Иеринг. Дух римского права

IV. Цель органов лежит в их функциях; органы существуют, чтобы производить определенные отправления, сообразно с этой целью образована и вся их организация. На сколько это имеет, силу для физического организма, на столько же и для организма права. И здесь только познание функций права приводит к пониманию его органов, физиология к истинному пониманию анатомии.
Посему нет ничего превратнее обсуждения права, как философской системы, только со стороны его духовного содержания, его логического построения и единства. Пусть с этой точки зрения оно, будет и образцовым произведением, но этим еще далеко не решается вопрос о его истинном достоинстве; последнее, лежит в его функциях, т. е. в его, практической годности. Какая польза в том, что машина производит впечатление художественного произведения, если она, как машина, никуда не годится? Нужно бы думать, что эту сторону — сторону функций права, никогда не оставляли без надлежащего внимание. И однако мы нередко встречаем прямо противоположное. А именно, в той же мере, в какой, происходит описанный в предыдущих параграфах переход права из низшего состояния скопления правовых положений в более высшее — скопления понятий (стр., 32), в той же мере уходит из виду, сторона функций права. Повелительная форма запрещений и повелений, выражения: «должно быть то-то и то-то» почти, неминуемо влекут за собой вопрос: «почему», но совсем иное происходит, как скоро правовые положения покинули эту форму и превратились в правовые понятия. В таком случае критика обращается скорее к их логической оценке, чем к рассмотрению их практической годности. Да, изображающий право легко может впасть в заблуждение и полагать, что он совершит нечто весьма высокое и великое, если так переработает материал, чтобы он казался произведением понятия, чтобы понятие таким образом явилось в нем делом первоначальным, само по себе существующим, между тем как на деле все логическое построение права, как бы оно ни было совершенно, есть дело второстепенное, продукт цели, которой оно должно служить. То. что понятия приняли ту или другую форму, имеет свою причину именно в том, что они только в этой форме удовлетворяют потребностям жизни, и очень часто из таких расчетов прекращается или задерживается их свободное логическое развитие. Без подобных вторжений логическое достоинство права было бы часто выше, а практическая годность его ниже .
Функция права состоит вообще только в его осуществлении. Что не реализуется, не есть право и наоборот, то, что отправляет функции, есть право, хотя бы оно и не было признано таковым (обычное право). Действительность одна только признает текст, который дает закон или другое формулирование права, действительным правом, она есть посему единственное надежное средство к его пониманию. Но она представляет нечто большее, она в тоже время, является и комментарием и критикой этого текста. Usus longo tempore unus est legum corrector, как говорит Ливий (45, 32); Потому ни одно уложение, ни одни теоретический сборник права какого бы то ни было времени и какого бы то ни было народа не может быть понят без знания реального состояния этого народа и этого времени. Почему правовые положения существуют, какое их назначение, будут ли они поддержаны жизнью в своем действии, или она воспрепятствует им и т. д. — на все эти вопросы дает ответ только сама жизнь. Формулирование права, лежащее пред нами, есть только план машины; лучшее его объяснение и вместе с тем критику дает нам машина, когда она пущена в ход. Очень многие оставленные без внимания пружины обнаруживают тогда глубоко-захватывающую важность и многие, весьма в глаза бросающиеся и, по-видимому, весьма нужные валы оказываются почти что лишними. В целях и потребностях этого определенного времени лежит причина, почему этот институт существует или имеет этот вид, в данных им условиях заключается и основание, делающее один институт возможным, а другой излишним. Дальнейшее разъяснение той мысли, что каждое право может быть понято только с точки зрения действительной жизни, излишне далее для невежд , но одно качество права, требуемое целью его осуществления, нуждается здесь в более подробном исследовании. Я называю его формальною осуществимостью права .
