Иеринг. Дух римского права

Если мы последуем ясному указанию, которое дают нам оба эти случая, то выйдем на в высшей степени плодоносную дорогу для познания права. Дух древнейшего права есть дух мести, удовлетворения за каждую случившуюся несправедливость. Не только за умышленную или Ширнем совершенную, но и за неумышленную, или невед^ием совершенную несправедливость. Суровое чувство права видит в каждом оспаривании или задержке права личное оскорбление, преступление, и требует соответственно этому не только простого признания или восстановления права, но кроме того личного удовлетворения, наказания противника. Кара следует в древнейшем праве за всеми нарушениями права, все равно объективны ли они только, т. е. таковы, что при них на противника не падает субъективно никакого, упрека и вполне отсутствует сознание и намерение нарушить чужое право, как напр. при добросовестном обладателе чужой вещи, который проигрывает процесс виндикации, или же они в тоже время заключают в себе субъективную несправедливость. Наказывается должник, который не может заплатить, наказывается vindex, который при legis actio per manus injectionem оспаривает притязание вместо должника, наказывается лишением sacramentum проигравший сакраментальный процесс и даже в формулярном процессе еще продолжается во многих учреждениях (напр. sponsio poenalis и др.) наказание за простой проигрыш процесса. Fur nec manifestus, который умышленно делает покушение на чужую собственность, постигается наказанием двойного штрафа, оно же постигает и владельца, проигравшего виндикационный процесс и присвоившего себе в продолжении времени плоды вещи, как будто бы он их украл, оно же постигнет продавца вещи, отнятой по суду у покупателя, как будто бы он хотел лишить истца покупной цены воровским образом.
Неоспоримо, что наказание во всех этих случаях отправляет в тоже время функцию вознаграждения убытков (II, 117 [110]), однако точно также несомненно, что оно в тоже время имеет назначение наказания. Обе цели также мало отделены друг от друга, как и различные виды несправедливости и месть и самоуправство, и именно эта безразличность характеризирует ступень развития древнейшего права. Это есть та первоначальная односторонность чувства права, которая одинаковым образом повторяется у индивидуумов и у народов, при которой чувство права совпадает, еще с чувством собственного права, и нарушение права чувствуется только по его действию, а не оценивается по его причине. Наносится ли удар с намерением, или по ошибке, или без всякой вины, какое до этого дело им пораженному? Он ощущает боль, и боль побуждает его к мести. Только когда эта ступень чувства права, заключенного в ощущении боли, преодолена, получает оно верную меру для оценки несправедливости. Эта мера есть понятие виновности. По той же мере, в какой право дает, в отдельных правовых отношениях моменту вины подобающее ему значение, определяется и степень его культуры. Кто в этом отношении захочет проследить историю права, найдет, что его успех состоит по существу в беспрестанно совершенствующемся и утончающемся применении. Ибо высшая цель правосудия есть верно взвесить в одной чаше заслугу, в другой вину, восстановить равновесие между заслугой и виной с одной стороны и наградой и наказанием с другой .
Если мы измерим этой мерой древнейшее право, то низка будет та ступень, которую мы должны ему указать. Противоположность различных видов несправедливости, или, что тоже: момент вины еще не приобрел значения. Мера, которой древнее право мерит несправедливость, есть только мера обиды и вызванного ею раздражения лица, имеющего право. Лишь впоследствии открытый вор отделывается денежным взысканием двойного, пойманный на деле теряет свободу; если он защищается или ворует ночью, то его можно убить. Почему это различие в вине, в остальном везде одинаково? Один встречает вспыльчивость, всю буйность первого раздражения, другому благоприятствует успокаивающее влияние времени и радость собственника снова найти вещь, в которой он уже более или менее отчаивался. Из этого же источника проистекает и вопиющая несправедливость в наказании несостоятельного должника и fur nec manifestus. Она происходит оттого, что собственник лишается у первого своего, между тем как у второго получает свое назад с прибылью. Короче, древнему праву диктовал его определения исключительно голос обиженного, его справедливость была справедливостью с односторонней точки зрения оскорбленного в своем праве.
