, чисто формальный путь к достижению желанного результата (отказ и новое установление usufructus, а в промежутке между первым и вторым учреждение этого сервитута). Этот формальный путь в настоящее время оставлен. Опредедение 1. 45 cit. Не годится для нас. В пользу этого высказался и Arndts (Pandekten §179, примеч. 4), но Пухта (Vorlesungen uber das heutige romische Recht §180) признает указанное место годным и требует применения этого пути также и к современному праву.
С точки зрения формальной юриспруденции вполне последовательно смотреть на прибавку при легате: si volet, не как на праздную прибавку, но как на условие (1. 65 §1 de leg. I. 30). Но неужели и мы вместе с Пухтой (§539, прим. 6) должны признавать также и это следствие формальной римской юриспруденции положением современного права? Здесь мы второй раз встречаемся с применением старого, для нас потерявшего силу, правила: ехpressa nocent, non expressa non nocent. Я не оспариваю той возможности, чтобы тестатор мог ставить в условие объявление воли легатора, имея в виду таким образом, чтобы легат не был передан наследнику, если легатор умрет раньше объявления воли. Но при таком взгляде определяющей является воля тестатора; следовательно, хотя бы вышеупомянутые слова и были употреблены, но раз обстоятельства показывают, что тестатор не смотрел на свой легат, как на нечто обусловленное, то эти слова должны считаться праздной прибавкой; а между тем нам известно, что римская юриспруденция и в этом случае, как в указанном выше, не извиняла ошибки в словах.
Что же сказать дальше о следующем положении, находящемся в §321 учебника Пухты: «что на приращение (accessio) депонированной вещи нельзя смотреть так, как на depositum, но при запечатанном сундуке и содержимое считается depositum» (l. 1 §5, 41 Depos. 16. 3)? Кто может придать этому месту другой смысл, как не тот, что депозитор не отвечает за accessio? (например, за седло и узду, находящиеся при депонированной лошади). И однако же, если бы лошадь пропала без culpa депозитара, ни один судья не замедлил бы дать иск депоненту об оставшихся седле и узде. Как же быть в таком случае с указанным положением? Оно опять находится в связи с формальной юриспруденцией, т. е. с правильным формулированием actio depositi, в связи с тем, действительно ли сказано в ней «лошадь и седло», «ящик и содержащееся в нем (и перечисленные по именно) предметы», или же «оседланная лошадь», «запертый ящик» и т. д.
Тестатор определяет: А. должен быть моим наследником; если же он женится на своей служанке, то наследство должен отдать (herausgeben) В. С наступлением указанного условия должна совершится реализация распоряжения восстановлением наследства в форме универсального фидейкоммисса. Но если бы тестатор сказал: «то наследство должно достаться (fallen) В., или «то А. должен уступить (abtreten) ему наследство», то едва ли бы стал спорить даже самый отчаянный ригорист о том, что последствия будут не одни и те же. Но как следовало бы поступить, если бы он сказал: «то наследство должен иметь (haben) В.», или «то я предназначаю (ich wende zu) его для В.», «то В. должен заступить место А.» или, наконец: «то В. должен быть моим наследником?» Следуя Пухте (§476. пр. д.), в последнем случае распоряжение должно быть признано недействительным, так как оно противоречит положению: semel heres, semper heres. Римские юристы даже и при такой формулировке не нарушали данного распоряжения, по крайней мере, в следующих двух случаях, именно при тестаменте солдата, и если оно было записано в кодициле . В последнем случае, они смотрели на это определение как на установление универсального фидейкоммисса. В последнем случае они, следовательно, решались из-за свободной природы кодицилла пожертвовать «rigor juris civilest» и дать место «voluntas testatoris ». Но то, что они считали возможным относительно кодицилла, именно отрешение от строгой формулы и более свободная интерпретация употребляемых выражений, — не возведено ли это в принцип позднейшим императорским законодательством? Если даже и компиляторы боялись проверять решения старой юриспруденции в духе этого принципа (это без сомнения колоссальная работа), то можем ли мы в настоящее время признать действительными юридическими положениями подобные выводы римской формальной юриспруденции и только потому, что они находятся в corpus juris, — признаем ли мы, когда несомненный факт современной юридической жизни составляет то, что мы имеем совершенно другой принцип интерпретации, с которым в самую резкую противоположность, должны стать все до сих пор приведенные решения наших источников? Если вполне основательно восстают против применимости римского jus poenitendi к инноминат-контрактам, потому что оно несовместимо больше с современной структурой этих контрактов, то как же можно оправдать соблюдение тех решений, несовместимость которых с нашим современным принципом интерпретации не менее бьет всем в глаза?
