Иеринг. Дух римского права

Нет, народ должен был предлагать нечто иное, чем простое свидетельство, и его деятельность состояла не в простом слушании, но требовала и собирания голосов, завещание одобрялось lex’ом, также как и близко родственная ему аррогация, относительно которой это ясно засвидетельствовано . Та точка зрения, что завещание есть lex, удержалась в некоторых местах еще и в позднейшем праве. К свидетелям завещания, как к народу при предложении закона, обращается «rogatio», деятельность завещателя обозначается словом «legare» , его распоряжения должны быть сделаны в повелительной форме и в своих материальных последствиях завещание имеет, как это можно будет доказать только во второй системе, несравненно большую силу, чем частная сделка, обнаруживает действие, которое кроме того присуще только законам и от народа исходящим мерам . С точки зрения древнейшего права мы можем с двух различных сторон прийти к заключению, что утверждение завещания решением народа представляет последовательность этого права. Во-первых, со стороны семейного принципа, как требуемая интересом рода мера обеспечения против произвола завещательных распоряжений — об этом будет речь в §14, — во-вторых со стороны рассматриваемого здесь субъективного принципа, как мера, требуемая собственным интересом завещателя. Именно при завещании, как нигде, представлялось особенно полезным поставить сделку под гарантию всего народа вместо гарантии простых частных свидетелей. Ибо завещание более, чем какая бы то ни было другая сделка, захватывало и, нарушало множество интересов не только отдельных частных лиц, но и целых родов, встречало следовательно несравненно более сильное сопротивление, чем какая бы то ни было другая сделка. Потом завещание является единственным в своем роде, так как может прийти в исполнение только после смерти распоряжающегося, так как в нем следовательно заключается бывшая воля теперь лишенного воли; воля изъявляет здесь притязание иметь принудительную силу за своим естественным пределом. Как ни мало удивляемся мы этому в настоящее время, как ни мало удивляло это позднее Римлян, тем не менее первоначально едва ли свобода завещания казалась естественной. Многие народы никогда не могли возвыситься до этой идеи, лучше сказать, навсегда оставались в существенном при беззавещательном наследовании: неужели правовое воззрение древнейших Римлян было столь ненормально развито, что им с самого начала казалось естественным то, чего другие народы были лишены навсегда? Нет, именно то воззрение, которым мы здесь занимаемся, именно то влияние физического момента в праве делает более, чем вероятным, что и Римляне первоначально смотрели на то, что субъективная воля простирается за пределы физического существования лица, как на нечто выходящее из порядка вещей, непомерное, не лежащее само по себе в субъективном праве. Но так как тем не менее, как мы это увидим в §14, именно упорная последовательность римского семейного принципа вызвала необходимость завещательных распоряжений, навязала Римлянам завещание, то всего проще было избежать споров о действительности только пред частными поручителями высказанной последней воли тем, что ее ставили под поручительство всего народа, т. е. просили lex для ее подтверждения. Как при каждом другом решении, происходила и здесь rogatio к народу, и так как последний подавал голос, то, само собой разумеется, мог точно также отказать в этом одобрении, как и дать его. Завещатель достигал вследствие пожалования этого одобрения такой надежности в последующем исполнении своей воли, какой ему никогда не могло бы доставить приведение еще стольких же свидетелей к сделке, которая сама по себе выходила из порядка вещей и юридически была сомнительна.
Место testamentum in comitiis calatis впоследствии занимает testamentum per aes et libram (т. е. форма mancipatio). Разве при этом уже отбросили в сторону первоначальную идею, что завещание нуждается в гарантии народа? Если пять свидетелей mancipatio, как повсюду принято, являются представителями пяти классов ценза римского народа, то завещание чрез mancipatio остается верным этой первоначальной идее, его сила покоится тогда на одобрении народа, данном его представителями. Понятно, что это значение пяти свидетелей, как представителей народа, получает высшую степень вероятности при существовании случая, в котором они видимым образом заступают место всего народа. Если мы последуем за той идеей, что эти свидетели представляют народ, далее, то придем к результату, что mancipatio есть средство лёгким способом даровать правовым сделкам характер общественной гарантии. Может быть раньше имели обыкновение, подобно тому как при завещаниях, обеспечивать за собой покровительство народа и при важнейших распоряжениях между живущими; но в чем бы здесь ни состояло дело, все-таки основанные чрез mancipatio права опираются на авторитет народа, мы можем назвать их «публично гарантированными» .