Теперь будет понятно, что вышеприведенное, заимствованное у нашей теперешней науки, различие между самоуправством и местью оказывается не вполне подходящим к древнейшему праву. Где понятие чисто объективной несправедливости («простодушной», говоря языком Гегеля) и субъективной практически еще не отделены друг от друга и совершение несправедливости всегда связано с наказанием, там нельзя ожидать и строгого различия между самоуправством, местью и да самозащитой. Все трое подпадают вместе под общее понятие насильственной реакции против нанесенной несправедливости, под понятие, vindicta; больше или меньше эта реакция, ограничивается ли она простым отражением или обратным получением отнятого, или переступает эти границы и стремится к дальнейшему, не принимается при этом в расчет. С той же всеобщностью и неопределенностью, с какой древнее право употребляет выражение «injuria», соответственно употребляет оно и выражение «vindicta» ; латинский язык — и это в высшей степени характеристично — даже в позднейшее время не имеет особых выражений для различных целей и направлений «vis» и «vindicta», так что юристы должны описывать понятия перифразами.
После того, как мы предпослали это, вышеприведенный распорядок, в котором мы в интересе изложения отделили друг от друга оба названные направления vindicta, как мести и как самоуправства, будет обеспечен от опасности возбуждать ложные представления.
2. МЕСТЬ И ВО3НИКНОВЕНИЕ ЧАСТНОЙ ПЕНИ.
XIа. Месть есть тот вид самоуправства в обширном смысле, который исторически вымирает всего раньше. Самоуправство в тесном смысле заключает в себе самом свою меру и предел, оно имеет целью простое осуществление права и, установленное по своим предположениям и формам, оно еще долго может, как это показывает нам история древнеримского и других прав, совмещаться с существованием устроенной судебной расправы. Но месть безмерна; ее мера есть случайная и произвольная мера субъективной раздраженности оскорбленного и она, вместо того, чтобы сломить силу неправды, только увеличивает ее, прибавляя новую к уже совершенной. Понятно, что она прежде всего подчиняется закону порядка.
Потому в древнеримском праве сохранились только ее отдельные следы, между тем как система самоуправства еще в историческое время находится в полном цвете. Эти следы видны в следующем .
Супругу, который поймает нарушителя супружеской верности на самом факте преступления и в справедливом гневе убьет его, еще позднейшее право обеспечивает безнаказанность. Относительно вора позволяют XII таблиц тоже самое, если он крадет в ночное время, днем же, если он защищается; во всяком случае пойманный вор (fur manifestus) чрез addictio со стороны правительства попадает во власть обокраденного . При некоторых телесных повреждениях (membrum ruptum) закон постановляет наказание возмездия! (talio).
Во всех этих трех случаях неправота преступника была ясна и потому закон только налагал печать законности на то, что имел обыкновение делать оскорбленный под влиянием вынесенной обиды или тотчас при деле, или впоследствии . Обычай, как кажется, особенно благоприятствовал той форме мести, что оскорбленный завладевал личностью своего противника и выпускал, его не ранее, чем тот выкупался. Я вывожу это из того, что позднейшее право ясно признавало право на это во многих случаях, напр. в вышеупомянутом случае furtum manifestum, далее относительно несостоятельного должника и при всех преступлениях, совершенных рабами или детьми, находящимися под отеческой властью. Если господин или отец не предпочитал вознаградить причинённый этими лицами ущерб, то он их должен был noxae dare, т. е. передать потерпевшему, чтобы последний сам мог добыть себе от них удовлетворение или их услугами вознаградить свой убыток. Высказана догадка , и я с ней соглашаюсь, что «noxales actiones первоначально содержали абсолютное требование выдачи наносящих ущерб лиц для совершения частной мести». Также и в международно-правовых сношениях мы находим признанным тоже право на выдачу. Римлянин, провинившийся по понятиям международного права перед чужим народом, предавался мести последнего, так напр. тот, кто нападал на его посла, так полководец, заключивший с врагом sponsio, которая была отвергнута римским народом или сенатом . «Deditio» происходила, «ut populus religione solvatur», чтобы народ сложил вину с самого себя, и в тех же выражениях, которые встречаются и при частноправовой noxae deditio (quandoque… noxam nocuerunt… ob eam rem hosce homines vobis dedo) . Первый случай представляет нам международно-правовое obligatio ex delicto, второй — obligatio ex contractu (из sponsio), неисполнение которых и в частноправовых сношениях влекло за собой взыскание долга и следующее за ним рабство должника. Приведенное при выдаче основание: ut populus religione solvatur и само существо дела ведут нас к принятию и для частных сношений того же основного положения, именно, что старающийся избавить преступника или должника от законного самоуправства потерпевшего или заимодавца делается причастным его неправоте, налагает на себя равный долг . Последствие этого основного положения вижу я еще в обязательстве, которое vindex должен был брать на себя в римском процессе. Кто выступает vindex’ом libertatis, т. е. хочет другого, который по его показанию незаконным образом держится в рабстве, освободить из него иском против владельца, тот должен внести залог (sacramentum), а кто хочет одинаковым образом принять участие в привлеченном к взысканию долга должнике, вступает этим в его обязательство, так что в случае проигрыша должен заплатить в наказание за то, что оспаривал законность самоуправства заимодавца, сумму долга , не освобождая этим самого должника от его обязательства. Если еще в системе развитой судебной расправы vindex подвергался такому наказанию за недоказанный протест против законного самоуправства, то во времена самоуправства Тем скорее имело силу положение, что, каждый, препятствовавшей мести оскорбленного против виновного, делался соучастником в его вине. Если кто-либо за государственное преступление изгонялся в изгнание, то всем было прямо запрещено ему помогать; кто это делал, разделял с ним его вину; — точно также тот, кто старался избавить частного должника или преступника от заслуженной им участи.