Я различаю именно материальную и формальную осуществимость права и понимаю под первой годность или соразмерность, материальных постановлений права. Она конечно вполне относительна, обусловлена выше указанными отношениями права к жизни, требованиями данного времени, особенностями данного народа, образом данной жизни. Под формальною же осуществимостью я легкость и надежность применения абстрактного права к конкретным частным случаям. Смотря по тому, меньшего или большего расхода духовной силы требует эта операция и надежен или ненадежен ее результат, говорю я про большую или меньшую формальную осуществимость. Но здесь подразумевается не легкость или трудность пониманья применяемых правовых положений. Раз правовое положение верно понято, эта задача решена раз на всегда и не повторяется при каждом отдельном случае его применения. Напротив задача, о трудности или легкости которой идет здесь речь, касается применения правового положения, переложения отвлеченного правила в конкретное право, и эта задача должна разрешаться вновь при каждом отдельном случае. Применение правового положения состоит в том, что то, что оно выставляет отвлеченно, разъясняется и выражается конкретно, а это может быть и весьма легко, и чрезвычайно трудно. При этом конечно многое зависит от ловкости и верного глаза применяющего (от юридического диагноза), однако объективная трудность или легкость применения правового положения определяется им самим, а именно тем, с трудно или легко узнаваемыми признаками соединило оно свои определения. Каждое правовое положение присоединяет к определенному предположению («если кто-либо сделает то-то и то-то») определенное следствие («то должно совершиться то-то и то-то») ; применить его следовательно значит: 1) разыскать, существует ли предположение в конкретном случае и 2) лишь отвлеченно выраженное следствие выразить конкретно, напр. убыток, который кто-либо должен вознаградить, оценить деньгами. Понятно, очень многое зависит от того, как выражено это предположение и следствие. Возьмем напр. постановление о бесчестии в древнейшем и позднейшем римском праве. В первом следствие бесчестия, т. е. наказание его состояло в определенной денежной сумме (25 асов), во втором оно было предоставлено усмотрению судьи. Раз было там доказано, что бесчестие совершено, то следствие (присуждение 25 асов) вытекало само собой; здесь же напротив требовалась для цели еще точная оценка индивидуальных отношений данного случая, напр. социального положения оскорбителя и оскорбленного, времени, места и т. д. и определение наказания часто могло прийтись судье очень тяжело. Относительно «предположения» точно также весьма легко понять, что если оно основано вообще на «оскорблении чести», исследовать, существует ли данное предположение в частном случае, гораздо труднее, чем когда оно, как в некоторых древних законах гласит об определенном, легко узнаваемом по внешним признакам факте, напр. «если кто прибил другого, обвинил в преступлении» и т. д.
Чем общее и отвлеченнее определены предположение и следствие правового положения, тем труднее его конкретное применение; чем конкретнее и более внешне, тем легче. Но эта легкость конкретной распознаваемости абстрактного для практики важнее, чем логическая законченность отвлеченного содержания. Постановления, которые в материальном отношении нескладно скроены, но соединены с внешними, in concreto легко распознаваемыми признаками, в практическом отношении заслуживают предпочтение пред правовыми положениями, духовный вид и покрой которых безупречен, в которых однако формальная осуществимость оставлена без внимания. Ибо важность этого последнего качества заключается не только, в том, что операция применения права облегчается и упрощается, а следовательно может и ускоряться, но и в том, что им обеспечивается равномерное осуществление права. Чем нагляднее и заметнее для глаза определены признаки какой-либо классификации, тем вернее можно рассчитывать, что каждая вещь будет верно классифицирована; чем отвлеченнее, тем более возрастает опасность ошибок.
Эта цель — легкость применения имеет определенное влияние на логическое развитие права, часто принуждает правовые понятия отступать от их первоначальной чистоты, чтобы принять вид, в котором бы они легче могли быть применяемы практически. Что они теряют с одной стороны, то изобильно выигрывают с другой. Мы постараемся объяснить это на примере частноправовой и политической правоспособности (совершеннолетие и избирательное право). Предположим, законодатель хочет нормировать ее и исходит из следующей идеи: совершеннолетним должен быть тот, кто обладает нужной предусмотрительностью и твердостью характера, чтобы самостоятельно управлять своими делами, способным избирать и быть избираемым тот, кто имеет способность и волю споспешествовать благу государства. Как ни верна эта идея, однако весьма превратно было бы провозгласить ее законом в этом отвлеченном виде. Сколько времени и труда было бы потеряно, чтобы открыть существование этих предположений в частном случае, какой неисчерпаемый источник споров открыл бы этим законодатель, какой свободный простор дал бы он этим произволу судьи и сколько бы жалоб на пристрастие возбудил бы он даже при безупречном применении его закона! Каким же образом может он избегнуть всего этого? Он заменяет это предположение другими, которые с ним находятся в известной правильной, хотя и не необходимой связи и имеют преимущество более легкой и надежной конкретной распознаваемости, так напр. минувшие 25 лет при совершеннолетии, обладание известным имуществом, отправление известного рода обязанностей и т. д. при избирательной способности. Это отступление от первоначальной законодательной идеи, эта замена в отвлеченном отношении очевидно более верного предположения менее правильным и верным, но практически легче распознаваемым, требуется следовательно целью права, желательной легкостью и надежностью отправление им его функций. Пусть оно в применение и приводит там и сям к ошибкам; так в нашем примере совершеннолетие и избирательная способность могут быть признаны или не признаны в отдельных случаях, в которых по отвлеченной идее этого не должно было бы быть; все-таки с точки зрения жизни этот образ изложения всегда будет заслуживать предпочтения, а только эта точка зрения и имеет для права решающее значение.
