Иеринг. Дух римского права

Таким образом достигаем мы третьей системы. Вторая, как по своему содержанию, так и по своим формам была рассчитана на Римлян и ими ограничивалась. Для, сношения с иностранцами нами образовалось мало-помалу международное право, не связанное римскими формами, неподверженное ригоризму оцененной римской последовательности и односторонности, но зато и не причастное заключенному в римском праве изобилию мощи. В этом праве беспрепятственно могло показать себя на деле более свободное, более духовное понимание и обработка права, а в назначении его для обращения во всем мире лежало требование для правоведения отказаться при его выработке от чисто национальных римских особенностей, следовательно прежде всего сознать их. Таким образом это право сделалось зеркалом самопознания для чисто римского права, и, после того, как начался процесс денационализации римского народа и вследствие того самого права — образцом и источником для него.
Железная сила воли создала вторую систему, потеря первой привела падение второй, в этом отношении следовательно третья система представляет решительный шаг назад. Но в другом направлении она представляет иечто несравненно более высокое и великое, чем простой бесцветный и слабый остаток национального права; с этой стороны она представляется не ступенью, на которую спустились из недостатка силы, но на которую поднялись. На место нравственных качеств римского народа, которые были главными факторами во второй системе, в третьей системе выступают, как их замена, самые высшие умственные дарования. На крепком, несокрушимом фундаменте, унаследованном ею, вывела она образцовое произведение юридического искусства, подобного которому мир не знает, здание такой законченности и крепости, что почти тысячу лет спустя чужие народы снова отворяют его запертые двери, чтобы там устроить свои аудитории и судилища.
Материал для характеристики этой третьей системы теснится в таком изобилии, что невозможно выразить его сущность в немногих чертах, большее же совершенно не соответствовало бы этому месту, где мы делаем не предварительный конспект наших результатов, а только сообщение нашего плана; меньшее же, так как оно дало бы неверный образ, было бы скорее вредно, чем полезно. Назовем же заранее эту систему супранациональной или более свободной и предоставим позднейшему изложению показать, в каких пунктах отдаляется эта система от специфически римских идей и в чем выказала себя духовно более свободная обработка.
В заключение мы дозволим себе еще одно замечание, что хотя мы и имеем дело только с общими характеристическими чертами римского права, однако обоснование наших мнений постоянно делает неизбежным разбор конкретного историко-правового материала. Убежденный, что отвлеченные точки зрения без известного материального веса не получают настоящей устойчивости, я думал, что в последнем отношении я должен сделать скорее слишком много, чем слишком мало.
КНИГА ПЕРВАЯ.
ИСХОДНЫЕ ТОЧКИ РИМСКОГО ПРАВА.
ВОЗЗРЕНИЯ ПЕРВОБЫТНОГО ВРЕМЕНИ.
Omnes veteres philosophi ad incunabula accedunt,
qui in pueritia facillime se arbitrentur naturae
voluntatem posse cognoscere.

ИСХОДНЫЕ ТОЧКИ РИМСКОГО ПРАВА.
Первобытное состояние. — Сила памяти римского народа. — Дополнение предания этимологией и обратными заключениями из позднейшего права.
Rationem praestat praecipue analogia nonnumquam
et etymologia. Qufntil. I. O. I 6 § 1.