Если сказанное верно, то приведение testes во всех сделках, совершаемых чрез marncipatio, имеет следствием приведение к участию в них не только testes, но, выше приведенным способом, чрез них ж весь народ. Оскорбление, нарушение такого права, сопротивление самоуправству, на его основании предпринятому, имеющим право, есть поэтому нападение на римский народ, посягательство на признанный правовой порядок. Но разве во всех этих случаях право постоянно очевидно? Относительно должника, который в форме nexum обязался уплатить полученную или признанную полученной сумму, оно без сомнения; очевидно; он сам уже произнес себе приговор. Напротив при mancipatio право зависит не только от акта; но в тоже время и от собственности отдающего. Возможно, что последний украл вещь, и что мнимо имеющий право противостоит настоящему или равным образом мнимо имеющему право. Тогда приходит по пять свидетелей с обеих сторон, которые и свидетельствуют об акте mancipatio (superstites). Должно ли здесь дойти до самоуправства? Оно было бы чистым игралищем силы, более сильный победил бы. Тогда правительство вмешивается в борьбу и полагает ей конец (mittite ambo hominem); спор кулаков, manum conserere, кончается введением процесса (§12).
4. ФОРМЫ И ОБЛАСТЬ ЗАКОННОГО САМОУПРАВСТВА.
Торжественные формы самоуправства: manus injectio и pignoris capio. — Процессуальное оспаривание их законности (производство опровержения и доказательства). — Бесформенное самоуправство.
XIс) Самоуправство является в древнейшем праве в трояком виде: как самоуправство торжественное, связанное с соблюдением известной формы; как самоуправство бесформенное, при котором формы не требовалось, и как чисто мнимый акт, в котором оно сведено к одной только форме. Первый вид самоуправства, который, подобно третьему, вполне вымер в новейшем праве, будет главным предметом последующего исследования, причем мы ограничимся, не упоминая о менее важных актах, двумя главными его случаями: manus injectio и pignoris capio.
Внешняя сторона двух этих актов всем известна. Manus injectio состояла в завладении личностью должника, pignoris capio во взятии в залог его вещей; одна следовательно была актом взыскания, направленного на лице, другая — актом взыскания, направленного на вещи, на имущество. Обе были связаны с известными предположениями и формами, которые нас здесь далее не интересуют. Напротив того есть другой пункт, до сих пор еще не нашедший надлежащего внимания и именно потому вызывающий нас к более подробному исследованию.
При описании древнейшего процесса legis actio Gajus (IV, 12) сообщает, что было пять видов его («modi quibus lege agebatur») и в числе их называет legis actio per manus injectionem и per pignoris capionem. Если бы последние были лишь актами торжественного самоуправства, если бы они не могли приводить к процессуальному производству, то в моих глазах никак нельзя было бы избавить от упрека в грубой логической ошибке ту классификацию, которая ставит их на одну линию с прочими видами процесса. Ведь невозможно же было назвать видом процесса внесудебную конфискацию, исполнение произнесенного приговора чрез manus injectio новым процессом.
Наша наука, насколько мне известно, до сих пор еще ни разу не остановилась пред этим сомнением, во всяком случае не сделала попытки от него освободиться. В особенности legis actio per pignoris cap. понимается решительно повсюду, как внесудебный акт самоуправства, при котором дело никогда не доходило до процесса . Последующее изложение имеет целью доказать, что обе названные legis actiones в самом деле были действительными видами процесса. Конечно не безусловно, как три остальные, а только тогда, когда у заимодавца оспаривалось право приступить к самоуправству. В этом случае дело доходило до процесса, в котором заимодавец должен был доказать оспариваемое у него право, оправдать односторонне предпринятый акт. В противоположном случае процесса не требовалось.
