Иеринг. Дух римского права

Предыдущее исследование имело целью в противность распространенному предрассудку, который полагает причину превосходства римского права исключительно в умственном одарении Римлян, со всею силою оттенить значение в этом вопросе нравственного элемента. Я не имею однако права, указав, как я полагаю, с обеих сторон — умственной и нравственной — благоприятное предрасположение римского народа к культуре права, упустить упомянуть в заключение еще об одном обстоятельстве, оказавшем в высшей степени полезное влияние. Это обстоятельство имеет хотя и внешний, но не просто случайный характер. Я разумею, сосредоточие римской жизни в городе Риме. Какое влияние имело это обстоятельство на развитие права, это до того очевидно, что каждое слово об этом было бы потерянным; надо только предположить, тот, случай, который ведь впоследствии встретился у нас в Германии и столь чрезвычайно повредил развитию нашего отечественного права, что Рим вместо одного центрального пункта для права и юриспруденции опадал бы целым множеством их, чтобы вполне оценить то влияние, которым Рим обязан этому преимуществу. Но я думаю, что мне также мало следует смотреть на это сосредоточение по отношению к Ряду, как на простой географический факт, как мало мы, немцы, имеем права рассматривать наше бывалое политическое раздробление только с этой точки зрения, я вижу в нем дело римского духа, проявление качества, которого я не могу пройти молчанием, если моя характеристика этого духа должна быть полной. Я разумею его централизующую силу. Не местная централизация всей национальной жизни — политической, религии, права, культуры, — в городе Риме принуждает меня к принятию этого качества, но я полагаю, что оно выражается самым очевидным образом и в праве и его понятиях; у меня в течении моего сочинения не будет недостатка в случаях показать это на многих примерах.
2. Отношение римского духа к данным исходным точка.
XXI. Что сделал римский народ из того, в предыдущем указанного капитала, с которым он появляется в истории? На это только вторая система может нам дать положительный ответ, но с отрицательной стороны мы можем и должны ответить на этот вопрос уже здесь, т. е. уже здесь должны уяснить себе то, чего он с собой не взял, или что, хотя внешним образом, как это было в манере Римлян, и было с собой увлечено, однако, внутренне уже раньше этого вымерло и в цветущее время республики не представляло более жизненного члена права.
Мы начинаем с религиозного принципа, потому что именно он прежде всего постигается этой судьбой. Если обратить свой взор на внешний вид, следовало, бы думать, что он еще долго пользовался в Риме своим, первоначальным влиянием. Куда ни посмотришь, как в публичной, так и в частной жизни, повсюду вплоть до конца республики религия протесняется на первый план; нет такого важного акта, при котором она не присутствовала. И не смотря на это должен я решительно опровергнуть, чтобы религия оказывала в Риме во время республики определяющее влияние на право и государство . Не в том дело, выступает ли она внешним образом повсюду, во всем ли принимает участие, соблюдаются ли ее формы, следуют ли ее повелениям — все это было и однако это ничего не доказывает. Существенно то, что римский дух низвел религию на степень средства для цели, что она была в римском государстве не госпожой, а служанкой. Не то, чтобы я полагал, чтобы Римляне с сознательной низостью распоряжались по своему с величайшей святыней , я утверждаю только, что это было в римском существе лежащей необходимостью бессознательно и инстинктивно подчинять все вещи своим целям, отыскивать в них ту сторону, с которой они обладали самой большой годностью для этих целей.
Мое доказательство обратится, само собою разумеется, на ту сторону римской религии и церковного устройства, которая имела практическое отношение к государству и праву. Исключительно религиозная сторона этого устройства имеет для нас лишь отрицательный интерес, насколько она нам именно показывает, как далеко стояла она позади первой. Жреческие звания, принадлежавшие этой стороне , были, как политически безвлиятельные, мало отыскиваемы и потому плебеи при своей борьбе за духовные должности совсем их не домогались . При формальности всей римской религиозности нечего и думать о нравственном влиянии жрецов на народ, как это в других местах встречается так часто. У истинно религиозного народа религия не ограничивается сама собой, свои догматами и формами, но проникает и захватывает, всю нравственную жизнь нации. Призвание жрецов имеет соответственно этому такой же объем, они являются нравственными наставниками народа, и как таковые имеют на него громаднейшее влияние. Совсем иначе у Римлян. Жрецы здесь только служители богов, и их задача ограничивается совершением внешнего служения или наблюдением за ним, религиозный догмат отступает пред этим служением на задний план, в последние столетия республики приходит даже почти совсем и забвение, так что богослужение сделалось во многих случаях лишь механическим воспроизведением непонятных и потому, лишившихся, значения форм и поддерживалось только силою привычки, без внутренней потребности и понимания; религиозное чувство находило свое удовлетворение более вне, чем внутри государственной церкви. При таком ограничение чисто церемониальном эти жрецы не могли приобрести никакого влияния на жизнь, а что не имело влияния, мало и уважалось в Риме . Весьма характеристическую противоположность с ними образует нравственно-судебная власть цензора; упущенное религией нравственное учение делается делом государственного управления, и светское должностное лицо принимает на себя должность нравственного учителя и надзирателя.