VII. Первобытное состояние народов, первые начала образования права и государства имеют чрезвычайно высокий культурно-исторический интерес. Привлекательность, которую они имеют для историка и которая постоянно притягивает его к ним несмотря на всю трудность задачи, одинакова с той, которую первое пробуждение духа в ребенке имеет для психолога. Обоих приманивает к наблюдению та же перспектива, именно перспектива подслушать творящего духа вселенной в его мастерской и проникнуть в тайну творения. Но положение историка несравненно неблагоприятнее, потому что в то время, как психолог ежедневно имеет это пробуждение духа пред глазами, пробуждение всех исторических народов происходит в далеком прошлом и материал, из которого историк должен себе составить образ исчезнувшего времени, образуется только из сообщений весьма обманчивого и несовершенного свойства. Не краткость или продолжительность времени, не ряды столетий или тысячелетий, делают более легким или более трудным это возвращение к историческим началам, но по различию народов большая или меньшая твердость и верность национальной памяти. Как у особей, так и у народов сила памяти весьма различна, особенно когда она имеет предметом время детства. У некоторых народов образ прошедших дней живет верно и неподдельно; у других напротив неутомимо деятельная фантазия тотчас же окрашивает прошедшее блестящими красками и превращает историю в вымысел; у третьих же наконец ум столь преимущественно обращен на практические цели настоящего, что в давке деятельной жизни сведения о вымершем состоянии быстро улетучиваются.
Какова была национальная сила памяти римского народа? Римляне цепко держались старины, и воспоминание о великих делах никогда у них не пропадало, два обстоятельства однако были причиной, что обстоятельства их детства лишь слабо жили в их памяти . Во-первых, вся их деятельность в продолжении целых столетий уходила на практические цели настоящего. С этим без сомнения примирялось высокое почтение к обычному; что жило, пользовалось самым крепким здоровьем до глубокой старости, но что раз вновь вымирало из жизни, то скоро забывалось . И при имевших еще силу институтах мало имели обыкновения исследовать их историческое происхождение и развитие. Вторая причина лежит в характере древнейшей римской истории. Если время детства народа протекает в идиллической тишине и равномерности, то воспоминание еще долго может сохранить, как и у особи в подобном случае, верный, хотя немного и идеализированный его образ. Совершенно наоборот бывает, если это время пробегает в непостоянных, переменных стремлениях, во внутренних и внешних битвах, если одно впечатление вытесняет другое и если к тому же само народонаселение еще не достигло плотной крепости и единства, а непрерывно изменяется, как вследствие постоянно новых притоков извне, так и вследствие волнение и брожения его различных пластов. А именно в таких обстоятельствах и протекала древняя история Рима. Внутренняя и внешняя борьба, противоположности в происхождении прав и стремлениях отмечают уже первый лист этой истории, и целые столетия проходят, пока элементы римского народа сплавляются в единство одного субъекта. Для этого субъекта тот период процесса образования есть некоторым образом старина, которой он сам не прожил и которую признает для себя чуждой. Римскому народу времен республики все время царей являлось в обезображенном виде и только республика обозначала в его глазах начало новой эры, со времени которой существует он и его свобода. Отношение позднейших столетий ко времени царей можно отчасти сравнить с отношением протестантизма к его, предшественнику — средневековому католичеству. Массе протестантов средневековой католицизм будет всегда казаться чем-то чуждым не имеющим к ней никакого отношения; их вероисповедный интерес и память начинаются только с реформами.
Итак, сведения позднейшего времени о первобытном состоянии Рима весьма скудны, и кроме того многие из этих скудных сообщений носят на себе явные следы вымысла или уродливого понимания. Новейшая историческая критика показала это самым наглядным образом, и в тоже время привела доказательство, что все-таки можно достигнуть прочных положительных результатов, которые не давались римским историографам. Хотя исторического материала, находящегося во владении нашей теперешней науки, несравненно меньше, чем у римских историографов, зато метод пользования им сделался другим, исторически взгляд во многих случаях сделался проницательнее.