Идея формальной осуществимости права есть следовательно принцип, чуждый логической сущности правовых понятий, всячески изменяющий ее свободное развитие и всячески ему препятствующий. Этот принцип принуждает переносить сущность понятия на внешнюю, сторону, для внутренних различий и понятий приискивать внешние, возможно меткие признаки, короче, он ведет к выработке юридической симптоматики. Как отдельные выводы из этого принципа, здесь могут быть названы, кроме только что упомянутого овнешнивания «предположений», и стоящего с ним на ряду овнешнивания «следствий» презумпции , которые доказательствами противного могут, быть лишены силы, функции, при которых нет этой возможности, формы юридических действий и т. д.
Мысль, проводимая нами до сих пор, та мысль, что право какого бы то ни было народа и какого бы то ни было времени не может быть понято и обсуждено, если его хотят исследовать и изображать только со стороны его анатомического строения — как систему права, так очевидна, что едва можно понять, как могли сделать подобную ошибку при обработки истории римского права, особенно частного права . И все-таки по большей части случается так. Большая часть изложений истории римского права содержат только историю догмы, т. е. законодательства и учения, а не изображение права, как оно существовало в действительности. Догма лишается при этом своей связи с фактическим миром, в котором находила основание и предположения своего существования и вместе с тем свое оправдание и понимание. Не удивительно, что многие правовые институты приняли вследствие этого такой вид, что беспристрастному наблюдателю кажутся карикатурами, в которых одна нелепость следует за другой . Для историка по специальности, который должен был бы написать историю римского права, ошибка, совершаемая ежедневно романистами, была бы решительно невозможна, и истории римского права послужило бы к большому благу — в этом я убежден — если бы историки по специальности более занялись бы ею . Причина ясна. Взор историка направлен прежде всего не на юридические отвлечения и формулирования минувшего времени, а на его действительную, правовую и нравственную жизнь во всей ее целости и потому первые никогда не покажутся ему изолированными. Напротив того, второй природой юриста сделалось замечать в вещественных отношениях только чисто юридическую сторону и потому его взор, даже когда он вступает в область истории римского права, направлен исключительно или преимущественно на догматическое содержание. К этому присоединяется еще то, что источники, из которых он должен черпать свой материал, были догматическими работами для своего времени, и в них разумеется не встретишь той реальной почвы, о которой мы говорили, по той причине, что них сочинители писали для своих современников, а не для будущих историков права, и посему не имели нужды предпосылать обозрение всей римской жизни, необходимое для их понимания. Материал, который находит здесь историк права, дедуктивного, а не описательного рода; хотя бы он дошел до нас из времен Лабиона или Ульпиана, он по своей тенденции будет все так же догматичен, как если бы заимствовался из нынешнего руководства к пандектам. Этот догматический материал заключается в форму опять-таки чисто догматической природы — в систему теории права, в которую, жизнь с ее фактическими отношениями, с ее обычаями и нравственностью не может найти доступа, поточу именно, что эти силы и отношения не суть правовые понятия. Таким образом получаем мы в сущности вместо истории права руководства к институтам и пандектам различных периодов римской истории, — изложения, которыми судья тех времен мог может быть с успехом пользоваться для практических целей, которые однако никак не могут принести пользы юристу нашего времени, стремящемуся проникнуть в правовую жизнь минувших времен. Первый принес бы с собой созерцание этой правовой жизни и тотчас понял бы догматический препарат, ему предлагаемый; второму же предлагает этот препарат совсем иное, чем должен был бы предложить: вместо образа живого права прошедшего времени, только воспроизведение его теории.
