Иеринг. Дух римского права

Итак, открытие существующих правовых правил обусловлено даром наблюдательности. Что эта последняя подвергается большим изменениям по различию времен и особей — это также ясно, как, и то, что размеры ее, определяются вообще духовным развитием наблюдающего. Мы не сделаем следовательно несправедливости, воззвав к необразованным; грубым народам. Вы поняли самую ничтожную часть из того мира права который вас окружает, большая часть его не попадается вам на глаза и живет только в вашем чувстве; вы состоите в правовых отношениях, их не зная, вы действуете по нормам, которых ни один из вас не высказал; правовые положения. о которых вы имеете понятие, представляют только отдельные проблески света, которые бросает в ваше сознание мир фактического права.
Вторым качеством, действующим при составлении правовых положений, назвали мы способность формулировать т. е. способность давать приличное выражение найденным правовым положениям. Она предполагает верное понимание, но еще не дается вместе с ним; сколько воззрений, ясно и определенно стоящих пред нашей душой, мы только в высшей степени несовершенно можем выразить в слове. Каждое, даже относительно самое совершенное право представляет нам примеры неудавшихся формулирований, т. е. ошибок не в самих определениях, а в их выражении, и доказывает тем высокую трудность рассматриваемой нами операции . Если последняя не всегда удается даже во времена высшей духовной зрелости, то как же несовершенна она должна быть у народа, мало привыкшего к умственной работе, как же велико следовательно должно быть здесь различие между фактическим и формулированным правом. Формулирование будет то слишком узко, то слишком широко. То умалчивается о существенных предположениях правил, может быть потому, что об них совсем не думали, может быть и потому, что, их считали само собой разумеющимися, то правило звучит слишком всеобще, не упоминая о необходимых видоизменениях; то является оно прикрепленным к особенно выдающемуся виду, между тем как по своему практическому действию оно касалось до целого рода и т. д.
Это различие между формулированным и фактическим правом столь же количественно, как и качественно, столь же внешне, как и внутренне; другими словами, рядом с выраженными правовыми положениями существуют еще скрытые, да и сами выраженные не всегда содержат полное формулирование, так что теория имеет возможность из существующего на лице права, как умножить число правовых положений, так и улучшить их самих. Смотря по различию времен и народов, изменяется и это различие; его определяет не одна степень культуры, но и различие природных дарований, врожденного таланта. У иного народа меньше потребности сознать свое право и определить его внешним образом, другой с самого начала одушевлен этим стремлением и имеет потребное для этого природное дарование. Последнее, выказывается не столько количественно — в богатстве правовых положений, сколько качественно — в их свойстве; даже наоборот количественная производительность может быть признаком слабости .
Как бы ни уменьшалось это различие на различных ступенях культуры, совершенно уничтожиться оно не может. По крайней мере, до сих пор опыт доказывает, что право есть неиссякаемый источник, из которого практика и теория черпают ежедневно субъективно новые; т. е. до тех пор еще не сознанные правовые положения и что до сих пор формулирования всех времен показали себя способными к развитию и совершенствованию. Что чисто научные формулирования находятся постоянно в текучем состоянии, принимают ежедневно новые формы, об этом не стоит и упоминать. Для невежд, однако, необходимо замечание, что тоже повторяется и относительно выраженных в законах правовых положений и не только тем способом, который сам собою разумеется, что законодатель сам поправляет свои ошибки, но и без его помощи – чисто, путем научной деятельности. Это совершается частью интерпретацией, причем настоящий смысл закона противополагается слишком узкому или слишком широкому выражению его в слове, частью распространением по аналогии, которое заключает в себе дальнейшее образование самого права, показывая, что определение закона ложно связано с несущественным признаком, с отдельным видом вместо рода и что следовательно узкие границы, в которых оно само себя заключило, должны быть расширены .
