Иеринг. Задача современной юриспруденции

ЗАДАЧА СОВРЕМЕННОЙ ЮРИСПРУДЕНЦИИ.
Статья Рудольфа фон-Иеринга .
(Перевод с немецкого).
Еще не так далеко то время, когда полагали, что задачу юриспруденции и противоположность, вызываемую этой задачей, можно выразить в формуле «историческая» и «неисторическая». Но такое противоположение имело смысл только несколько десятилетий тому назад, до союза Савиньи и Эйхгорна — двух корифеев в области римского и немецкого права. С этого же времени направление, защитниками которого они явились, в короткое время стало господствующим и получило такую силу, что прежнее выражение потеряло всякий смысл, — с этого момента юриспруденция поставила себе другую задачу, и в будущем предвиделись новые противоположения и новая борьба. Что в юриспруденции зарождалось что-то новое — это предчувствовал всякий, даже и тот, кто не считал его хорошим. Я не стану спорить против того, что это новое до настоящего времени выражалось скорее в форме неясных стремлений, даже бурных порывов, чем в форме какого-нибудь определенного результата. И в науке повторяется обыкновенное явление: если подует свежий ветер и поднимется пыль, то хотя и очень многим придется протереть чрез это глаза, — мы можем надеяться, что пыль эта скоро уляжется, и что бурный период не долго протянется, по крайней мере в области юриспруденции . Так, юриспруденция прошлого столетия пережила уже свой период бурь. Это было время Томазиуса (Thomasius), время, когда так мощно бились сердца, когда считалось славным и необходимым разорвать всякую связь с традицией и предоставить полный простор просвещению (Aufklarung). Какая обнаружилась тогда поверхностность! Какую тривиальность и черствость представлял из себя даже сам Томазиус, несмотря на те глубокие и широкие, нововведения которые жизнь и науку соединили с его именем! Как кичилось тогда всякое бессилие! То было время, когда всякий умевший держать в руке перо, считал себя уже и реформатором! И тем не менее, несмотря на невероятную массу поверхностных суждений и просто бестолковщины, которую породило это время, и в этом отношении перещеголяло всякую другую эпоху, все-таки из этой общей путаницы выплыло на свет божий и действительное зерно; законодательство же и наука долго еще и после находились под влиянием, хотя и не всегда спасительным, этого периода. С этого момента не одна отрасль юриспруденции ведет свое самостоятельное существование.
Но что же производит в настоящий момент в нашей науке брожение и постоянно нарушает в ней покой? Можем ли мы ясно сознать эти причины, способны ли мы понять хотя еще и отдаленную цель движения, или же и мы обречены на слепое искание и блуждание впотьмах? Думаю, что можем, даже более: — полагаю, что цель поддается формулированию в немногих словах уже и в настоящее время. Во всех наших чрезвычайно разнообразных стремлениях и блужданиях движущая сила остается одна и та же, одна мысль, именно — мысль, что наука не только не обречена на одно рецептивное отношение к историческому материалу, но имеет право и обязана продуктивно формировать его. Вследствие этого, противоположение, о котором отныне придется говорить, вполне может быть выражено только в формуле рецептивная и продуктивная юриспруденция. Хотя предметом настоящей статьи будет служить исключительно догматика, однако же указанное противоположение не может ограничиваться только ею, — оно касается также и истории права, в приложении к которой избранная формула может, правда, показаться менее удачной.
Чисто рецептивное отношение истории права к своему историческому материалу вполне возможно и при новом направлении. Оно выражается в том, что историки-юристы обращают свое внимание исключительно на форму, в которую облекаются в истории историко-правовые явления. Но это, естественно, составляет лишь начало всякого историко-правового исследования, и если я утверждаю, что история права времен исторической школы носит на себе исключительно этот характер, то я вовсе не имею намерения делать ей за это упрек, — я признаю даже совершенно основательным указанное ограничение ее. Никто больше меня не может ценить историю права за это ее направление, так как мой опыт, сделанный мной в выше названном сочинении, — отрешиться от этого направления — возможен был только притом солидном основании, какие получила история права, благодаря указанному же пути. Но насколько я убежден в том, что задача эта была достаточна для нее, настолько я убежден и в том, что для нас она вовсе недостаточна, даже более, что после того, как историческая школа в существе решила свою задачу, для нас наука имеет наготове уже новую проблему. Об этом я говорил в выше названном произведении, и там сделал попытку, по мере своих сил, решить эту проблему; поэтому, здесь можно ограничиться немногими словами.