Несравненно привлекательнее и поучительнее практически-политическая сторона римского религиозного строя. Мы выше (§18) показали, в какой мере религия проникала все древнее государство и право. Воззрение, из которого вышли эти воздействия, было вероятно чисто религиозным, но оно само исчезло, а внешние учреждения остались.
Уже время римских царей не одушевлено более тем образом мыслей, из которого вышли эти учреждения , начало же республики и первые столетия ее обозначают решительное пренебрежение религиозными традициями , конечно мотивированное крайними обстоятельствами, однако немыслимое, если бы религиозный дух был бы еще прежним. Этими принуждающими обстоятельствами было превозношение царского достоинства и возрастающее могущество и оппозиция плебеев. Первое привело к уничтожению царского достоинства, явному нарушению освященного устройства, которое плохо было прикрыто мнимым продолжением царского достоинства в rex sacrificulus и как прецедент, на который плебеи могли постоянно указывать , было особенно опасно. Второе привело ко многим уступкам, которые были столькими же проступками против Fas. Народ, воодушевленный истинно религиозным настроением, скорей допустил бы плебеев удалиться из города или оказал бы сопротивление до последней капли крови, чем уступил бы им напр. connubium , или, ежели бы раз и уступил, чем вступал бы с ними в брак, или чем допустил бы их до консульства, и такой народ едва ли уничтожил бы с корнем царское достоинство, вместо того, чтобы избрать более законный путь и выбрать на место изгнанного Тарквиния другого царя.
Потому едва ли окажут патрициям несправедливость, если примут, что идея религиозной неприкосновенности устройства, которой они так охотно пользовались, как щитом, против требований плебеев, уже потеряла свою неограниченную власть над умами. В освобождении государственного права от религии и в уже столь рано последовавшем ослаблении религиозного принципа особенно выдающееся участие имели впрочем плебеи; их политические стремления и успехи необходимо влекли за собой этот результат . Каждое поражение патрициев было в то же время поражением религиозного принципа, каждая победа плебеев — победой над идеей религиозной неприкосновенности государственного права. Вообще для римской религиозности имело самые роковые последствия то, что религия занимала в древнем устройстве слишком выдающееся положение и потому постоянно чувствительно задавалась борьбой политических партий. Видеть, как религия мало-помалу теряет свои позиции и постоянно, остается в накладе — это должно было оказать самую вредную реакцию на религиозное настроение обеих партий, это значило приводить их к мнению, что политический интерес в Риме сильнее религиозного. Но именно то, что плебеи силою освободили патрициев из уз религиозного принципа, было неоценимой заслугой, они принудили их сообща с ними сделаться из патрициев Римлянами.
Это отступление религии из устройства простиралось не далее, чем этого требовал интерес плебеев, и ей осталась в устройстве еще значительная область, в которой она могла проявлять неоспоримое влияние. Но могущество, здесь ей оставленное в действительности принадлежало, ей самой менее, чем государству. Римляне научились в вышеупомянутой борьбе парий подчинять религию политическому интересу, и их дальнейшее обхождение с ней делало честь этой школе; и она испытала теперь силу римского устройства, т. е. сделалась средством для цели, ибо в том состояло ведь, как мы это показали раньше, римское устройство, что все, что росло и существовало на почве римского мира, должно было сделаться обязанным служить целям последнего. Религия, часто повторявшимися ударами лишенная ее действительной, живой силы, покорилась охотно и без сопротивления, и только этой уступчивости, умевшей избегать всякого повода к столкновению с политическим интересом, была она обязана видом могущества и независимости. Римское государство соответствовало во всех вещах ее постановлениям и повелениям и видимо вполне подчинялось ее авторитету, но оно могло уже это делать, так как ее повеления были так направлены, как подходили к нему всего лучше, ее авторитет подкреплял лишь то, чего оно само хотело, так что в окончательном результате оно выигрывало содействие этой, все-таки могущественной союзницы не принося с своей стороны существенных жертв .