Пришедши таким образом к результату, что между объективным как оно фактически господствует и применяется, и его выражением в форме правовых положений, его догмой, никогда не существует полного равенства, ответим теперь на вопрос, который вероятно навертывался многим читателям. А именно можно было бы думать, что эти недостаточные формулирования должны оказывать вредное воздействие на само право. Как же устраняется это вредное влияние? Здесь надо допустить важное различие. Как раз в то время, когда они всего несовершеннее, потому что способность формулирования стоит на самой низшей ступени, опасность угрожает всего меньше. Где применение привело бы к противоречию с правом, живущим объективно в действительности и субъективно в чувстве и воззрении, там именно выступает последнее исправляющим средством . Между правовыми положениями и действительным правом существует здесь отношение, которое один римский юрист выразил для regulae juris в следующем: regula est, quae rem, quae est, breviter enarrat; non ut ex regula jus sumatur, sed ex jure, quod est, regula fiat. При этом должно также заметить, что частью сами отношения были в те времена не так сложны, частью правовые положения являлись современникам, имевшим ежедневно пред глазами конкретные правовые отношения, в совершенно другом виде, чем позднейшему наблюдателю; тем довольно несовершенного абриса, он воспроизводит в их представлении полный образ, между тем как этот ничего в нем и не видит, кроме грубых очертаний. Их можно назвать также заметками, которые народ делает о расширении своего правового сознания. Как ни скудны, как ни непонятны они для лица постороннего, не приносящего с собой сознанья, предполагаемого для их понимания, тем не менее они совершенно, достаточны для того, кто может пополнять их из живого созерцания жизни и из общего для всех чувства права.
Но чем более ослабевает с течением времени живость и свежесть непосредственного созерцания права, тем более усиливается (как и по отношению к языку) влияние теории на применение права, а также и возможность практического вреда, как последствие ошибок, сделанных теорией при формулировании своих правовых положений. Но в той же мере, в какой потребность верного теоретического понимания права делается чувствительнее и настоятельнее, возрастает и возможность ее удовлетворения – формулирование права все более и более приближается к самому праву, из жалкого абриса стремится сделаться его действительным «зеркалом».
Какую же пользу можем мы извлечь для нашей цели из предшествующих рассуждений, какие выводы могут быть из них сделаны относительно метода изложения права? Они заключаются в двух положениях, или вернее в одной мысли, которая будет нам полезна с двух сторон. А именно в той основной мысли, которую мы развивали до сих пор, что правовые положения суть только самые внешние, практические верхушки права, не исчерпывающие ни количественно (экстенсивно), ни качественно: (интенсивно) его действительного содержания; эта основная, мысль дает нам с одной стороны предостережение, с другой выставляет требование. Предостережение — не отождествлять права какого-либо времени с его правовыми пoлoжениями. (Чем ниже образование времени, чем слабее его способность отвлекать и формулировать, тем менее имеем мы права думать, что в его первых жалких грамматиках мы обладаем верным изображением его языка, в его правовых положениях, хотя бы они все сохранились до нас — истинным образом его права. В них мы имеем не само право, а сознание данным временем своего права. К этому предостережению необходимо примыкает требование; во 1-ых вернее формулировать само право, или, так как мы пока имеем дело с его частью, с правовыми положениями, то вернее формулировать их, и во 2-ых выводить на свет Божий скрытные правовые положения. Конечно весьма смелым покажется замысел историка, живущего, быть может, несколько тысячелетий спустя, дать впервые настоящий вид правовым положениям старины; парадоксом покажется, что правовое положение, лишь много времени спустя по прекращению его существования должно впервые быть открыто. Но разве в самом деле это так смело? Сколько исторических явлений понято только тогда, когда они давно прошли, сколько личностей оценено по достоинству впервые, когда могила закрылась над ними. Каждое время есть загадка, разрешаемая не им самим, но только будущим Если бы взгляд потомства не проникал глубже взгляда современников, то история была бы мертвой, к вечной неподвижности осужденной наукой, она могла бы ограничиться напечатанием для каждого периода современных ему описаний. Такого же права, каким пользуется историк, подвергал критике свои источники, и на основании ее создавая самобытный образ прошедшего, такого же права требую я и для историка права. Дошедшее до нас формулированное право прошедшего времени есть путеводитель, но не межевой столб его исследования.
Мы делаем теперь еще шаг вперед в исследовании строения правового организма. Правовые положения, которые мы рассматривали до сих пор, извлечены из созерцания жизненных отношений, назначены выразить присущую им природу и обеспечить ее за ними. Но часто, для образования правовой формы одного жизненного отношения должны совокупно действовать различные отдельные правовые положения; они находят следовательно в этой, всем общей цели свою соединительную точку и располагаются около нее, как мускулы около кости. Выраженное таким образом в правовой форме жизненное отношение может в свою очередь находиться в зависимом отношений к другому, относится к нему напр. как его переходный момент, (как напр. приобретение или потеря права к самому праву); или как следствие, (как напр. принятие на себя наследником долгов наследователя к вступлению в наследство); или как вид к роду (как напр. договор купли-продажи к договорам вообще, а эти к обязательствам). Таким образом отдельные правовые отношения, могущие быть предметом отдельного правового обсуждения, срастаются в еще большие систематические единицы — в правовые институты, представляющие нам, говоря, образно, крепкий скелет права, к которому примыкает в правовых положениях все его существо.