Евангелие истории права будущего состоит в том, что, кроме историко-правового конкретного материала, внешних фактов исторического развития права, в истории права ость еще и другая часть — часть самая лучшая, но закрытая для современников, потому что они слишком близко стоят к ней. Ее могут видеть только те, которые стоят далеко от нее. Хроники современников, их кодексы и научные теории права непосредственно не содержат в себе почти ничего из этого абстрактного элемента истории права; они гарантируют лишь возможность конструировать его из них посредственно. Подобно тому как естествоиспытатель утилизирует окаменелые остатки давно прошедшей мировой эпохи, заставляет их говорить и давать ответы на вопросы, непосредственно не относящиеся к ним, подобно тому как от мельчайших кусочков он приходит к важнейшим открытиям, по одной какой-нибудь косточке воспроизводит целое животное и по одному зубу определяет пищу его, и юрист такую же пользу извлекает из остатков прежних времен истории права. Следовательно, если прежде, выражаясь парадоксально, значение историко-правовых исследований и открытий измеряли степенью согласия их с источниками (nach Quellenmassigkeit), то заслуги нового направления определяются степенью их отдаленности от источников (durch Nicht-Quellenmassigkeit). Поэтому важнейшие будущие историко-правовые исследования будут состоять из таких положений и идей, о которых римский юрист и не мечтал. В этом смысле можно, следовательно, говорить о продуктивной деятельности и в области истории права; ибо хотя то, чего мы ищем, и представляется нам чем то объективно-историческим, но, однако же, открытие его составляет дело, продукцию человека, точно так же как и те абстракции, к которым он приходит независимо от своей воли, те тенденции и доминирующие идеи, которые он находить в историческом движении, те национальные основные воззрения, на которых он создает отдельные юридические нормы, — словом, как и весь этот абстрактный материал, которого мы, однако, не наблюдаем в истории непосредственно в этой форме. С помощью этого метода — мы так будем называть его — наука не отрывается от конкретного материала, но наоборот — приходит к нему гораздо чаще, чем это бывает при чисто-рецептивном методе. Бесконечно многое, чему рецептивный метод не придавал никакой цены, что он оставлял, поэтому, без всякого внимания и что, взятое самого себе, действительно таки было бесполезным, — теперь, благодаря продуктивному методу, все это получает громаднейшее значение, так как оно отражает в себе нечто высокое, скрытое.
Но этим направлением к высшему может похвалиться только тот, кто не пренебрегает и ценит мельчайшие факты; кто же проходит мимо них, тот никогда не найдет того, чего он ищет. Поэтому, наилучшим критерием, решительным испытанием всякого произведения в этом направлении (а вместе с тем и моего) я считаю то, насколько ему удается извлечь научную пользу из тех мелких осколков и камешков, которые до сих пор лежали бесполезно на пути научных исследований. Трудность разработки при этом методе не только уменьшается, но наоборот — значительно увеличивается, так как материал остается тот же самый, а способ обработки его становится интенсивнее, удваивается. Кто не может погрузится в этот материал с полной серьезностью, отдаться ему со всей своей любовью и преданностью, кто не может чувствовать и мыслить так, как чувствовали и мыслили прежде, для того духи старого времени останутся немы. Он увидит только исчадие своей собственной фантазии. Опасная сторона этого метода заключается в том, что он представляет гораздо больше искушений для крайней пустоты и лености, чем метод рецептивный. Он носит в себе такую соблазнительную привлекательность, как вызывание духов, и для каждого, кто не видит никаких прелестей в тяжелой работе, является таким удобным случаем погрузиться в литературную фабрикацию без всяких усилий с своей стороны, без изучения и знаний, что останется удивляться только, если самые поверхностные натуры не восчувствуют величайшего влечения к ней, и если облюбованная ими отрасль науки не станет складом самой худшей литературы (в каком направлении и сделано уже многообещающее начало). Но опасность для науки отсюда, конечно, еще не велика, потому что за ничтожеством быстро следует пресыщение им и отвращение к нему. Поэтому я надеюсь, что критика, которая и до сих пор, кажется, не нашла еще масштаба для оценки этого пункта, скоро достигнет желанного момента в своем развитии и строгость и резкость ее здесь окажутся более уместными и необходимыми, чем во всяком другом случае.
Теперь я обращаюсь к самому предмету настоящей статьи, к догматике. В приложении к ней выражение рецептивная и продуктивная юриспруденция несравненно более удачно, потому что только в этой области и можно говорить о действительных продукциях юридических. Сначала я попытаюсь разъяснить указанное противоположение без отношения его к современной юриспруденции, а затем — ответить на вопрос, как последняя относится к нему.