Если в предыдущих параграфах мы требовали от обработки римского права, чтобы она не смела останавливаться на простом формулировании римской теории, то и в предлежащем параграфе мы приходим к совершенно такому же результату. Догматическая обработка права какого бы то ни было времени его современником не должна являться для позднейшего исследователя мерою или образцом при его историческом изображении права. Его предшественник не говорит многого, что мог бы сказать, ибо это было бы излишним для его читателей — это должен он стараться восполнить для своей публики из других исторических источников; а многого тот не может сказать, так как еще не видит — это должен дополнить этот, имеющий перед собой весь позднейший ход исторического развития и именно поэтому его обозревающий. То восполнение имеет задачей: связать теорию с жизнью; это: довершать и одухотворять ее из нее самой.
II. Требования, лежащие, в понятии ИСТОРИИ. — Выделение несущественных фактов. — Внутренняя связь фактов и момент времени. — Внутренняя хронология или абсолютное и относительное определение времени по внутренним признакам.
V. То, что право, как все существующее, изменяется с течением времени, это есть факт, который сам по себе еще не уполномочивает нас говорить об истории права. Если бы история была только пестрой игрой внешних событий, рядом видоизменений, то существовала бы и история ветра и погоды и история права могла бы ограничиться хронологически расположенным изложением законов и обычных прав.
Но уже простой здравый смысл замечает, что не все то, что совершается, есть история, а следовательно и история состоит не в том, что нечто совершается, но зависит от того, что совершается. Уже на низшей степени историографии различаются существенные и несущественные, исторические и неисторические происшествия. Как личность совершает ежедневно и ежечасно действия, которых ни один биограф не сочтет достойными сообщения, так и в жизни народа совершаются такого рода ежедневные отправления, о которых даже подробнейший летописец не считает нужным упоминать, как о вполне неисторических фактах.
Каким бы абсолютным законом для всякой историографии ни являлось это разделение событий на достойные и недостойные сообщения, однако масштаб, с помощью которого она производит это разделение, относителен и изменяется сообразно с точкой зрения и с целью. Что современному описателю кажется достойным сохранения, быть может уже историком следующего поколения отбросится в сторону, как не имеющая цены заметка, за что он с своей стороны выведет на авансцену, как существенное, то, чему, как не существенному, тот не придавал никакого значения и т. о. каждое время все снова просевает переданный ему материал. Но разве в области права происходит это иначе, чем во всякой другой области, разве здесь все, что совершается, потому уже составляет историю? Разве нет законов, имеющих столь мало исторического значения, что они относятся к истории права так, как обыкновенные жизненные отправления особи относятся к истории ее жизни? Разве будущий историк обязан оказать нашему теперешнему времени честь пересчитать все его законы о штемпельных налогах, о сроках давности и т. д.? Эти законы могут быть очень важны для современной жизни, как питье, еда, спанье для особи, но какое дело до них историку! Субъективный произвол, который можно было бы найти в том, что историк выбирает то, что ему кажется важным, не больше того произвола, какой должен выказать всякий, кто хочет рассказать нам самый незначительный случай; уменье отличать существенное есть необходимое качество всякого расскащика. Кто из ложной основательности хочет сообщать все, что он находит в актах, лучше бы прочитал их слово в слово, т. е. совсем не делал бы о них реферата; историк же права, не решающийся скрыть от читателя историческо-правовые заметки, им найденные, должен был бы сделаться переписчиком, а не историком .
Проследим далее задачу историографии. История не состоит, из отдельных важных событий, самое существенное в ней есть связь событий единство развития. Уже на низшей ступени историографии выказывается в своем первом слабом зародыше способность к историческому разбору, к ощущению различия между историческими и неисторическими фактами, тоже самое можно сказать и о способности распознавать историческую связь. Ибо факты, к которым должна применяться эта способность, почти также невольно навязываются нашему сознанию, как тот, что не все то, что совершается, принадлежит истории. Скоро замечают, что известные, признанные достойными сообщения, факты, несмотря на то, что по времени лежат далеко друг от, друга, все-таки находятся вещественно в самой тесной связи, напротив, другие хотя совпадают по моменту, времени, однако, лишены всякого внутреннего отношения, другими словами, что внутреннее родство и соотношение фактов есть более существенный момент, чем их внешняя связь по времени. На деле каждая историография и преследует более или менее сознательно эту цель — открыть вещественную связь этих фактов. От первого грубого опыта выставить эту связь в форме внешней причинной связи до дерзкой кичливости логически построить все историческое движение, простирается длинный путь; но всем, по нему странствующим, обща по крайней мере та мысль, что история не представляет хоровода вещественно различных событий, соединенных только моментом времени, что между этими событиями существует внутренняя связь. Но эта связь представляется нам не простой связью цепи, а единством, сообразностью с планом законченного художественного произведения. Идеи, которые развиваются в истории и в которых все множество явлений находит свое единство, сами в свою очередь совокупляются в одно гармоническое целое, конечно не как само из себя двигающееся perpetuum mobile диалектики, но как свободное дело Божества и человечества.