Я попытаюсь доказать верность моего понимания дела на важнейших, сюда принадлежащих, религиозно-политических учреждениях, положениях и т. д. Бросим сначала взгляд на те лица, которым было доварено управление ими или попечение о них. Сюда принадлежат понтифексы, авгуры, фециалы и хранители сивилльских книг. Все эти лица имели большое влияние, но оно было обусловлено обращенным к ним государственной властью требованием вступить в функцию. Они отвечали, только когда и как были спрашиваемы, сами они не имели инициативы Должностное лицо могло, если хотело, одно предпринять ауспиции и призвать толкователя знамений, который не принадлежал к, коллегии авгуров; без его требования предпринятое авгуром наблюдение, его не связывало . Коллегия могла по причине ошибки в производстве ауспиций объявить недействительным предпринятый акт, напр. избрание должностного лица в комициях, но, насколько я знаю, только тогда, когда была спрошена. Фециалы разрешали международноправовые спорные вопросы, но равным образом только тогда, когда от них это было потребовано. Понтифексы были стражами духовного права, в высшей степени уважаемыми, почитаемыми и влиятельными, но при столкновении с волею народа бессильными. На их уголовные приговоры можно было аппелировать к народу, и наоборот впоследствии случалось, что народ кассировал их оправдательные приговоры, даже уже в пятом столетии по основании города случилось, что народ принудил понтифекса максимуса предпринять служебное действие, которое тот на основании духовного права объявил запрещенным .
Но как бы велико или мало ни было влияние, принадлежавшее этим лицам — не забудем, что все эти должности рассматривались и отправлялись как государственные должности. Они доставались лицам, которые до тех пор жили совершенно интересами государства, и с принятием этих должностей ни считали законченной свою политическую карьеру, следовательно благосклонность народа впредь для себя излишней, ни делались чуждыми интересу государства. Сословный интерес не искушал их злоупотреблять своею властью и расширять ее на счет государства; на этом, как и на всяком другом месте, они чувствовали себя только гражданами и Римлянами, и образ мыслей, который одушевлял их как таковых, направлял их и при отправлении их должности. Часто мог этот образ мыслей уничтожить уже в зародыше возможное столкновение духовного права с политическим интересом; он ведь определял дух, в котором понимались священные книги, знамения и т. д., и преданный Государству понтифекс или авгур давал им, без сознательного лукавства или намеренности, значение, всего более соответствовавшее политической потребности. Это известный, в то время, когда патриции находились в исключительном владении этими местами, часто повторявшийся плебеями упрек, что они имели обыкновение пользоваться ими в интересе партии . Что уже тогда совершалось в одном интересе партии, пред тем еще менее останавливались впоследствии, когда это приходилось делать к истинному благу государства.
Я могу здесь еще обратить внимание на уже сделанное многими замечание, что правилом римского управления было религиозным стремлениям, допускать которые считалось политичным, указывать со стороны государства определенное ложе и тем приводить их в свою зависимость. Публичное признание и уравнение в правах нового культа казалось Римлянам менее опасным, чем простая его терпимость; где угнетение его было более невозможно, ему давали полную равноправность и, судя с чисто политической точки зрения, выказывали этим более верный взгляд, чем новейшее время с его срединой просто терпимых вероисповеданий Риму не были известны жрецы против воли допущенного культа, которые ненавистными ограничениями и пренебрежениями побуждаются к ненависти к государству и пользуются своим могуществом над умами к его вреду; он или изгонял их, если считал опасным для государства, культ, который они хотели ввести, или, если он терпел их и их культ, то давал им положение, которое вместо того, чтобы вгонять их в оппозицию, наоборот делало их готовыми служить его целям.