Всякая первоначальная научная разработка права характеризуется непосредственной приверженностью к форме, в которую оно облекается в законе, — чистым рецептивным отношением к источникам. Интерпретация законов бесспорно составляет самую низшую ступень всякой научной деятельности, но она вместе с тем должна предшествовать всякому дальнейшему шагу. Явная цель ее, в этом смысле, — наложить ограничения на волю законодателя. Все, к чему она приводит, посредственно или непосредственно, содержится в самом же законе и юридический материал не испытывает от нее никакого внутреннего превращения, сохраняя характер, сообщенный ему в законе, характер юридических положений, правил и принципов. В понятие интерпретации входит не только изложение непосредственного содержания закона, но также и раскрытие содержания посредственного, т. е. установление принципа на основании отдельных решений, данных в законе, и наоборот — выведение всех следствий из установленного там же принципа, — словом, нисхождение и восхождение в пределах закона.
Юридическое же творчество отчасти возвышается над данным материалом и создает безусловно новый (что называется дедукцией из природы вещей, можно назвать также и юридической спекуляцией), отчасти ограничивается им только, но обращается с ним так, что нельзя сомневаться в новообразующем и продуктивном характере этой деятельности. Я оставляю в стороне вопрос о том, может ли расширение закона по аналогии, понимаемое в обыкновенном смысле, называться новообразующей деятельностью, но при том значении и смысле, какой я придал ему, в этом не может быть никакого сомнения.
Я различаю высшую и низшую юриспруденцию, высшее и низшее агрегатное состояние права . Обыкновенной формой проявления права в жизни служит форма юридических правил, из которых более общие называются юридическими принципами, специальные же — юридическими положениями. Вопрос о том, имеют ли юридические правила, в своем внешнем проявлении, характер императива, — здесь совершенно безразличен, так как императивная форма их лежит в самом предмете. Низшую юриспруденцию составляют все те операции ее, которые придают юридическому материалу первоначальную и непосредственно практическую форму его; следовательно, эта юриспруденция не поднимается выше юридических положений и принципов, открытых ею же самою или представляющих из себя только обработку материала, данного законодателем.
Противоположность высшей и низшей юриспруденции определяется противоположностью юридического понятия и юридического правила и переходом права из низшего агрегатного состояния в высшее, переходом, совершающимся с помощью юридической конструкции, сообщающей данному сырому материалу форму понятий. Превращение это, с отрицательной стороны, состоит в том, что материал совершенно теряет непосредственно практическую и императивную форму свою, — с положительной же — в том, что он получает форму юридического организма. Все право, таким образом, является теперь не системой положений, идей, а совокупностью юридических организмов, (Existenzen), так сказать, живых существ, служебных духов. Мы желаем удержать понятие юридический организм, так как оно самое простое и самое естественное. Всякий такой организм обладает своими особенными свойствами формой и природой, в силу которых он способен производить известные действия. Поэтому задача наша в отношении к нему получает характер естественноисторического исследования. Мы, на основании свойств и сил этих организмов, определяем способ их происхождения, всевозможные их положения и состояния, влияние, производимое на них последними, метаморфозы, к которым они способны, отношение их к другим юридическим величинам, связи и конфликты, в которые они приходят с ними; затем на почве этих предварительных исследований выражаем в одном понятии как в логическом фокусе, природу, их юридическую индивидуальность и наконец приводим всю совокупность юридических организмов в одну систему подобно тому, как естествоиспытатель классифицирует свои естественноисторические объекты. Задача естественноисторического исследования переплетается таким образом с художественным творчеством, потому что мы же сами создаем те объекты, природу и сущность которых определяем. Конечно, материал для нашего творчества дан, но то, что мы делаем из него, составляет в действительности нашу собственную продукцию, так как мы не только сообщаем другой порядок этому материалу, но и специфируем его, — конструируемо из него специфически юридические тела. Вопрос о том, по каким соображениям и точкам зрения, какими искусственными приемами и вспомогательными средствами мы пользуемся при этом, каким требованиям мы должны удовлетворять, — коротко, вопрос о законах юридической конструкции, я оставляю здесь без всякого рассмотрения, так как он рассмотрен уже мной в указанном месте и потом не имеет никакой связи с целями настоящей статьи. Напротив, я не могу пройти молчанием, не выставить хотя и кратко, но с особенной силой того высокого значения, какое имеет это конструирование правового материала.