Основываясь относительно того, что касается до древнейшей истории Рима, на этих положительных результатах нынешней науки мы, ограничим наше собственное исследование только правом древнейшего времени. Я охотно соглашаюсь, что многие из мнений, к которым оно нас приведет, имеют достоинство лишь более или менее правдоподобных догадок и что недоверие тут во всяком случае более у места, чем легковерие. Однако с другой стороны я вполне убежден в возможности самостоятельно относящегося к пониманию Римлян исследования. Это убеждение касается особенно таких правовых воззрений первобытного времени, которыми мы можем овладеть с помощью этимологии. Этимология есть один из красноречивейших и достовернейших источников для первоначальных воззрений народов; что в жизни давно вымерло, что вполне исчезло из памяти народа, то сохраняет еще этимологи для любознательности грядущих времен. Она есть изображение первобытного состояния в гиероглифических письменах, ключ к которым найдется быть может лишь несколько тысячелетий спустя. Римляне не сумели открыть исторического сокровища, которое сохранялось в их языке, не сумели отгадать таинственных письмен, в которых говорил к ним образ мыслей и чувствований их предков, между тем как теперь доступ к этому сокровищу стоит для нас открытым. Главнейшим образом пробуждение занятия санскритой и опирающегося на это основание сравнение языков доставило направленным на специальный язык этимологическим исследованиям действительное плодородие и надежность и открывает всем историческим наукам перспективу, о которой прежде не имели никакого предчувствия. И история права получит в этом свою долю и уже теперь, несмотря на относительно весьма короткую продолжительность этого изучения, возможно употребить некоторые плоды его для нашей специальной цели.
Другой пункт, в котором превосходство нашей теперешней науки над Римлянами точно также несомненно, касается самого права; это есть смысл для его исторического развития, знание форм его проявления, его исторической природы и т. д. Как ни велики были римские юристы, как догматики, однако, они совсем не обладали смыслом для исторического развития права. Но если Римляне упустили воспользоваться историко-правовым материалом, который они нам сообщают, то мы можем наверстать упущенное и имеем право питать упование, что заботливое наблюдение даже при скудости материала доставит нам новые открытия. Так и позднейшее римское право может быть нам полезно для изучения древнейшего. Как в языке, так и в праве нередко звучат отголоски прошедшего, которое давно исчезло из памяти народа . Точно также и в римском праве времен республики удержались отдельные следы, очевидно вышедшие из совсем других воззрений, чем те, которым право республики обязано своим происхождением, и указывающие, как отдельные сохранившиеся пункты окружности, на определенный центр общего понимания права. Если эти признаки будут подкреплены указаниями, доставляемыми нам в том же направлении этимологией, если те и другие приведут нас наконец к исходным точкам права, которые, как известно, повторяются более или менее и в других местах и которые представляются всеобщему рассмотрению относительно необходимыми, тогда мы можем следовать этим следам с некоторой уверенностью и можем отважиться на утверждение, что из этих исходных точек развилось римское право, эта первоначальная система правового воззрения однажды существовала, хотя бы римский народ исторического времени ее более не помнил. Когда, где и как долго существовала она, этого конечно нет возможности сказать, но, пусть удовольствуются знанием, что римское право поднялось с этого основания.
В предлежащей первой книгие мы
1) подвергнем критике (§ 8) возникновение римского права по преданию, римскую космогонию права; потом
2) постараемся открыть воззрения первобытного времени, следовательно исходные точки и первоначальные элементы этого права (§ 9-19) и
3) попытаемся определить отношение римского духа к этим найденным исходным точкам (§ 20, 21).
Римская космогония права. — Характеристичное в ней для римского образа мыслей.
VIII. Начало Рима по преданию есть состояние необузданности и беззакония. Основатели Рима — разбойники и искатели приключений, которые или прогнаны своими, или покинули их из любви к необузданной жизни, оставив дома богов и семейства и не принеся с собой ничего, кроме своей руки и своего меча. Они представляют скопище индивидуумов, атомов, ничем не соединенных, кроме своего неукротимого духа и общей цели грабежа. Далее женщин не приводят они с собой, и соседние народа, которым они кажутся какими-то отверженцами, отвергают с насмешкой и негодованием требование дать им в супружество своих дочерей. Но то, чего им не дают, они берут сами. Они приглашают своих соседей на праздник игр, нападают на гостей, оскорбление которых по понятиям древности было одним из самых злодейских преступлений и похищают у них дочерей. Их предводитель Ромул, которого предание причисляет к богам, дает им хороший пример: братоубийство доставляет ему единовластие. Предание нисколько, кажется, не смущено этим; злодеяние, можно сказать, идет еще в счет первоначального состояния необузданности и произвола. Этому состоянию полагает конец сам Ромул.