Таково положение духовных лиц. Если мы обратимся теперь к догмату и культу, насколько последние вообще имели политическое отношение и интерес для государственного управления, то во всей области римского мира едва ли есть более неутешительное явление, чем какое они нам представляют. Не в том лежит отталкивающее, что тот дух, из которого они вышли, был из них изгнан, а сами они все-таки продолжали свое существование, как пустые маски — это явление повторяется всюду (II 500) — но в том, что пошлый и бездушный разум овладел ими с намерением, хотя с одной стороны и поддержать их , с другой стороны однако же пригнать их к своим целям. Это согрешение разума на предмете, от которого ему следовало вечно оставаться в отдалении, этот сознательный или бессознательный иезуитизм, который соблюдает незначащие формы, потому что они ему не мешают, а действительные преграды, которые противопоставляет ему религия, с жалкой софистикой удаляет с пути, это смещение суеверия и выказывающей себя на религиозных вещах хитрости и юридического искусства — вот отталкивающая темная сторона римского характера, зато в высшей степени годная, чтобы узнать на ней его истинное существо.
Посмотрим теперь, каковы те религиозные правила и формы, к строгому соблюдению которых приводится в сущности похвала, которой в столь чрезмерном размере наделили римскую религиозность : разве они вполне не согласуются с светскими целями Римлян? Их политические установления пользуются защитой религиозного освящения — но религия достаточно уступчива, чтобы по востребованию подвергаться всевозможным переменам. Религиозное отношение может, как внешнее одеяние, надеваться на отношения и с них снова сниматься. Инаугурация может при благоприятных ауспициях быть объявлена недействительной , чрез confarreatio заключенный в религиозном посвящении брак может быть расторжен чрез diffarreatio, святость места может быть снова уничтожена, даже боги могут быть принуждены к переходу из одного храма в другой. Наоборот это освящение не обусловлено религиозным отношением предмета, оно может быть дано каждому установлению .
Фециалам следовало при объявлении войны кидать копье в неприятельскую землю — но когда это предписание при расширении государства сделалось затруднительным, то помогли себе тем, что велели пленному солдату Пирра купить место пред храмом Беллоны и рассматривали это место как вражескую землю . Полководцу, которого постигло несчастие, следовало дожидаться в Риме новых благоприятных ауспиций; и от этого обременительного предписания Римляне освободились подобным же образом — любое место на театре военных действий делалось ager Romanus, и здесь предпринималось возобновление ауспиций . Обещанную жертву следовало принести — «но надо знать, говорит Сервий , что при жертвах видимость принимается за действительность; если поэтому для жертвы требуются трудно доставаемые животные, то их делают из хлеба или из воска и приносят в дар изображения»; вместо потребных ланей, закалали овец, называли их однако ланями. Flamen dialis по имел права клясться, должностное лицо должно было учинять свою должностную присягу, обе должности были следовательно несовместимы. Но когда все-таки выбрали в эдилы Flamen’a Dialis , и к тому же случайным образом именно такого, который обратил на себя всеобщее внимание своей строгостью , то помогли беде тем, что заставили за него клясться другого, и строгий поборник духовного права нисколько не затруднился тем, что решение народа ясно определило, что впрочем ведь и само собой понималось, что это должно было рассматриваться так, как будто бы он сам клялся, что следовательно в действительности он избавлялся только от акта клятвы, но не от самой присяги. Праздник должен был святиться, для сознательного нарушения этого повеления не было возможно далее искупление — но практической потребности религия подчинялась, необходимая работа могла совершаться и в праздники .
Поучительнее дальнейшей выборки таких отдельных примеров будет подвергнуть оценке целое учение духовного права, которое для государства имело как раз самое решительное значение, я разумею учение об ауспициях и знаменьях . Было потребностью религиозного чувства получить для каждого сколько-нибудь важного действия согласие богов, и верующей душе небо и птицы, как божественные посланники, сообщали волю богов. Позднейшее время прибавило еще многие другие средства познавания, еду кур, внутренности жертвенного животного и т. д. и вера старалась даже действиям людей, несчастным случаям обыкновенного рода, именам и т. д. дать смысл, предвещающий счастье или несчастье.
Рядом с этим однако не отрекалась от себя и римская хитрость. Учение о предзнаменованиях было так устроено, что не человек был подчинен знамениям, а знамения человеку.