Задача науки — исследовать это сочленение права, найти настоящее место как для, самого мелкого, так и для самого крупного. Эта систематическая сторона юриспруденции имеет для познания права несравненно больше значения, чем это кажется на первый взгляд, и потому мы подвергнем ее более подробному рассмотрению.
Это значение состоит не в том, что право без своей систематической связи не может быть понято, ибо тем же обусловлено понимание каждого другого предмета. Точно также в настоящее время уже не надо более говорить, что система, как в праве, так и в каждом другом предмете, не должна вноситься в него извне, но должна браться из самого предмета. В первом случае она является чуждой самому предмету логикой образца, в который его насильно втискивают, сетью, в которую точно также могли бы втиснуть и каждое другое право; элементом, более затрудняющим, чем облегчающим понимание строения индивидуального предмета. Система однозначащая с внутренним устройством предмета и потому всегда вполне индивидуальна; одному праву свойственна одна система, другому другая. Отличительная особенность систематической деятельности в праве заключается в том, что она не только, как во всякой другой науке, размещает отдельные части по их местам, но что этот формальный процесс оказывает вещественное воздействие на сам материал, и что этой процедурой производится внутреннее преобразование правовых положений. Правовые положения вступают некоторым образом в высшее состояние соединения, отбрасывают свою форму повелений и запрещений и превращаются в элементы и качества правовых институтов. Так вырабатываются из них напр. понятия институтов, сущность правовых действий, свойства лиц, вещей, прав, подразделений всякого рода и т. д. Невежа, привыкший представлять себе правовое положение непременно в повелительной форме, вряд ли поверит, что столь значительная часть системы права может совершенно избавиться от этой формы, и что правовым понятиям, подразделениям и т. д. короче — всей догматической логике может быть присуще, несравненно сильнейшее практическое значение, чем правовым положениям. Эта логика права есть некоторым образом цвет правовых положений, экстракт из них; в одном верно схваченном понятии заключается, быть может, практическое содержание десяти прежних правовых положений. Мы приведем несколько примеров, а именно возьмем некоторые свойства вещей, относительно которых всего менее можно предполагать, что они произошли из правовых положений и что они могут быть снова в них преобразованы. В разделении на res in commercio и extra commercium можно увидать это с первого взгляда; правовое положение, скрывающееся в нем, гласит: известные вещи должны быть вполне изъяты из частного владения. Труднее увидать это в разделении вещей на сложные и простые, делимые и неделимые, потому что оно касается не только юридических, но и чисто естественных их свойств. Но все-таки и оно имеет практическую силу, в нем заключается напр. следующее правовое положение: Если какая-либо вещь приводится в соединение с другой, а именно в соединение такого-то и такого-то свойства, то уничтожаются все правовые отношения, существовавшие дотоле относительно присоединяемой вещи; если оно такого-то и такого-то свойства, то прекращается только право владения, право же собственности и другие права остаются; пока сохраняется соединение, владелец составной вещи стоит в таких-то и таких правовых отношениях к отдельным частям; если же оно уничтожится, то касательно владения и usucapio имеет силу то-то, касательно reivindicatio и собственности и т. д. то-то. Короче, есть много практических вопросов, возникающих при разложении вещи на несколько вещей и при сложении нескольких в одну, разрешить которые можно посредственно чрез развитие качеств вещей, о которых здесь идет речь. Для другого примера возьмем понятие какого-нибудь права, напр. залогового. Его определение гласит: Залоговое право есть право на чужую вещь, в силу которого можно ее продать и выручку обратить на удовлетворение требования. Здесь заключаются следующие положения: 1) Правом дозволен уговор о продаже заимодавцем чужой вещи для удовлетворения своего требования; 2) если вещь затеряется, то он имеет право иска против третьего владельца о ее выдаче (in rem actio); 3) Заложенная вещь должна быть, чужой; на собственную не может существовать залогового права, потому оно уничтожается, когда заимодавец приобретает право собственности на заложенную вещь. 4) Существование требования предполагается при залоговом праве, посему последнее уничтожается, когда прекращается требование и возникает только в то мгновение, когда возникает требование и т. д.