Оно имеет не только научный, но и практический интерес, если уже угодно противополагать их друг другу. Я не вижу никакой необходимости распространяться как о том, что юридическое конструирование сообщает сырому материалу такую форму, которая в высокой степени облегчает субъективное господство над ним (die subjective Beherschung), так и о той пользе, которая проистекает отсюда для применения права. Облегчение это состоит в том, что пластическое, так сказать, формирование материала делает его доступным для юридического созерцания и тем самым освобождает память от необходимости механически обременять себя целой массой отдельных положительных определений . Мягкий, гибкий элемент юридических положений, не давший до сих пор никаких точек опоры для юридического понимания, теперь облегчает, так сказать, понятие, как свой остов, фиксируется и превращается в твердое вещество. Теперь отдельные юридические положения фигурируют уже в вид отдельных черт и точек в образе института, создаваемая нашим представлением: они имеют основу свою в общем представлении и вместе с ним последнюю точку опоры находят в понятии или определении института.
В этой пластике права находит свое удовлетворение (и в этом особенное значение пластики права) та потребность, которой обыкновенно придают так мало значения и которая в жизни служит важнейшим мотивом всего правоведения, потребность, которую я называю юридически-эстетической. Выражение юридически-художественный вкус может показаться парадоксальным, но трудно подыскать какое-нибудь другое, более подходящее. Неверующие могут убедиться в его существовании и силе, пусть только осмотрятся кругом. Я не стану отсылать их к римской юриспруденции в которой он заметен уже в ее колыбельном состоянии; самые ранние проявления ее, эти резкие образы старого прошлого, представляют собой не что иное, как продукты этого художественного чутья. О более же позднем праве классического периода нечего и говорить. Напротив, я ограничусь только современной юриспруденцией. Римское право реципировано западными народами исключительно вследствие того, что оно удовлетворяло этому вкусу, да и в чем другом может заключаться та обаятельная сила, которую оно и до сих пор оказывает на всякого юриста? Речь здесь идет, конечно, больше, чем об одной формальной логике и последовательности: речь идет о творчестве целого мира из чистого духовного материала, о подражании природе в области мысли. Мир этот — истинная отчизна юриста, к которому влечет его невидимая сила; образование и совершенствование его были предметом самых ранних жизненных проявлений юриспруденции. В нем лежит причина, того энтузиазма, к которому способен юрист для своей науки и который, раз он охватил его, может достигнуть такой силы, что становится чистой загадкой для неюриста, для человека, мысль которого не поднимается выше бытия этого низшего и субстанциального мира, созданного из положительного материала, и не подозревает о существовании идеального, скрытого от нее художественного создания. И в самом деле, все это одушевление юриста не имело бы никакого смысла, если бы он осужден был на вечное блуждание в низших сферах юриспруденции и не мог опередить ее самой в ее художественном конструировании своего материала. Где нет любви, там нет и успеха; любовь же юриста-практики или теоретика безразлично — к своей области коренится только в художественном элементе, присущем праву; в возвышении материала, созданного постановлениями людей до степени идеальных форм и в одухотворении их; в чудесах этого высшего мира, о которых он может и не иметь ясного представления, чтобы быть увлеченным или, в порядке и гармонии, в простоте и красоте, господствующих здесь; в напластовании целыми массами мыслей и в яркости их форм; в той уверенности, с которой он странствует среди них; в неисчерпаемом богатстве, которое он открывает, всюду, куда только ни углубится. Если бы этот мир открылся непосвященному смертному, если бы он увидел его, чтобы убедиться в нем, то его охватило бы чувство глубочайшего удивления к юриспруденции вместо прежнего пренебрежительного мнения о научном достоинстве ее; для него стало бы ясным, что углубление в этот мир — не труд, а наслаждение, что он в состоянии наполнить всю душу и всю жизнь даже самого притязательного человека в сфере мысли.
Быть может, я идеализирую этот мир? Я согласен, что при создании этой картины мне служили все те специалисты, которых никогда ни в университете, ни позже не озаряло сознание того невидимого мира, — их мысль сыздавна витала только в низших областях. И однако же картину эту а рисовал и не с себя только, которому и само призвание дозволяет посвятить себя всецело исследованию этого мира. Дело обстояло бы плохо, если бы указанные наслаждения возможны были только при теоретическом изучении юриспруденции, и если бы только это последнее могло вызвать то расположение и ту любовь. Поэтому я смело ссылаюсь на мнения дельных практиков, заранее убежденный в том, что я высказал только то, что им самим приходилось очень часто испытывать.