Относительно manus injectio ясно свидетельствует нам об этом Gajus (IV, 21—25). Совершивши этот акт над должником, где бы он этого ни нашел, заимодавец должен был вести его перед суд — не для того, как это приняли, чтобы здесь претор присудил его ему во владение (addicere) — но потому, что окончательное решение о дальнейшем ходе дела могло последовать только пред судом. Если должник покорялся, то суду не было до него далее никакого дела. Заимодавец вел его к себе в дом и налагал на него оковы, не нуждаясь для этого в правительственном уполномочении. Да и к чему? он ведь сознался и знал, что его ожидало.
В противоположном случае однако, если он сопротивлялся manus injectio, я подразумеваю не фактическое, но правовое сопротивление, т. е. если он оспаривал существование ее предположений: существование, сумму долгал, соблюдение законных сроков, одним словом, ее законность, то в этом случае по праву ХII таблиц дело зависело от того, находил ли он кого-либо, кто бы вместо него захотел взять на себя этот процесс; он сам не допускался, как часть процесса; с его представителем, с vindex’ом, процесс тотчас начинался в суде. Но за то, что этот остановил взыскание заимодавца, он, в случае проигрыша процесса, подвергался такому же наказанию и должник, следовательно рядом с ним, из чего ясно, что в этом процессе он занимал роль ответчика. Если vindex’a не находилось, то сопротивление должника было недействительно; он точно также, как и в первом, случае, уводился заимодавцем. Суровость этого учреждения совсем не так велика как это может показаться с первого взгляда. Чье дело было право и кто мог убедить в этом своих друзей и родственников, тот не так-то легко оставался без vindex’a; считалось долгом чести поспешить в подобных случаях на помощь угнетенному родственнику (§14). Если в их среде никого не было достаточно сведущего в праве, чтобы вести процесс, то не трудно было найти годную личность, избавивши ее только от риска, следовательно вручив или обеспечив ей необходимую для расходов сумму. Только если подсудимый и сам не имел средств таким образом приобрести vindex’a, и друзей или родственников не мог склонить тем или другим способом принять в нем участие, только в таком случае ему был отрезан путь права. Но разве уже именно тем, что он никого не мог найти, кто встал бы на его сторону, даже между теми, которых обычай и честь обязывали стоять за него в правом деле, разве уже самим этим не был ему произнесен приговор? Это отношение было совершенно подобно тому, как если бы в германском процессе кто-либо не мог найти Consacramentalen. Оба института, и viudex и Consacramentalen, имели совершенно одинаковую цель, цель гарантии против вздорного ведения тяжб; они ставили спорящую сторону под контроль ее друзей и родственников. Позднейшие законы создали в римском процессе, для известных случаев облегчение, позволив подсудимому: manum sibi depellere, т. е. выступать своим собственным vindex’oм (manus injectio pura). Введение этого нового вида процесса и удержание того же имени было бы необъяснимо, если бы самое характеристичное первоначального; производства: наказание, постигавшее, проигравшего vindex’a, не было удержано; с правом vindex’a, на подсудимого перешла и его ответственность .
Из предыдущего ясно, что о legis actio per manus injectionem в смысле вида процесса можно было говорить только тогда, когда подсудимый с vindex’oм или без оного оспаривал законность manus injectio; только здесь действовал претор, только здесь доходило до судебного спора и до решения. Напротив того в противоположном случае ничего подобного не происходило, лучше сказать, manus injectio была тогда не более, как торжественный акт самоуправства. Разве рискованна догадка, что при употреблении вышеприведенного выражения пред глазами древних юристов носился только первый случай. В изложении Гая «vindicem dare, qui pro se causam agere solebat» является очевидно нормальным, является тем, что ближе всего примыкает к manus injectio,» «domum duci et vinciri» называет он только во втором ряду, а при manus injectio pura он не упоминает об этом вообще ни разу.