Итак, месть оскорбленного имела свободный ход; но нет возможности определить, могла ли она доходить до крайностей при каждом маловажном преступление или, по различию случаев, ей были указаны обычаем более или менее тесные или широкие рамки. При телесных повреждениях XII таблиц дозволяют возмездие (talio), должника и вора, постигает лишение свободы, первый в случае конкурса может быть даже изрублен в куски своим заимодавцем . Но вместо действительного совершения мести мог встречаться точно также часто ее выкуп; частная пеня (poena) позднейшего времени есть ничто иное, как определение величины этого выкупа . Где имущество так высоко ценится народом, что оскорбление его влечет за собой для вора потерю свободы, а для банкрота потерю жизни, где сказал бы я, исходя от денег можно достигнуть самого тяжелого наказания, там и наоборот можно снова перейти от заслуженного наказания к деньгам. За значительную сумму примирения оскорбленный охотно отступал от совершения возмездия и его чувство мести удовлетворялось не меньше, когда его противник должен был уступить ему самое лучшее, что имел, чем если бы он нанес ему несколько тяжелых ран. В наше теперешнее время, как бы оно ни было алчно к барышу и деньгам, все-таки имущество и личность находятся в несравненно мене тесном отношении, чем в каком они обыкновенно бывают на низших ступенях культуры . Цена, которой индивидуум и целое время привыкли оценять имущество, определяется опытом по трудности приобретения. Что приобретается в поте лица или с риском жизни, то кажется личности частью ее самой; кто оскорбит это, платится, если он не может за это заплатить, своим телом. С точки зрения этого образа понимания так же мало удивительного в том, что удовлетворение за имущественноправовое оскорбление обращается на лице, как и в том, что удовлетворение за личное оскорбление обращается на имущество противника. На место денег члены тела (in partes secare), на место членов тела деньги!
Кто не мог внести денег или выкупа сам, тому оставалась еще надежда на помощь родственников и друзей, и эта надежда, если только легкомыслии он не сделал себя недостойным этой помощи, редко обманывала, по крайней мере она принималась в расчет самим законом при обращении с несостоятельными должниками; на этом основывалось особенное учреждение древнейшего процесса. XII таблиц предписывали, чтобы должник, уже посаженный своим заимодавцем в тюрьму, три базарные дня публично выставлялся, чтобы попытаться, не выкупит ли его кто-либо, а история четвертого столетия может сообщить о М. Манлие, что он до четырех сот должников спас таким образом из рук их заимодавцев . Если потерпевший требовал не слишком многого, то отец охотнее платил, чем решался на noxae deditio своих детей, а где преступник сам владел имуществом, он охотнее жертвовал частью его, чем отдавал себя на произвол мести противника. Если не хватало его средств, и если он не сделал себя недостойным помощи своих родственников, то последние могли ему ссудить недостающее. Если тот, против кого он провинился, уж более не жил, то родственники становились мстителями на его место ; мы оставляем нерешенным, имели ли и они право позволить выкупить у себя месть, которой обязаны были пред покойником; и обеспечивало ли это преступника от vindicta publica, о которой мы будем говорить впоследствии.