Эта перегонка правовых положений в правовые понятия отличает научное понимание и обработку права от его изложения в кодексе. Законодатель может ограничиться выражением своих требовании в их первоначальной, непосредственно практической форме, наука же имеет задачей не только привести в порядок и объяснить их, но и распределить их по логическим моментам системы. Законодатель дает нам, так сказать, составные тела, которые его интересуют только со стороны их непосредственной годности в употреблении, наука же наоборот предпринимает их анализ и разлагает их на простые тела. При этом оказывается, что многие, видимо различные правовые положения составлены из одних и тех же элементов, следовательно могут быть сглажены, сравнены; что одно отличается от другого одним только моментом, так что совершенно достаточно указания этого одного момента, что некоторые правовые положения состоят из совершенно различных, простых идейных элементов и следовательно наоборот могут получиться из сложения их. Таким образом только анализ приводит к сознанию истинной природы права и его результатом является то, что наука получает вместо, бесконечного множества разнообразных правовых положений обозреваемое количество простых тел, из которых она по востребованию может воссоздать вновь отдельные правовые положения . Но польза не ограничивается только этим упрощением, выработанные понятия являются непростыми разложениями данных правовых положений, из которых последние всегда могут быть восстановлены, еще большая выгода заключается в предоставленной этим возможности приращения права из самого себя, роста его изнутри. Чрез комбинацию различных элементов наука может образовать новые понятия и новые правовые положения; понятия производительны, они совокупляются и производят новые. Правовые положения, как таковые, не имеют этой оплодотворяющей силы, они, как есть, так и останутся только сами собой, пока не приведутся к своим простым составным элементам, и не вступят чрез это в родственные отношения с другими как в восходящей, так и в нисходящей линии, т. е. не откроют своего происхождения от других понятий и с своей стороны сами не получат возможности производить новые .
До сих пор мы рассматривали влияние, оказываемое анализом и систематической обработкой правовых положений на само право; мы можем обозначить его одним словом, как возвышение правовых положений на степень логических моментов системы. Но и для жизни эта операция имеет величайшее значение; она нам предлагает, если можно так выразиться, простые реагента для бесконечно сложных частных случаев жизни. Кто хотел бы разрешать последние только с помощью правовых положений, постоянно находился бы в затруднении, ибо комбинационное искусство жизни так неисчерпаемо, что богатейшая казуистика уложения покажется жалкой сравнительно с ее вечно новыми случаями. Напротив, при помощи тех немногих реагентов разрешаем мы каждый случай. Мне можно было бы воспользоваться еще другим сравнением, а именно назвать это систематическое или логическое строение права его азбукой. Отношение казуистически составленного кодекса к праву, приведенному к его логической форме, подобно отношению письменного китайского языка к нашему. Китайцы имеют для каждого понятия свой особенный знак, человеческой жизни едва достаточно для их изучения, и новые понятия требуют у них прежде всего установления своих особенных знаков. Мы же напротив имеем небольшую азбуку, посредством которой можем разложить и сложить каждое слово; легкую для изучения и никогда не ставящую нас в затруднение. Точно также и казуистическое уложение содержит множество знаков для определенных отдельных случаев; напротив право, приведенное к своим логическим моментам, представляет нам азбуку права, посредством которой мы можем разобрать и изобразить все, даже небывалые словообразования жизни.
Теперь понятно то замечание, которое мы сделали раньше, а именно, что количественное богатство правовых положений есть признак слабости. Оно возвещает слабость умственной пищеварительной силы, бессилие извлечь из множества правовых положений, логическую квинтэссенцию и принять ее в плоть и кровь. Именно эта способность есть характеристическое качество, юриспруденции и ее непрестанное применение к правовым положениям непременная обязанность последней .
Если мы с полученным в предыдущем результатом обратимся, теперь к нашей сходной точке, то увидим, что наше знание правового организма, расширилось в том смысле, что большая часть правовых положений преобразовалась в логические моменты права, а эти в свою очередь в субстанции высшего порядка, так что от собственно правовых положений, как таковых, остается очень немного. Эта, как мы выше назвали, перегонка правовых положений в систему не есть дело субъективного произвола, не есть предпринятая наукой переработка материала, но она заключается в самом праве; предпринимая ее и избавляясь от правовых положений, мы заменяем несовершенное, внешнее рассмотрение предмета его внутренним пониманием. Как система есть не что-либо внесенное в предмет извне, но его собственный порядок, так и логическое построение и преосуществление правовых положений, произведенное, по-видимому, систематической деятельностью, на деле есть только познавание истинной природы права. Опытному глазу право представляется логическим организмом правовых институтов и понятий, неопытному — сложностью правовых положений; первое есть внутренняя природа права, второе — внешняя сторона, обращенная к практической жизни.