Необходимость такого различения между manus injectio, как видом процесса и как торжественным актом самоуправства не мало поддерживается тем, что выражения: manus injectio и manus injicere нередко употребляются как писателями юристами, так и не юристами исключительно в последнем смысле; особенно в применении к рабам , по поводу vindicatio in servitutem и при осуществлении прочих прав — случаи применения, при которых с полным правом оспаривали существование legis actio (в смысле процессуального производства) . Для нашей настоящей цели эти случаи применения имеют во всяком случае интерес свидетельства, что область manus injectio, как законно дозволенного акта самоуправства, не совпадает с той сферой, в которой она появляется у Гая, а именно в применении к взысканию долгов .
В этом последнем направлении неоспоримый долг существовал по древнейшему праву в трех случаях, а именно на основании per aes et libram основанного требования (Nexum ), к чему относился также отказ [legatum] в завещании; другой мнимый случай см. ниже, потом на основании confessio in jure и наконец на основании приговора.
По теперешнему пониманию случай судебного присуждения должно было бы поставить наперед других, так как этому пониманию судебный приговор есть нормальное предположение взыскания, остальные же случаи manus injectio кажутся ему только такими, на которые перенесена сила судебного приговора. Для нашего теперешнего времени и для времени классических римских юристов это понимание совершенно верно, последние прямо называют клятву и признание заменою судебного приговора. Но я считаю положительно ложным переносить такое понимание в древнейшее римское право ; отношение между судебным приговором и признанием и т. д. было здесь прямо противоположное. Судебный приговор основывал свою силу только на том, что подсудимый наперед признавал его обязательным. Вместо того, чтобы следуя тому взгляду, стороне вести свое право на manus injectio посредственно или непосредственно от суда, наоборот последний принимал, как мы это увидим позже, всё свое уполпомочение на власть из руки партий.
Подлежит спору, не достигала ли manus injectio применения еще и в других случаях. Так прежде всего в случае присяги . Если бы понимание позднейших римских юристов, которые ставили присягу наравне с приговором , могло быть руководящим, то на вопрос надо было бы отвечать утвердительно; для in jure учиненной присяги слова «aeris confessi» давали даже законную точку опоры, ибо кто обещался заплатить под условием, что противник даст клятву, после исполнения условия должен был считаться, как confessus. Что посредством судебного признания можно было не только признать существующей долг, но и основать и несуществующий, в том не может быть и сомнения .
Другой сомнительный случай, который хотели приклеить сюда же , есть случай actio auctoritatis. Кто продал и манципировал res mancipi, ручался за двойную продажную цену в случае отнятия ее по суду. Обстоятельство, что этот иск с самого начала был направлен на двойное , а не возвышался до этой суммы вследствие отпирательства, точно также как и то, что он был обусловлен действительной уплатой продажной цены, что и требовалось доказать, исключает в моих глазах мысль о manus injectio. Если бы последняя достигала здесь применения, то эта двойная сумма должна была бы еще раз удвоиться, что также мало вероятно, как и засвидетельствовано. Вернее можно привести двойное денежное изыскание в связь с идеей furtum nec manifestum; продавец делал попытку лишить покупателя продажной цены.
В XII таблицах допускалась manus injectio и против того, кто отказывался повиноваться объявленной ему in jus vocatio. Было ли это manus injectio в приведенном нами выше смысле?