Все сказанное до сих пор останется верным даже и в том случае, если предположить, что значение высшей юриспруденции или естественноисторического исследования состоит в том только, что оно придает существующему положительному материалу соответствующую юридическую конструкцию. Но дело в том, что к этой специфической деятельности нужно прибавить еще и другую, возможную только на высшей ступени, чисто продуктивную. Высшая юриспруденция не только формирует данный материал, но она и творит его, притом только она, потому, что только высшая юриспруденция может вполне уверенно (mit Sicherheit) и сознательно (mit Bewusstsein) создавать новый материал. Расширение по аналогии — вот единственная операция, которая может иметь и для низшей юриспруденции характер продуктивной деятельности, потому что такая операция отвлечена здесь по крайней мере от своего объекта, от воли законодателя. Но и эту операцию, с точки зрения низшей юриспруденции, нельзя ни верно понять, ни уверенно осуществлять. В самом деле, если нам известны только юридические положения, и мы имеем дело только с ними, то чем объяснить то, что известное юридическое положение, созданное законодателем исключительно для определенного отношения, потом распространяют и на другие? Ради потребности? Но законодатель не признал такой, как же мы можем признать ее? Ради одинаковости основания? Но что такое одинаковость основания? И куда только может завести применение такой точки зрения! Нет, держась этой точки зрения, можно еще сохранить правильное пользование аналогий, чему будут содействовать здоровый такт или инстинктивное предчувствие истинного ее значения; но эта точка зрения никогда не даст возможности понять сказанный прием. Последнее возможно только с высшей точки зрения, которая и дает ему очень простое определение. Оно гласит так, расширение по аналогии есть не что иное, как ответ на вопрос: составляет ли данное юридическое положение, исторически созданные для отдельного вида, родовое или видовое понятие? Юридическое положение dolus pro possessione возникло случайно в одном сенатском определении по поводу hereditatis petitio. Между тем нам известно, что римские юристы распространили его потом не только на всю совокупность in rem actiones, но так же и на все иски, направленные против владельцев, как таковых. На чем основывалось такое расширение? Hereditatis petitio — отдельный вид исков, направленных против владельцев как таковых, но оно, кроме моментов, характеризующих его как вид, имеет еще и другие, которые общи целому роду. Когда возникло правовое положение о hereditatis petitio, юристы должны были спросить себя, относится ли оно к одной или другой стороне hered. petitio, имеет ли оно свое основание в специфической натуре, как hered. pet., или в природе иска против владельца вообще.
Итак, распространение по аналогии вполне относится к высшей юриспруденции, потому что оно предполагает естественноисторическое понимание права, потому что оно требует прочного установления понятия о роде и виде, точного обособления того, что обще целому роду, и что присуще отдельному виду. Но польза от этой последней работы отнюдь не ограничивается распространением по аналогии. Если постигнуто родовое понятие и если оно развито надлежащим образом, то мы тем самым, следовательно, получили готовый правовой материал не только для всех существующих уже видов, но и для тех, которые имеют еще возникнуть. В этом то и находит свое основание то положение, что развитая юриспруденция никогда не может бояться абсолютного дефицита в юридических нормах. К каким бы необычайным, резко уклоняющимся образованиям ни привел прогрессирующий гражданский оборот — опасение, что он будто бы может принести нам нечто абсолютно новое, т. е. нечто такое, чего мы не были бы в состоянии подвести под одно из существующих понятий — это опасение настолько же безосновательно как и то, если бы мы стали верить, что теперь могут еще быть открыты звери, которые не найдут никакого места в зоологической систем современной науки. Юриспруденция работающая тысячелетия, открыла уже основные формы или основные типы юридического мира, а в них-то и заключается залог всего дальнейшего ее движения, как бы оно ни отклонялось от теперешнего; такую юриспруденцию история не может уже поставить в тупик.