Размер суммы примирения определялся конечно по различию случаев весьма различно. Имущественные обстоятельства обеих партий, их положение и их предыдущие отношения друг к другу, размер страсти мщения с одной стороны, упорства с другой, заступничество родственных личностей и т. д. производили здесь определяющее влияние. Конечно, во власти потерпевшего было сделать свои требования безграничными, подобно тому, как это может сделать в римском процессе тот, кто должен определить litis aestimatio посредством juramentum in litem, однако его собственный, интерес побуждал его не делать выкупа невозможным для своего противника . Также и общественное мнение и обычай были здесь наверно не без влияния. Если последний, как нужно полагать, ввел в употребление хотя некоторые, более общие точки опоры для определения суммы примирения, напр. по различию преступлений пеню в четыре или в два раза большую убытка или определенное число волов, овец и т. д., то единичная личность, чтобы не восстановить против себя общественного мнения, могла и не осмелиться при своих требованиях слишком далеко отдаляться от этих точек опоры. Мы должны здесь представить себе торг, при котором с одной стороны запрашивают слишком много, а с другой сбавляют до тех пор, пока наконец не сторгуются . Выражением для этого было: расеrе , pacisci, depecisci, а для самого соглашения в цене pactum. Первоначальное значение слова «pactum» есть следовательно значение не вообще договора, по pax’a, мира, именно полюбовного окончания вражды; «мировая» (Vertrag) полагает конец «немиролюбию». (Unvertraglichkeit) .
Итак, совершение частной мести могло обыкновенно оканчиваться к обоюдной выгоде ее выкупом, а для определения суммы примирения в отдельном случае было достаточное количество прежних подобных случаев, которые служили для партий точками опоры. При многих преступлениях мы находим, что вначале это соглашение вполне предоставлено париям, впоследствии же правительство берет это дело в свои руки и вместо признания возмездия, если напр. до него должно было дойти дело, так как одна партия требовала слишком много, другая предлагала слишком мало, сам судья назначал сумму примирения. Вот римская частная пеня. Точку опоры для ее определение судья, как только что замечено, находил в обычае и ближайшим шагом для усовершенствования этого производства было раз навсегда составить на основании этих точек опоры тариф определенных сумм примирения, как это повторяется в столь многих правах. Для некоторых преступлений мы находим уже в ХII таблицах твердо определенные суммы, напр. для обид и для некоторых случаев воровства, для других жe напротив они появляются только в последствии, в преторском эдикте, напр. для furtum manifestum. Наконец при некоторых преступленных можно было по основательным причинам отступать от такого законодательного определения сумм примирения, а именно чтобы дать судье возможность по различию частных случаев назначать то высшую, то низшую сумму. Этот образ назначения предпочитали кажется при membrum ruptum, в позднейшее время приняли его также и для обид, ибо для них, система «определенных цен» не оказалась благонадежной.
Итак, во время XII таблиц эта система частных пень еще только образовывалась. Относительно некоторых преступлений еще ясно признается прежнее право потерпевшего на месть, хотя может, быть в своем совершении и обусловленное позволением власти (возмездие при membrum ruptum, передача во власть при furtum manifestum), для других определенная денежная пеня уже заступила место мести. Хотя относительно этих последних случаев нам не засвидетельствовано ясно, что прежде здесь имела силу частная месть, однако при furtum manifestum и membrum ruptum мы можем еще распознать действительный ход дела и он дает нам важное указание для всей системы частных пень вообще. А именно, хотя относительно их и просвечивает в XII таблицах ожидание, что всегда будет кончаться pacisci , однако, как последнее средство, они все-таки допускают еще существование возмездия и отдачи во власть. Напротив в позднейшей практике нет более и речи о применении этого крайнего средства ; даже против воли партии судья назначает сумму примирения. Это делалось, как сообщает Геллий , таким образом, что судья назначает возмездие, а если ответчик, qui depecisci noluerat, judici talionem imperanti non parebat, aestimata lite judex hominem pecuniae damnabat. Хотя этот способ, что судья сначала присуждал действительный предмет жалобы и потом оценивал его, и чужд позднейшему праву, однако мы знаем из других свидетельств, что первоначально он был употребителен .