При этом предположении подсудимый считался бы сознавшимся, или осужденным и мог бы начать процесс только посредством, vindex’a вышеприведенным способом. Или manus injectio означала здесь только применение физической силы . За первое предположение говорит потребность угрозы наказанием такому сопротивлению ; если последнее было безнаказанно, то подсудимый мог постоянно пытаться избегнуть in jus vocatio и тем препятствовать вчинению процесса. И разве делали ему какую-нибудь не справедливость, видя безмолвное согласие в его отказе допустить дело до судебных прений? Противники этого взгляда могут, противопоставить ему только недостаток ясного свидетельства. Для вопроса о распространении самоуправства в древнейшем праве эта разница не имеет впрочем никакого интереса довольно того, что истец и в этом случае был уполномочен к применению силы.
Обратимся теперь к pignoris capio, по которой носит имя пятая legis actio в изложении древнего процесса у Гая, Для известных требований отчасти религиозного, отчасти военного, отчасти политического характера имеющей право мог брать залог односторонне, без содействия правительства и даже в отсутствие противника (Gaj.IV, 27, 28) — вид самоуправства, который перенесли с собой из первобытного времени подобно римскому и многие другие права .Как выше замечено, эту legis actio понимают решительно повсюду, как чистый акт самоуправства, при котором дело никогда не доходило до судебного производства. Полагают, что имеющий право продавал залог, если его не выкупали; относительно выкупа существовали однако, определенные правила.
Несомненно, что взятие в залог могло принять этот ход; к чему процесс, если залогодатель признавал право противника? Но если этого не было, как же тогда? Господствующее мнение совсем, кажется, и не подумало об этой возможности, да и Гай не упоминает о ней. И все-таки ясно, что древнее право должно было принять и ее в уважение, ибо иначе каждый, мог бы брать залог на удачу и залогодатель должен был бы терпеть. Legis actio per pignoris capionem без гарантии ее законности, т. е. без производства, имеющего предметом поверку ее законности, была бы льготной грамотой на предпринятие произвольных конфискаций, на грабеж и разбой. Короче, то, что нам ясно засвидетельствовано для взыскания, направленного на лице, должно было иметь силу и для направленного на вещи; как к акту manus injectio, так и к акту pignoris capio должно примыкать в случае нужды производство имеющее целью поверку их законности. Трудно считать рискованной догадку, что это производство, так же, как вчиненное о manus injectio называлось legis actio per manus injectionem, по имени акта, который давал к нему повод, было названо legis actio per pignoris capionem.
Можно было бы теперь представить себе это таким образом, что залогодатель занимал бы при этом роль истца, нечто в роде act. negatoria. Однако, как я думаю, можно сделать более, чем вероятным, что на деле было как раз противное. К требованиям, которые во времена процесса legis actiones имели привилегию pignoris capio, принадлежали и требования сборщиков податей об уплате пошлин (Gaj. IV, 28). Эта привилегия была оставлена за ними и после введения формулярного процесса , и до нас дошла заметка (Gaj. IV, 32) о процессуальном виде, который она здесь имела. Сборщик податей просил на залогодателя о выкупе залога по цене, издавна для этого принятой, следовательно очевидно о большем, чем о простом размере пошлины. Если теперь Гай обозначает этот иск как actio fictitia, которая была образована по образцу legis actio per pignoris capionem , то эта фикция может иметь двойной смысл, или сборщик имеет право иска, даже когда он не брал залога, как будто бы он это сделал, — или же он имеет право иска, только когда он взял залог, как будто он это сделал по древнему праву. Не исключая первого предположения, я думаю все-таки осмелиться защищать и второе ссылкою на цитату из Цицерона в примечании 65. Если Цицерон соблюдал здесь известное юридическое словоупотребление, но которому petitor означает истца, possessor ответчика, то словами: quum in his omnibus publicanus petitor ac pignerator, non ereptor neque possessor soleat esse приписал он и взявшему залог сборщику податей роль истца .