Если мы уже относительно этой внешней стороны права пришли к положению, что ее познание сопряжено с трудностями и потому часто весьма неудовлетворительно, то для вышеупомянутого логического строения права имеет это еще несравненно большие силы. Непосредственно практическая потребность приводит только к познанию правовых положений; только обладая особенно счастливым природным дарованием народ может рано перейти от правовых положений к изобретению азбуки права. Мы увидим ниже, что именно поэтом обнаружилось особенное предназначение римского народа к культуре права. Но высшая трудность этого метода разработки права была чувствительна даже для классических римских юристов. Omnis definitio in jure civili (образование понятия из материала правовых положений). говорят они , periculosa est: parum est enim ut non subverti possit; и встречаются случаи, когда они объявляют себя не в состоянии точно определить понятие и напирают на то, что понимание его надо приобрести из самой жизни .
И здесь следовательно снова дана возможность позже живущему усовершенствовать понимание права прошедших времен современниками, сознать то, что для них было скрыто. Если они оставили ему только сбор правовых положений, то он должен попытаться на основании их восстановить логически организм права; если они показали ему только внешнюю, к жизни обращенную сторону права, то он должен постараться открыть его внутреннюю логическую сущность.
Мы делаем теперь еще один шаг вперед в рассматривании организма права, последний, который остается нам сделать. Рассматривая право одного и того же народа в различные времена, мы находим, что отдельные правовые институты, как бы, великана была их логическая, противоположность, напр. право наследства, право обязательственное, право опеки и т. д., тем не менее в один и тот же период имеют нечто общее, так сказать, известное сходство в выражении их физиономий, и это сходство может быть даже сильнее, заметнее сходства с самим собой одного и того же института в различных фазах его развития. Это дает нам право заключить, что в общем организме права действуют известные силы, которые определяют дух, склад и направление отдельных институтов. Но с этим единством направляющих сил отлично уживается, как в природе, так и в нравственном мире различие форм проявления. То напр., что культура римского права особенно возвышается в то самое время, когда римская свобода начинает хилеть, имеет между собою по-видимому также мало общего, как и расцвет деревьев в долинах с таянием снега на горах — но в обоих случаях действует одна причина. Чем роскошнее жизненная сила, тем разнообразнее формы ее проявления, чем слабее она, тем беднее и формы. Точно также и в праве одни и теже силы могут произвести в одном институте, ограничение, в другом расширение, здесь ослабление, там укрепление.
Только в этих направляющих силах и обнаруживается надлежащим образом единство и индивидуальность организма; если бы их не существовало, право было бы лишь сбором отдельных институтов; они представляют нам некоторым образом сердце правового организма, из которого оживляющая и согревающая кровь стремится по всем отдельным частям и сообщает им индивидуальный характер, по которому можно узнать, что право принадлежит такому-то народу и такому-то времени. В каждой жиле чувствуем мы то сильнее, то слабее, биение пульса общих идей, воззрений, стремлений этого народа и этого времени, медленно и едва заметно приносят они питательный материал отдельным институтам, и, подвергаясь сами переменам времени, производят этим соответствующее изменение всего организма это есть психический момент права, относящийся к видимой внешности его, как душа к телу. Таким образом дух времени и дух народа является и духом права.
На сколько познание духа труднее познания тела, на столько же наследование этого психического момента — духа права — труднее исследования его тела. Между тем, как правовые положения лежат на виду — на поверхности, между тем, как правовые институты и правовые понятия своим практическим применением почти что сами собой навязываются сознанию, те направляющие силы права покоятся в самых глубочайших недрах, действуют в высшей степени постепенно, и хотя проникают весь организм, однако положительно ни на одном месте не выступают так явственно, чтобы их неминуемо должно было заметить. Никакая практическая потребность не принуждает познавать их, потому что они являются не чем-либо практическим, не правовыми положениями, а только качествами, характеристическими чертами правовых институтов, общими мыслями, которые, как таковые, негодны ни к какому применению, а только оказали определенное влияние на образование практических положений права.