Как единственные средства, соединяющие необузданную толпу, порядок и право возводятся во власть , а для защиты этой власти учреждается царское достоинство, которое Ромул для этой цели, окружает внешним блеском и почетом. Вслед за учреждением государства следует за похищением Сабинянок учреждение домашнего устройства и семьи.
По учреждении семейства и государства пришла очередь и религии. Хотя Ромул уже подумывал о богах, но его главная деятельность была обращена на государство. Его приемник Нума, которого, по преданию, возвела на престол слава его богобоязненности и справедливости, является представителем религиозного принципа. Но он не ограничивает своей заботы чисто богослужебной стороной, введением новых богов и приведением в порядок богослужения, его намерением было также «город, основанный силой и оружием, снова основать законом и обычаем », и он привел это намерение в исполнение тем, что давал религиозное освящение и своим светским учреждением, приписывая их наравне с религиозными внушениям нимфы Егерии.
Оставалось еще международное право и представителем этой стороны права называет Ливий четвертого царя Апка Марция . Замечательно при этом то, что предание, рассказывающее о возникновении всего остального в самом Риме, признает здесь, заимствование у чужого народа.
Вот в немногих чертах история возникновения права в том виде, в каком она казалась естественной римскому народу позднейшего времени. Ибо в настоящее время не надо уже более напоминать, что каждое предание содержит выражение народного образа мыслей, что оно, хотя бы все факты, им сообщаемые, и были неисторические, все-таки имеет психологическую правду и полно значения для всего образа мыслей и чувств народа. В этом отношении и римское предание весьма характеристично, что может быть показано на нескольких чертах.
Обыкновенно миф любит переносить образования относительно позднейшего времени в далекую старину, в темную, неизвестную даль, любит выставлять творение рук человеческих, естественное произведение отечественной истории подарком богов, любит называть древнейшее время золотым веком, когда боги странствовали еще между людьми. Обо всем этом в римском предании нет ни слова. Всем, чем Рим является, что он приобретает и производит, он обязан самому себе и своей силе; все творится и организуется, во всем есть сообразность с планом, намерение, расчет. Ничто не образуется само собой, даже роды, которые все же суть непосредственный продукт природного роста семейств (§ 14); даже право, которое однако большею частью выходит из обычая. Ничто не заимствуется извне за исключением международного права; государство, право, религию, все производит Рим из самого себя.
Вот следовательно основная черта римского воззрения: Рим ничего не заимствовал извне, а тем, что образовалось в Риме, обязан Рим самому себе, все это вызвано к жизни сознательно и с намерением. Учение о так называемом естественном, т. е. бессознательном, как бы происходящем во сне, росте права усильных, деятельных Римлян никогда не находило сочувствия .
Таким образом история должна начинать в Риме некоторым образом сызнова, должна пройти с самого начала длинный путь от природной дикости до государственного состояния, от атомистического скопления индивидуумов друг подле друга до образования народа и государства, до образованности и религии. Рим получает в приданое только мужей с мощной рукой, стоящих на начальной ступени истории, потерпевших кораблекрушение, которые выкинуты на землю в нравственном отношении нагими. Они не имеют прошедшего, не принадлежат к одному народу, но сбежались с разных концов земли, не приносят с собой ни общего права, ни общих богов, ни страха перед всем тем, что дорого и свято для тогдашних народов и потому третируются последними, как поддонки человечества.
Итак первая сцена в этой космогонии римского мира есть абсолютно первая ступень, с которой история вообще начинает: господство произвола и силы.