Итак, по предыдущему, частные пени римского права являются определенными законом или обычаем ценами, за которые первоначально существовавшая частная месть, могла и должна была выкупаться. С этой точки зрения объясняется, почему иски позднейшего права о деликте, как напр. actio legis Aquiliae о порче или уничтожении вещей, даже насколько они имеют предметом чисто вознаграждение убытков, не могут быть обращаемы на наследников преступника. Для нас странно, что совершение вознаграждения убытков понимается как наказание, и наше теперешнее право в этом отношении удалилось от римского . Эта странность объясняется однако совершенно удовлетворительно изложенным до сих пор взглядом. Порча чужих, вещей есть преступление, вызывающее частную месть собственника. Но со смертью преступника месть прекращается, ибо его наследник хотя и принимает его имущество и с ним его долги, однако не принимает его имущества и сним его долги, однако не принимает его неприязней и распрей. Так как денежное наказание платится, чтобы избавиться от неприязни, то только преступник, а никак не наследник его, имеет причину внести эту сумму. Естественным следствием преступления является не притязание на вознаграждение убытков, но частная месть, последняя же выступает из пределов простого вознаграждения за убытки потому что рядом с вещью в то же время оскорблена и личность собственника, и если последний заставляет платить себе poena или сумму примирения, то она имеет назначение быть заменою мести, доставить страсти мести ее удовлетворение . По причине этого личного направления преступления вещественное направление в римском праве совсем не достигло особенного признания .
3. СВИДЕТЕЛИ.
Интерес свидетелей в исходе самоуправства. — Гипотеза о первоначальном назначении свидетелей (testis = помощник). — testamentum in comitiis calatis.
XIb. Столь решительного для исхода самоуправства предположения — предположения несомненности притязания — для всех притязаний, которые основываются правовыми действиями, можно было достигнуть просто тем, что к последнему привлекали достаточное число, свидетелей. Обрядовой формой для этого была форма mancipatio, как называлось действие, когда оно имело предметом гарантирование собственности или других абсолютных прав, или пехит, когда оно имело предметом установление строгих, долговых требований — вексельных требований древнейшего права. Там действие было облечено в форму мнимой продажи , здесь в форму мнимой ссуды. А именно в обоих случаях происходил мнимый счет в первобытной форме взвешивания libripens’ом; в обоих случаях должны были присутствовать пять свидетелей. Дошедшая до нас форма этого действия есть явно позднейшая, так как libripens указывает на то время, когда металл уже сделался всеобщим средством мены , и так как в высшей степени вероятно, что пять свидетелей этого акта явились впервые вследствие устройства Сервия Туллия , как представители пяти классов ценза. Но в чем бы ни состояла древнейшая форма mancipatio, само свидетельствование принадлежит уже системе самоуправства, функция свидетелей здесь, на этой ступени образования права несравненно существеннее и необходимее, чем на позднейших ступенях.
А именно, когда имеющий право, приобретенное пред свидетелями, должен был из за него приступить к самоуправству, то прежде всего он обращался к свидетелям с просьбою о их нравственно действующем содействии, и последние были обязаны его доставить. Для позднейшего права, в котором деятельность свидетелей сокращена до свидетельствования, XII таблиц определяют: qui se sierit testarier libripensve fuerit, ni testimonium fariatur, improbus intestabilisque esto ; в системе самоуправства считался improbus и intestabilis тот свидетель, который отказывал в фактическом содействии при производстве дела. Теперь нужно подробнее доказать, что этот род содействия заранее ожидался и требовался от свидетеля; здесь нужно однако вспомнить о вышеприведенном замечании, что наверно только в немногих случаях доходило до действительной деятельности, так как нравственное и физическое значение, которое сообщала притязанию имеющего права помощь свидетелей, подавляло в самом зародыше бесполезные попытки, к сопротивлению.
Итак, мы должны доказать следующее положение: призванный свидетель древнейшего времени заранее обеспечивает заинтересованной стороне свою помощь, или выражая это одним словом, testis значит поручитель .