Если уже из произведений одного Пухты, у которого, действительно, не было недостатка ни в юридическом такте, ни в философском и историческом смысле, чтобы привести в связь отдельные части с своими принципами, — если из одного его можно сделать такой букет (а я мог бы еще увеличить его многими примерами), то нет никакой необходимости сравнивать еще других писателей, чтобы составить себе представление о том, что может вычитать из corpus juris рьяный романист, лишенный всех качеств Пухты. Я должен сознаться, что не могу преодолеть чувства отвращения, вызываемая во мне представлением о том, какие злоупотребления делались в отношении римского права со времени рецепции его, какие появились ум и чувство возмущающие суждения, основанные на авторитете corp. juris. Изучение римского права вместо того, чтобы стать для нас средством к духовной свободе, дать нам возможность научно оправдать внушение нашего чувства, которое противится применению специфических римских юридических положений, и вывести современную непригодность последних, — сделалось, напротив, средством для глубочайшего духовного нашего порабощения. Подобное пользование римским правом, такой слепой фанатизм к букве, истребляющий огнем истинные учения на подобие инквизиционных судов, — вот что всегда давало оружие в руки противников римского права. Как ни мало у меня общего с ними во всем остальном, как ни кажется мне нелепым обращать те упреки, которые должны быть сделаны романистам, на самое римское право, т. е. на нож, вместо тех, которые ранят нас им, тем не менее я согласен с теми возражениями, которые делаются против самого способа пользования римским правом. Его можно назвать методом ортодоксального романизма. Буквы решают дело! Что написано, то действует; что не написано, то не имеет никакого значения! Это — символ веры во всей его наготе и простоте. Я сомневаюсь, чтобы теперь еще кто-нибудь подписался под этим символом веры, но кто не знает того, что он некогда имел право гражданства, что были времена, девиз которых гласил: juris consultus sine lege loquens erubescit . Самого Ульпиана и Павла, если бы они воскресли, объявили бы еретиками, потому что они устанавливали такие юридические положения, которых нет ни в каком законе, и которых нельзя подтвердить никакими местами из corp. juris; кто не знает всего этого? Замечено, что новая история римского права состоит в беспрерывном процессе очищения. Я не считаю этого замечания верным и тем не менее думаю, что наше время призвано именно к тому, чтобы принять выдающееся участие в этом процессе, и здесь я еще раз присоединяюсь к Савиньи, потому что он и в этом отношении стал во главе современной юриспруденции. До появления его системы с его именем обыкновенно соединялась прежде всего строгая приверженность к римскому праву. Как же должно было удивить открытие, что он-то и устранил многие такие части римского права, которые другие теоретики так еще старательно лелеяли, напр., инфамию, частные штрафы. До сих пор никто не сделал большого разрыва с римской ортодоксией, чем он. Этот разрыв тем важнее, что его сделал именно Савиньи, так как его никто не может упрекать в юношеском легкомыслии, недостаточном знакомстве с делом или в отвращении от положительного. Духовная свобода, с которой он относился к материалу и без которой он не мог бы быть Савиньи, сказались также и в том, что он ограничил практическую применимость римского права в таких размерах, как никто не ограничивал до него. Если всякий разделяет вместе со мной сожаление, как о невознаградимой потере, о том, что система Савиньи не может быть окончена, то я оплакиваю эту потерю особенно еще и потому, что Савиньи не будет больше принимать участия в указанной работе постоянного выделения римского материала, сделавшегося неспособным к жизни. Приговор, исходящий из его уст, имел бы больше значения, чем самые ревностные старания всех нас других, и если бы Савиньи осудил практическую пригодность какого-нибудь института, практика охотно подчинилась бы его авторитету; во всяком случае защита противоположного взгляда была бы делом не легким.

Страницы: 1 2 3

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.