Этот то иск, засвидетельствованный для формулярного процесса, я и переношу как legis actio per pignoris capionem в процесс legis actiones. Но к чему, могут спросить, такой иск? Разив, чтобы принудить противника к выкупу, а именно предположив, что заимодавцу не было предоставлено по своей воле продавать залог? Это предположение с точки зрения древнейшего права вовсе не представляет невероятности, ибо известно, что даже залог, данный по договору, незаключал в себе первоначально права продажи; во сколько же раз менее, можно бы заключить, захваченный одной стороной. Но в чем бы ни состояло здесь дело — во всяком случае иск представлял ответчику выше (стр. 137) отыскивавшуюся правовую форму оспаривания законности взятия в залог. Истец, требовавший от него выкупа, должен был по всеобщим основным положениям доказать пpeдпoлoжeние своего притязания, следовательно как существование и привилегированный характер, так и сумму, своего требования, следовательно иск именно этим превращался в производство опровержения и доказательства по отношению к предпринятой pignoris capio. Но ясно, что это средство было достаточно только в том случае, когда не только от истца, но также и от ответчика зависело, должно ли было дело доходить до иска? Необходима только ссылка на соответствующий вид legis actio per manus injectionem, чтобы оправдать это предположение обязательности иска от упрека в принужденности и неестественности. Если manus injectio наталкивалась на противоречие, то оправдать ее должен был заимодавец и именно как истец (стр. 133). В обоих случаях, можно сказать, тот, кто предпринимал самоуправство, этим самым в тоже время назначал себя на всякий случай истцом для производства доказательства.
Если я здесь угадал истину, то этим удовлетворительно разрешены два вопроса, ответить на которые до сих пор не сделано даже попытки. Во-первых: каким образом legis actio per pignoris capionem дошло до появления между видами процесса? Во-вторых: какой правовой путь открывался залогодателю для защиты от незаконного взятия в залог? В тоже время обе legis actiones для цели частного взыскания достигают этим неожиданного сходства между собой и резкой противоположности с тремя остальными. А именно обе подпадают под точку зрения возбуждённого протестом противника производства оправдания акта торжественного самоуправства; в обеих заимодавец должен принимать роль истца. Только тем и различаются они, что при manus injectio, где протест противника может тотчас сделаться гласным, и само производство тотчас же должно начаться в суде, между тем как при pignoris capio, которая происходила и в отсутствие залогодателя, оно было возможно только впоследствии. Приминала ли к обеим древнейшая юриспруденция имя legis actio и в том случае, когда они не везде приводили к процессуальному производству, пусть останется нерешенным; во всяком случае они заключали в себе в момент их предприняли возможность такового — первый основный акт — и могли поэтому всегда называться по отношению к этому legis actiones, т. е. предварительными формами процесса.
Если бы понятие самоуправства находило применение к государственным властям и их актам, то должно было бы прибавить к двум до сих пор изложенным случаям частного взыскания и еще взыскание притязаний государства, которое обыкновенно происходило путем административным без вступления на путь права . Однако в виде исключения и при них был открыт правовой путь противнику, а именно в том случае, когда притязание к нему было не публичного, но частноправового характера, т. е. имело основание не в подчиненном отношении гражданина к государственной власти, а в договоре, заключенном с ним последней. Здесь, где государство находилось в отношении частного заимодавца к своему должнику, оно по справедливости не имело права лишать его возможности судебного разбора. Форма, в которой она ему предлагалась, была совершенно особенная. А именно государственная власть не выступала сама истицей; потому ли, что она считала непристойным пускаться в процесс с частной личностью и подвергать себя опасности проигрыша, потому ли, что считала вредным для беспристрастия судьи и интереса защиты превосходство, которое она имела перед ответчиком, пусть останется нерешенным; она продавала или, лучше сказать, уступала свое притязание и противопоставляла таким образом частному лицу частное лицо, которое и преследовало притязание путем обыкновенного производства. Этим то и различаются государственные должники «praedes» от частных должников; «praedes vendere» значило передавать другому не их самих, но требования на них .