Теперь я обращаюсь к собственно творческой деятельности высшей юриспруденции. Всякий лист источников римского права представляет возможность убедиться в ней. Сколько есть учений, которые представляют чистый продукт римской юриспруденции, при создании которых юриспруденция лишена была всякой точки опоры в законе, обречена была опираться исключительно на самое себя, т. е. на естественноисторический метод, раскрытие внутренней необходимости, на исследование природы дела! Откуда происходит, например, учение о спецификации, акцессии, о dies и бесчисленное множество других? Образцовым в этом отношении является учение о делимости и неделимости прав; за тонкость и искусство, с которыми разработано это учение, его можно назвать филиграном. Ни один закон не решал и даже не касался ни одного из тех вопросов, о которых мы здесь упомянули. Вся масса юридического материала, представленного источниками – не что иное, как продукция римской юриспруденции, созданная исключительно путем естественноисторического метода. Юриспруденция относилась к этим вопросам и решала их точно так же, как естествознание решало, например, вопрос об удельном весе. Она сначала разлагала каждый отдельный юридический организм, определяла влияние, производимое на него этим разложением, и наконец устанавливала свою теорию о возможности к влиянию деления юридических организмов. Юриспруденция выдерживает сравнение с естествознанием также и в том, что она не преследовала непосредственно практических целей или, по крайней мере, что то, что вызывало и руководило ее исследованиями, было не исключительно практическим интересом, но также и чисто научным, что ее исследователя побуждали идти все дальше и дальше желание открытий и удовольствие, испытываемое от них. А в жизни оказываются одинаково пригодными как открытия естественных наук, так и открытия юриспруденции, хотя и не сейчас же, не в первоначальной своей форме. Одни из открытых юридических положений пролежат, быть может, сотни лет без всякой пользы, прежде чем выпадет такой случай, к которому они могут быть применены, другие же, быть может, вовсе не будут иметь непосредственного практическая значения, но они послужат мостом к открытию следующих, будут или носить в себе их, или подтверждать, или дополнять. Да если бы даже в них нельзя было открыть совершенно никакой пользы, они все-таки будут существовать ради самих себя, они существуют, потому что не могут не существовать, и потому что юриспруденция не была бы юриспруденцией и не выполнила бы своего практического назначения, если бы она старалась отыскивать одно только непосредственно практическое. Одно из лучших наставлений, завещанных нам римской юриспруденцией, — то, по которому наука, чтобы быть практической, никогда не должна ограничиваться практическими.
Я, конечно, не отрицаю благотворного влияния практической потребности на развитие науки и очень хорошо знаю из своего собственного небольшого опыта, что нередко какой-нибудь юридический случай, вызвав в нас новый, не возбуждавшийся до сих пор вопрос, раскрывает нам новые стороны отношения и тем самым существенно благоприятствует развитию теории. Но, с другой стороны, я с особенной силой напираю и на то, что естественноисторическое исследование права дает науке возможность предупреждать своими ответами вопросы практики, избавляет ее от жалкого жребия подвигаться к новым открытиям только путем практики и, так сказать, плестись в ее хвост. К новым открытиям приводит нас не фантазия, измышляющая редкие и до сих пор не встречавшиеся случаи, не она ставит новые вопросы и дает для них новые юридические нормы, но движущая сила мысли, внутренняя диалектика юридического отношения. Последняя раскрывает пред нами самые отдаленные и скрытые отношения и стороны его, и если какая-нибудь практическая наука доставляет человеческому уму высокое наслаждение двигаться и выходить из мира мысли с богатыми сокровищами, опираясь исключительно на самое себя, — то это именно юриспруденция. Она — практическая наука, в которой спекулятивная способность приложима более, чем где бы то ни было, она — та наука, в которой диалектический метод, движущая сила понятия становится истиной. Только люди несведущие могут смеяться, если назвать юриспруденцию философией, — здесь под юриспруденцией я разумею не философию права, но практическую юриспруденцию, — догматику, на которую философы часто смотрят с презрением. Я не могу не сказать, что современная философия права, а также и прежнее естественное право не могут даже и сравниваться с догматикой по степени философской силы, проявлявшейся в них, и не указать основания, почему с развитием юриспруденции в наш век появилось вместе с тем и решительное отвращение к естественному праву, и почему также современной философии права оказано было такое ничтожное внимание. Основание это я нахожу не в том, что философия права и естественное право содержат в себе слишком много философского элемента, но в том, что в них слишком мало его, что они слишком мало вводили нас в духовный организм и слишком мало объясняли нам явления, здесь происходящие, и законы, здесь господствующие. Философия права занимает печальное положение именно потому, что наша философская потребность нашла полное свое удовлетворение в догматике римского права понимаемой в современном смысле. Под впечатлением этою философского духа, развитого в нас римским правом, и было сказано Лейбницем известное и очень употребительное изречение о римском праве ; благодаря действию этого духа, римское право и получило в средние века характер ratio scripta, второго откровения в вопросах права.

Страницы: 1 2 3

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.