Потом, как вторая сцена, следует возникновение общества, союз для разбойничьих целей, поддерживаемый силою и военной дисциплиной, но все-таки представляющий уже начало государства. К этому присоединяется семейство, укрепление царской власти и союз с другим народом.
Только теперь появляется с Нумой религия и нравственность. Покой извне обеспечен, внутри даны условия устроенной внешней жизни, дикая сила на подвиги может оставаться праздной, пришло время, когда может начаться нравственное воспитание народа. Хотя при Тулле Гостилие еще раз пробуждается вновь старая дикость, но она обращается наружу и его приемник, представитель международного права, дает ей законные формы, международно-правовые границы, и умеет снова оживить дух времени Нумы.
Этим заканчивается история созидания римского мира, ибо происходящее после касается только перемен уже существующего. Она имеет известное сходство с ветхозаветной космогонией в том, что в короткое время производит из ничего или из хаоса целый мир, и также, как в те библейские дни творения, вызывает к существованию его отдельные части одну за другой и раздельно. Очередь имеет нечто характеристичное. Совершенно в порядке вещей, что начинается хаосом, этим состоянием индивидуальных стремлений и произвола, заканчивается международным правом. Но замечательно, что религия появляется лишь после права, исторический порядок здесь прямо противоположен — сообразно с ним право первоначально имеет религиозный характер и только впоследствии принимает светский. Это явление уже отмечено другими , как нечто замечательное; я склонен рассматривать его как выражение римского образа мыслей, по которому государство занимает первое место, а религия второе.
Уже одно это изменение порядка, по всем историческим сведениям несомненно постоянного, показывает, что в истории образования римского нравственного мира есть нечто деланное, и совершенно такое же заключение можно вывести из других оснований. Известные исследования Нибура избавляют нас от труда входить в подробности, здесь достаточно обратить внимание вообще на внутреннюю неправдоподобность римского предания. Выходя из стремления сделать происхождение Рима как можно более незначительным, чтобы позднейшее величие его представило тем почетнейший контраст, предание представляет нам первоначальное население ни чем несоединенной массой отдельных особей и даст последним нравственное снабжение «первых людей». Разве это однако мыслимо? Разве каждый, кто участвовал в построении Рима, не принадлежал уже к устроенному обществу, разве он уже не принес оттуда исторического снабжения; или он мог отбросить от себя своих богов, свои правовые понятия, все свое нравственное развитие и снова обратиться в дикого зверя? И среди этих убийц и разбойников должно было в самое короткое время образоваться право или, еще лучше, Ромул должен был по своему произволу сотворить право, которое однако тотчас же выказало, несмотря на различный состав населения и на его необузданность, могущество и влияние родового, наследственного права? Гегель, в остальном метко схвативший существо римского духа, без всякого сомнения решился на это предположение. Он говорит, что «дух строгой законности Римлян возник из их происхождения из первого разбойничьего общества», ибо «это основание государства непосредственно вело за собой суровейшую дисциплину и пожертвования для цели союза». Рим для него есть «нечто с самого начала деланное, насильственное, не первоначальное, и римская жизнь берет свое начало «в одичавшей грубости, исключающей чувства естественной нравственности» . Он говорит, что право, сообразно с этим, было некоторым образом уздой, налагаемой на дикого, неукротимого зверя, а не чем-либо свойственным самому субъекту государство же было клеткой, из которой выпускался зверь только для того, чтобы под надзором своего укротителя свирепствовать и грабить у соседей. Не отвергая в этом понимании известной доли правды, к которой мы позже вернемся, — именно зависимости чувства строгой законности от военной дисциплины — мы все-таки должны решительно восстать против принятого в угоду преданию возникновения права и государства из нравственного болота. Римское предание хочет приписать Римлянам славу, что они начали, ни с чем и все произвели из самих себя; потому при начале римской истории не существует ни национальности, ни религии, ни права. Настоящее