Кроме двух до сих пор изложенных актов торжественного, самоуправства древнейшее производство процесса представляет еще другой случай, в котором самоуправство равным образом достигает проявления, но только как простой мнимый акт. Это известная, на стр. 130 уже затронутая борьба, которой открывается процесс виндикации. Служащее для означения ее имя vindicatio, как и встречающаяся при этом vindicta — то неизбежное, здесь в посох превращенное копье показывают, что при этом дело идет о vis (vis civilis, festucaria у GelliusXX 10) ; акт называется также manum conserere = схватываться руками. Хотели найти в этом принятии в процесс силы выражение идеи, что сила должна уступать праву. Но можно было бы сказать с гораздо большим правом: сила кажется Римлянам чем то столь естественным и столь мало несправедливым, что они не могут обойтись без нее даже в процессе. Эта мнимая борьба представляет не столько осуждение самоуправства, сколько наоборот доказательство того, как глубоко, вкоренилось оно в народное представление, представляет воспоминание из первобытного времени, которое принесли с собой в процесс, так как еще не вполне оторвались от его идей. Когда последнее совершилось, этот акт был оставлен; уже не было понимания его первоначального значения.
Описавши формы, в которых проявлялось самоуправство как торжественный акт в древнейшем процессе, теперь было бы как раз время проследить за ним во всей области древнейшего права и формулярного процесса, и этим способом приобрести воззрение на роль, которую оно еще играло и в это позднейшее время; это было бы важно не столько потому, что последняя имеет для нас непосредственный интерес, сколько потому, что она уполномочивает нас на заключения о древнейшем времени. Я однако не считаю нужным проходить этот окольный путь, который на долгое время совершенно отвел бы нас от древнейшего права, и лучше ограничусь обращением внимания на некоторые, особенно характеристические места. Я причисляю к ним:
1. Участие, которое предоставляет деятельности истца для цели осуществления его права еще и позднейший формулярный процесс. Древняя мысль, что ясное, бесспорное право заключает в себе уполномочение на осуществление путем частного взыскания, что следовательно дело победителя, а не государственной власти, осуществлять приговоры, короче, идея закончено частного взыскания в противоположность нашему теперешнему судебному взысканию — эта идея образует фундамент названной системы процесса. Претор не приводит в исполнение своего приговора сам своими ликторами, но он уполномочивает истца самому принять нужные меры, так завладеть личностью должника, дитяти, раба (duci jubere), вступить во владение его имуществом (bona possideri jubere; immissio in bona), отнять у него присужденную вещь (напр. при interd. utrubi). Уполномочение обыкновенно производится тем, что противнику запрещается применение сопротивления этому акту самоуправства — запретительным (interd. prahibitoria) интердиктом (vim fieri veto, quominus etc.), действие которого было обеспечено угрозою наказания. Что в крайнем случае государственная власть предлагала руку помощи, в этом нечего и сомневаться . Но с самого начала этого не делалось; истец должен бsл сам приняться за дело — в Риме он не мог ограничиться простым постановлением требований, он должен был действовать. Ведь его же дело было и доставить ответчика пред суд.
2. Построение учения о владении. Что это самоуправство, а не самозащита, когда прежний владетель вещи, который ее на время вверил другому, напр. дал на прокат, отдал в наем, ссудил, присваивает ее снова силою, в этом может сомневаться только тот, кто считает оборот, которым римские юристы дали отношению обратный вид, за единственно возможный его вид. Новейшие права могут его убедить в противном. По-моему убеждению та юридическая форма отношения, по которой попытка получения обратно фактически потерянного владения подводится под точку зрения утверждения юридически еще существующего, следовательно под точку зрения самозащиты, есть лишь выдуманная в интересе старинных идей о самоуправстве форма. Другой случай применения самоуправства предоставляет отношение possessor’а justus к injustus. Право, объявляя последнего беззащитным относительно первого, именно этим уполномочивает этого выступить против него с насилием, только невооруженной рукой (исключение exc. vitiosae possessionis при interd. de vi armata).

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.