В такое время, когда сторона сама осуществляет свое право, положение и задача призванных свидетелей по необходимости совершенно иные, чем в такое время, когда судья берет на себя это осуществление в этом последнем случае, или когда свидетель только случайно присутствовал при свидетельствуемом акте, а не был призван намеренно, он мог ограничиться простым показанием того, что видел. Здесь дело зависит только от его знания и потому, обозначение его в германском праве, как знающего , совершенно верно. Но совершенно иначе там, где дело зависит не от разговоров и жалоб, а от действия; здесь простое говорение призванного свидетеля не соответствовало бы оказанному ему доверию; истина, которую он должен свидетельствовать, покоится первоначально в кулаках. По этимологии, как немецкого, так и латинского языка верно (wahr) то, что доказывается на деле, охраняется (bewahrt, gewahrt) ; следовательно истина то, за что ручаются, за что стоят. Если первоначальное понятие истины таково, то свидетель преимущественно пред всеми имеет задачу доказать истину на деле . С его стороны было бы трусостью не последовать за стороной, идущей к противнику, чтобы добыть себе право, было бы трусостью покинуть ее там, если она встречает сопротивление. Именно для этой цели, чтобы вместе осуществить в его глазах, основанное право, призвала его сторона; если она повсюду может достичь своего права только с помощью третьих лиц, на чью помощь может она иметь более справедливое притязание, чем не на помощь того, кто как никто другой, убежден в ее праве? Testis этимологически есть «помощник» . И при мнимой борьбе в reivindicatio сопутствуют с обеих сторон товарищи (superstites); если это казалось нужным при мнимой битве, то при действительном самоуправстве должно было быть тоже самое, а кто скорее должен был здесь сопутствовать, как не свидетели дела, давшего повод к этому самоуправству? Также при начале процесса появляются с обеих сторон помощники, и когда спор производится в суде, то их призывают к свидетельствованию (contestari; отсюда этот акт litis contestatio). Зачем? Для акта, совершавшегося пред претором (in jure), ведь не требовалось частных свидетелей, иначе нужно было бы при каждом другом акте пред претором, напр. при confessio in jure, при in jure cessio и т. д. равным образом приводить и вызывать свидетелей, между тем как об этом нигде нет и речи. Эти свидетели суть древние помощники при самоуправстве, идущие теперь вместе с сторонами пред претора.
Свидетель древнейшего права, еще долго удерживавшейся в mancipatio, а в форме завещания, свойственной новейшему римскому праву, даже переживший последнюю, есть торжественный свидетель (testis solemnitatis causa adjectus), т. е. привлечение его подлинно необходимо для самого дела, свидетель принимает в нем участие, есть содействователь и как таковой должен быть приглашен к участию и должен объявить себя готовым к этому. Кто только присутствовал при акте, не быв привлечен к нему, не есть торжественный свидетель, хотя бы он мог дать самое достоверное свидетельство. Тоже самое имеет силу для лиц женского пола; по достоверности они стоят не ниже мужчины, но им недостает его физической силы, которой он в случае нужды доказывает на деле свои слова, по причине этого недостатка они не годятся ни для опеки, при которой в древнейшее время равным образом потребна была физическая сила, ни для свидетельства. При торжественном свидетельстве дело не зависит от достоверности, потому участники могут привести собственных родственников и напр. еще в новейшем праве завещание имеет силу, если все приведенные свидетели суть братья назначенного наследника . Все эти положения не согласуются с той точкой зрения, что достоинство свидетеля заключается в его знании, но они вполне объясняются, если исходить от нашей точки зрения,— что свидетель древнейшего времени должен брать на себя гарантию дела.
Немаловажную поддержку гипотезе, развитой в предыдущем, доставляет testamentum in comitiis calatis. Спорят о том, подавал ли народ голос при этом способе совершения завещания или исполнял только функцию свидетеля . Когда сторонники этого последнего взгляда ссылаются на выражения testari, testamentum , причем предполагают, что в основании их лежит понятие обыкновенного свидетельства, то по-моему мнению доказательство надо принимать наоборот и говорить: testis, testari и т. д. в древнейшее время имели другое значение, так как немыслимо, чтобы весь римский народ при этом совершении завещания играл роль обыкновенного свидетеля. Зачем бы в целом мире для простой цели засвидетельствования факта привлекать свидетелем весь народ? В самом деле нельзя понять этого практического народа, как это для достижения цели, которой можно было достигнуть самым простым образом посредством нескольких свидетелей, он установил способ, сопровождавшийся длинными проволочками, и в высшей степени обременительный, как для народа, так и для завещателей. Эти комиции собирались только два раза в год, других же свидетелей можно было привести, когда только была необходимость, или когда случай приводил к окончанию какое-нибудь дело. Зачем же ждать полгода из-за простого свидетельства?

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.