же положение дела заключается в том, что всё это существовало уже до Рима, что основателей Рима можно отчасти сравнить с переселенцами, которые являются в каком-либо другом месте продолжателями общества, в котором они находились уже у себя дома и приносят с собой в свое новое местожительство свои семейства и свое имущество, свою религию и свои учреждения. Пусть пришло бы в Рим еще столько же отдельных индивидуумов, пусть и вправду Рим был убежищем, к которому прибегали преступники из дальних краев; во всяком случае, существовало твердое ядро населения; существовал ствол, к которому примыкали эти атомистические составные части и с которым они ассимилировались. Это ядро было подпорой унаследованных учреждений, оно обеспечивало государству и его установлениям, крепость, которой они пользовались тотчас с самого начала. Образование римского права и государства является следовательно, говоря техническим языком, не первичным, а вторичным, т. е. оно происходит из средств и на основании уже существующих образований, Рим приносит с собой с самого начала историческое приданое. В его праве, в его языке, встречаются воспоминания далеко за Рим простирающейся старины, находятся, сказал бы я, следы додилувиальной формации, следы развития права, начало и продолжение которого протекли задолго до Рима и результаты которого представляют основание, на котором Рим строит дальше. Мы намерены теперь определить это историческое приданое, полученное Римом при его вступлении в мир, намерены попытаться открыть путь, который прошло развитие права прежде, чем достигло Рима. Если воспоминание об этом и потерялось в памяти народа, все-таки в духовном имуществе позднейшего времени, как в праве, так и в языке, находятся еще, как это узко было показано в предыдущих параграфах, остатки того прежнего времени. И мы, подобно преданию, возвратимся к первым началам права и пойдем с этим преданием одинаковым шагом, поставив на место тех четырех фазисов в истории образования права, о которых оно говорит: догосударственного стремления индивидуумов, образования государства, появление религии, принятие международного права, три принципа, именно принцип субъективного права, соответствующей первому фазису, принцип семейства и военнаго устройства с его государ-ственнообразующей силой, соответствующий второму и четвертому и наконец религиозный принцип, который соответствует третьему фазису.
ИСХОДНЫЕ ТОЧКИ ИЛИ ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ ВОЗЗРЕНИЯ И ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ РИМСКОГО ПРАВА.
Минимум исторических начал.
Justitiae initium est ab natura profectum,
deinde quaedam in consuetudinem ex utilitatis
ratione yenerunt postea res et ab natura profectas
et ab consuetudine probatas legum metus et religio
sanxit.
IX. Глубока, бесконечно глубока пропасть, отделяющая нас с нашим новым пониманием права от тех первых начал образования права и государства, к которым мы теперь восходим. Не о расстоянии во времени говорю я, хотя и оно громадно, так как те первые начала были положены задолго до Рима, а о противоположности в правовом воззрении, а эта противоположность так значительна, что нам стоит много туда вполне вдуматься в правовое воззрение детского возраста права и находить его понятным и естественным. Уж слишком легко забываем мы, что то, что нам с точки зрения нынешнего времени кажется естественным и разумным, есть продукт долгого и трудного процесса. Без знания истории мы не знали бы, что правовые воззрения, которые неисторическое исследование, наивное суждение так охотно признают за вечное владение человеческого разума, на деле являются результатами этого процесса. И это именно те, которые в настоящее время сделались общим достоянием всех цивилизованных народов и вошли в жизнь как образованных, так и необразованных классов общества. То, что человек, как таковой, не только гражданин, есть субъект права, то, что военный плен не обусловливает рабства, то, что самоуправство противоречит правовому порядку, то, что государство есть нечто другое, высшее, чем сумма индивидуумов, что оно имеет другие задачи и другие средства, чем какие приличны последним, но что прежде всего оно имеет задачу осуществлять право и справедливость до возможных пределов, все эти положения в такой степени усвоены нашим теперешним пониманием, что мы едва в состоянии попять, как когда-либо