Поэтому мы не должны удивляться, что эта сторона права открывается умственному взору всего позднее и всего недостаточнее, что нередко именно те тенденции и идеи, над осуществлением которых работает это поколение, для него то самого и остаются скрытыми и проясняются только для последующего. Если бы когда-нибудь понадобилось доказать высшую природу права, показать, что оно не есть произведение ума человеческого, не есть простой продукт размышления, то стоило бы только указать на это явление. Законодатель, издающий закон с полным сознанием своих целей и стремлений, не может не думать, что закон — есть чисто его произведение и содержит только то, что он захотел в него включить, и тем не менее дух времени подсовывает ему, для него самого незаметно, материал, из которого он формует свой закон и весь его труд и дело, единства и необходимости которого он сам не понимает, является позднейшему наблюдателю вполне законченным, отдельным моментом общего развитие права. Как растение, которое видимо ничего не принимает из внешнего мира, на самом же деле всю свою пищу извлекает из земли и из воздуха, так и каждое право незаметно получает элементы своей жизни из почвы, в которой пустило корни, и из атмосферы, в которой раскинуло ветви. Пока это совершается, наш притупленный глаз ничего не замечает, но как скоро это совершилось, мы по результатам доходим до познания причины.
Если сказанное имеет силу даже для преклонного возраста народов, то во сколько же раз больше значения имеет оно для времени их младенчества. Историк, быть может, с гораздо меньшим трудом может достигнуть истинного выражения всей их борьбы и всех их стремлений, которое для них самих было еще тайной. Из каждого правового института могут с удивительной ясностью выступать для нас известные национальные основные воззрения, которых, однако сам народ никогда не сознавал или владеть которыми умел только в форме предчувствия. Ибо конечно нередко эти невысказанные мысли достигают таинственным и скрытым образом ясного выражения в мифах, этимологии, символике и т. д. — гений народа, выражает иногда в сновидениях самосознание, которого бы мы никогда у него не выманили в бодрствующем состоянии.
Таким образом историк находит здесь для своей деятельности поле плодородное, но не скроем, иногда весьма скользкое. Чем далее хочет он подвинуться на нем вперед, чем ближе хочет он подойти к мастерским истории, тем образы, ему встречающиеся, делаются туманнее и непостояннее, тем чаще вместо духов, которых он преследует появляются блуждающие огоньки, которые угрожают сбить его с прямого пути. Уже со многими, стремившимися распознать дух какой-нибудь вещи, сыгрывал этот дух насмешливые штуки, заманивал их то туда, то сюда и наконец сувал им в руки вместо себя какой-нибудь призрак, казавшийся тем, чем он должен был быть, только самому изыскателю, но никому другому. Из-за этого эти попытки потеряли всякий кредит в глазах многих, и мещанин науки, верящий только в то, что он может осязать руками, не может, оставаясь верным своей природе, видеть в них что-либо другое, кроме пустой игры фантазии. Понятно, что именно между юристами распространено такое настроение; Фома неверный, который более полагается на осязание, чем на зрение, был бы гораздо более приличным для них патроном, чем святой Иво.
Между тем как все наше предшествовавшее исследование приводило нас постоянно к тому положению, что само право не совпадает с его субъективным сознанием и потому при его обработке требуется приведение к сознанию и скрытых сторон и частей права, господствующий метод ограничивается в существенном воспроизведением догмы, т. е. передачей законов, правовых положений и понятий, которые передала ему историческая традиция. Его постоянный припев для римского права есть изучение источников и самая смелая мысль, на которую он способен, состоит в пробуждении вновь чистой римской теории. Если бы это было возможно, то он бросил бы за борт все, что не высказано прямо в римском праве, и развинтил бы наше научное образование до точки зрения Ульпиана и Павла. Но времена Ульпиана и Павла прошли навсегда, и не смотря на все старания, больше не воротятся. Чтобы желать их возврата надо забыть, что каждое время должно быть оригиналом, а не копией другого, что каждое время может и должно рассматривать один и тот же исторический предмет с ему свойственной точки зрения и что таким образом с каждым новым поколением открываются новые стороны самого предмета. В виду этого направления требовалось подробнее обосновать наш взгляд и поставить обработке римского права, как догматической, так и историческо-правовой более высокую цель, чем простое воспроизведение римской догмы.
2. ФИЗИОЛОГИЧЕСКОЕ РАССМОТРЕНИЕ правового организма. — Функции его и жизни.— Формальная осуществимость права — Задача историка по отношению к праву минувших времен.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.