Имеет ли и право свою историю или оно представляет покинутое Богом игралище произвола, волнообразную перемену изменений? Можно было бы усомниться в этом, обратив внимание на некоторые исторические периоды, в течении которых право кажется отданным на произвол прихотям одного индивидуума и неправильно изменяющимся, как ветер и погода; или на времена политических катастроф, в продолжении которых право служит страстям партий, как оружие в руках победителя и меняется вместе с партиями. И все-таки, не смотря на весь человеческий произвол, право имеет свою историю и направляющая рука Божия проявляется и в пей, хоть и не всегда так ясно, как в природе. Нас учат познавать Бога в цветке и дереве, нам указывают на светила небесные, на неизмеримость их числа и на законы их движения, как на возвышеннейший пример божественного всемогущества. Но насколько дух выше материи, настолько и устройство и величие мира духовного выше устройства и величия мира материального. Движение нравственных идей во времени чудеснее движения мировых тел в пространстве, ибо они не идут беспрепятственно, как светила, но на каждом шагу наталкиваются на сопротивление, ибо человеческое упрямство и безрассудство и все злые силы человеческого сердца им противопоставляются. Если эти идеи все-таки осуществляются в пестрой суматохе сопротивляющихся сил, если нравственная планетная система двигается с тем же порядком и гармонией, как планетная система неба, то в этом заключается более блестящее доказательство божественного управления миром, чем во всем, что можно взять из внешней природы. Говорят про поэзию в праве и понимают под нею проявление привольного и остроумного понимание, как оно обнаруживается в области права в столь разнообразных формах. Но это поэзия подчиненного рода, играющая в праве лишь незначительную роль, истинная поэзия права лежит в возвышенности его задачи и в его движении, которое может сравниться по своему величию и законосообразности с движением святил. И римское право лучше всякого другого может дать нам почувствовать эту поэзию порядка и идее сообразности правового развития; в моих глазах история этого права представляет бесподобное художественное произведение, в котором величайшая простота и единство сочетались с богатейшей полнотой развития.
Большинство изложений истории римского права представляет конечно резкий контраст с этим положением. Вместо единства в историческом движении всех институтов представляют они нам только ряд изменений, по-видимому не имеющих друг с другом ни чего общего, разрывают материал на внутреннюю и внешнюю историю права, причем последнюю излагают по периодам (т. н. синхронистический метод), а первую без них (т. н. хронологический метод), чем уже с самого начала отрицают единство и целость движения в истории права. Основание, которым они хотят оправдать этот образ действия, то основание, что отдельные институты развились неравномерно, так что для всех нельзя обозначить одних и тех же периодов, имеет тот смысл, что институты права имеют свою историю, но право, как целое, ее не имеет . Знаменитая история права Гуго, хотя и соединяет внутреннюю и внешнюю историю права и излагает их в одних и тех же периодах, но связь их, как и связь самих периодов, имеет в высшей степени внешний характер и система раздробления именно в ней доведена до крайности .
Разве это действительно верно, что отдельные институты развиваются неравномерно? Разве возможно, чтобы один институт служил одной идее, а другой — другой, или, если теже идеи повторяются во всех институтах, разве возможно, чтобы они являлись в этом — в этой, в том — в прямо противоположной очереди? Тогда бы конечно не было и речи об истории права, ибо где каждая отдельная часть движется самостоятельно, там не может быть ни целого, ни единства.
Следовательно, чтобы можно было вести речь об истории права, необходимо предположить известную соразмерность и одновременность в движении отдельных институтов. Это предположение существует и на самом деле, не надо только допускать сбивать себя с толку кажущейся противоположностью. Если этого предположения не могут найти, то причина этого заключается только в том, что его понимают слишком механически, обращают внимание не на внутреннее равенство производящих сил, а на внешнее — форм проявления, одновременность же определяют слишком тесной для права мерой времени.
Рассмотрим немного поближе оба пункта, а именно прежде всего однородность исторического движения.