было возможно отступление от них. Но в том то и обнаруживается так ясно исполинский успех истории, что самые богатые последствиями истины, до которых в прежнее время едва поднимался самый смелый полет выдающихся умов, из той, сказал бы я, снеговой и ледяной области, в которой они лежали недоступными и скрытыми целые тысячелетия, скатились в глубочайшие низменности и в такой мере сделались, общим достоянием образованных и необразованных, что никто даже не находит в них ничего особенного. Чтобы найти эти простые истины и провести их в жизнь потребна была более ужасная борьба человеческого духа, более тяжелые его усилия, чем каких стоили ему все открытия и изобретения до настоящего времени. Идею, что человек свободен, труднее было найти, чем ту, что земля движется вокруг солнца, для первой нельзя назвать никакого Коперника. Не то, чтобы история забыла его имя; нет, но великие, нравственные открытия не даются отдельному уму, они являются медленно зреющим плодом жизни и мысли всех народов. Если бы захотели сопоставить все преимущества, которые имеет наше настоящее время перед культурой древнего мира, то эти простые истины заслуживали бы в моих глазах первого места. Все сокровища науки не могут даже сравниться с ценою этих истин, привитых народу, потому непреходящих видоизменяющих жизнь. Наука может подниматься и падать и вместе с ней теряются сокровища, которые она собрала, но эти истины остаются непреходящею собственностью человечества. Вышеупомянутое положение, что человек, как таковой, свободен — положение, до которого римское право практически никогда не поднималось — имеет для человечества, больше значения, чем все триумфы промышленности, и это одно положение составляет такой успех нынешнего права в сравнении с римским, пред которым превосходство последнего по его технической законченности совершенно уходит в тень. Прежде, чем история осуществила это положение, она должна была работать целые тысячелетия, миллионы людей должны были стонать в рабстве, должны были, как еще в недавнем прошлом в Северной Америке, литься потоки крови.
История начинает с бесконечно слабых зародышей. Образованию государства предшествовало общежитие индивидуумов, союз их в форме семейства или рода, к которым не может быть применено название государства. И все-таки это общежитие, без сомнения было зародышем позднейшего государства и права, и государство должно было, так как история, подобно природе, не знает скачков, постепенно из него развиваться. Как совершилось это? Нынешняя наука возбраняет нам, как кажется, этот вопрос, так как только с государством начинаются для нее право и история. Сообразно с ее мнением, мы должны были бы принять римское государство и римское право, как совершившиеся факты, и не имели бы надобности или, вернее, не смели бы предложить того вопроса, как развились они из того зародыша. И конечно: если бы на этот вопрос можно было ответить только с помощью смелых предположений, если бы не было и следов той дороги, которую прошла история, чтобы от индивидуума и семейства достигнуть государства, тогда бы возбранение этого вопроса было бы вполне оправдано. Но если в действительности совершенно противное — и я думаю, что относительно римского права это так — зачем выступать на встречу любознательности с такой аксиомой, почему не воспользоваться случаем изучить корни дерева, которые обнажил счастливый, случай. Если бы право и государство не в индивидууме имели свое внутреннее основание, если бы каждое догосударственное общение семейств и родов не заключало бы в себе право — и государственно-образующей силы: откуда ясе пришло в мир право и государство? Если, следовательно, мы можем как-нибудь распознать это происхождение права и государства из этого общения: зачем закрывать наши глаза? А где мы уже не можем более распознать, этого: почему там не увериться, насколько государство и право уже отдалились от той точки исхода? Я полагаю, что каждая история права должна бы начинать с попытки увериться в этом расстоянии и проследить линию соединения между государством и правом, как они впервые попадаются ей в истории, с одной стороны и индивидуумом или общением индивидуумов с другой; приступать к делу не с той идеей, что только готовое государство может ее интересовать, а с той, что когда то совсем не существовало государства.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.