Никто не усомнится говорить о заболевании или полном преобразовании организма, хотя бы оно и не выказалось на его отдельных неважных частях. Так и в праве, если мы говорим о полном преобразовании его организма, ни один мыслящий не потребует от нас, чтобы мы указали эту перемену на каждом его атоме. Основные идеи, вызвавшие это преобразование, в некоторых частностях права не могут проявится, причем последние и не оказывают на них никакого воздействия.
Это замечание, что не в каждом отдельном пункте права повторяется тоже явление, никогда не затруднило бы и истории, римского права. Единственная ограниченность, которая была ей опасна, касается распознавания однородности в преобразовании отдельных институтов. Эта однородность только в меньшинстве случаев механическая, заметная для глаз; я могу повторить здесь сделанное выше замечание (стр. 37), что однородность проявления есть признак слабости, сила же наоборот выказывается в разнообразии, форм проявления. И в праве лишь зима одевается в одну краску остальные же времена года в весьма различные.
Но это разнообразие форм проявления не редко, опасно для распознавания внутренней однородности. Протей истории всплывает в волнах исторических явлений то здесь, то там в низменном образе и старается обмануть нас переменою этого образа. Чтобы избегнуть этой опасности, мы не должны придерживаться обманчивой наружности явления, должны измерять его не теми идеями которые плавают на его поверхности, но теми, которые составляют его ядро, его сущность . Чтобы найти последние, потребна известная ширь отвлечения, необходимо восхождение от ближайших идей, отмеченных индивидуальностью института и потому невидимому различных, к их общему, абстрактному пункту единства. Если дать пример из нашего позднейшего изложения, то конечно введение формулярного процесса, привилегии солдат, женщин и т. д., осуждение на уплату известной денежной суммы вместо действительной стоимости вещи, принятие в уважение absentia, actio injuriarum aestimatoria и т. д. все это по-видимому весьма различно, но все это находит свое единение в идее индивидуализирующей тенденции позднейшего римского права. Точно также грамматическое толкование старо-римской юриспруденции не имеет на первый взгляд ничего общего с преобладанием вещной стороны и физической силы в древнейшем праве и все-таки и они могут быть приведены к одной и той же точке зрения преобладания внешности (II § 42, 43).
Обратимся теперь ко второму нашему положению — к одновременности исторического движения. Мера времени, которою надо измерять продолжительные состояния или мимопреходящие события как известно, весьма относительна и приноравливается к продолжительности или краткости времени, которое занимает назначаемый к измерению предмет. Потому минута может быть уже слишком широкой, столетие слишком узкой мерой. В политической истории мы привыкли считать по годам и переносим эту меру на историю права, не предложивши вопроса, соответствует ли она ей. Мы покажем ниже, что этот вопрос должен быть решен отрицательно, что история права требует несравненно более широкой меры, чем политическая история; здесь рассматриваем мы эту ошибку только в ее применении к искомой одновременности в движении отдельных институтов.
Если измерять эту одновременность по годам, то почти никогда не найти ее существования и не только вследствие медленности, развития права вообще, но и вследствие различной преобразуемости, гибкости и подвижности отдельных институтов. Многие из них отличаются неуклюжестью и неподвижностью, другие же напротив подвижностью и гибкостью, так что тот же самый процесс развития, который у последних совершается легко и без труда и заканчивается в одно столетие, у первых тянется много веков в тяжкой работе.
Так напр. публичное и частной право, уголовный и гражданский процесс и в частном праве его отдельные институты стоят в этом отношении не на одной и той же ступени. Семейное право и, насколько оно связано с ним, право наследства развиваются медленнее и менее способны к преобразованию, чем право имущественное, а это, в свою очередь, в отношении к недвижимому имению выказывает большую устойчивость, чем в отношении к движимому, наконец относительно последнего, в отношениях, принадлежащих к торговым сношениям, достигается высшая степень способности к развитию .
Если бы таким образом один и тот же процесс развития начался бы и одновременно во всех институтах, то все-таки дальнейший ход его определился бы их различной восприимчивостью, а вследствие этого различия он мог бы у одного уже кончится в то время, как у другого только что достиг бы своей полной силы. В длинный период времени от XII таблиц до Юстиниана нельзя поэтому ни одного года, даже ни одного периода в 50 или 100 лет назначить поворотным пунктом для всех институтов; верный для некоторых из них, для других он будет слишком ранним, для третьих, слишком поздним.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.