Мы должны различать собственно ауспиции, которые наблюдались и объяснялись но правилам искусства, от простых примет, которые представлялись не отыскиваемые. Что касается до последних, то учили , что они находятся совершенно во власти того, кто их заметил он мог их принять (accipio omen) или отвергнуть (ad me non pertinet), даже дать им другое направление и значение. Ежели он сумел в тоже мгновение, как только они были замечены, заменить прежде всего навязывающееся неблагоприятное значение подходящим благоприятным, то сила знамения была уничтожена видимая угроза превращалась в обетование . Неблагоприятное знамение, которое не было замечено действующим лицом, не имело для него никакого значения, потому при жертвоприношении обыкновенно закрывали лицо, чтобы не замечать знамений, а при произнесении торжественных молитв, формул присяги и т. д. заставляли играть флейтиста, чтобы обезопасить уши .
С настоящими ауспициями дело происходило точно также. Авгуральная дисциплина была строга, очень строга в том, что касалось точного соблюдения форм, но кто точно исполнял формы, тот мог достигнуть всего, чего хотел . Как благодетельна с одной стороны эта строгость, которая с малейшей ошибкой в форме связывала недействительность целого акта, как удобна она для уничтожения государственно-правовых актов, которыми застигались врасплох, напр. для уничтожения выбора народом неспособного должностного лица . Но с другой стороны как эластична эта дисциплина, когда дело шло о том, чтобы найти дурные или хорошие знамения. Правило, имевшее силу по отношению к законам, что позднейший уничтожает прежние, было перенесено также на ауспиции и отдавало их совершенно во власть ищущего. Положим, что при их посредстве надо было воспрепятствовать какой-либо мере, распустить одержимое беспокойным духом народное собрание, тогда наблюдающее за ауспициями должностное лицо продолжало свое наблюдение до тех пор, пока наконец не получало неблагоприятную ауспицию. Наоборот совершалось, когда требовалось получить благоприятную; оно прекращало свое наблюдение, как только получало желаемое, все предшествовавшие неблагоприятные знамения теряли силу при последнем благоприятном . Чтобы воспрепятствовать народному собранию было даже достаточно, чтобы в тот же день какой-либо magistratus, даже minor, предпринял servare de coelo и уведомил об этом сзывающего .
Небесные знамения, если при упорном продолжении наблюдения и должны были наконец достаться ищущему, однако могли заставить ждать себя некоторое время. В походе, где часто решает мгновение, нуждались в таких знамениях, на немедленное наступление которых можно было рассчитывать, как напр. tripudium, еда кур . Для этой цели каждый полководец возил с собой кур, которые держались в постоянном состояния голода, знамение было следовательно совершенно во власти ищущего. Если наоборот требовалось получить неблагоприятное знамение, то брали сытых кур — они совсем не ели или, если и ели, то с желательной осторожностью. О сивилльских книгах, как кажется, можно утверждать тоже самое, они были так неопределенно написаны; так многознаменательно, что из них можно было вычитать все, что было угодно .
Заслуживает быть замеченным, что во всех этих случаях субъективно не требовалось никакого обмана ; сама религия т.е. практически инстинкт Римлян, сделала правила и учреждения столь эластичными, что они и при строгом соблюдении всегда подчинялись мгновенным целям. Авгуральная дисциплина могла отвечать за то, что она дала знамения в руки ищущего, самого последнего не мог коснуться упрек, если он находил то, чего искал в интересе государства .
С религиозной точки зрения это вырождение института, вышедшего первоначально из религиозной потребности, имеет нечто отвратительное и доказывает ранний упадок истинной религиозности в Риме; последняя не могла бы согрешить пред богами таким образом, чтобы унизить отыскивание их согласия до степени пустой шутки. Если же, как и должно, весь этот институт с его, на волю государственного управления отданными духовными должностными лицами, знамениями, причинами недействительности и т. д., рассматривать как политические институт, то конечно с этой точки зрения заслуживает он быть поставлен также высоко, как низко стоит он в религиозном отношении . Замечательная практичность этого института заключается, как я полагаю, не столько в его положительной стороне, не в том именно, что он служил управлению средством внушать народу доверие, доставлять своим распоряжениям, как одобренным богами, авторитет и послушание, сколько в его отрицательной функции, т. е. в его годности тормозить и обессиливать политические мероприятия . Неблагоприятные ауспиции и далее простое servare de coelo со стороны магистрата представляли законное средство отсрочить назначенное народное собрание, а это было уже большим выигрышем при временном возбуждении страстей народа. Ошибки в форме случившиеся при производстве ауспиции, делали возможным уничтожать по недействительности, такие промахи и опрометчивости должностных лиц и народа, которые иначе не могли быть более исправлены никаким средством, сообразным с государственным устройством, так что коллегию авгуров, которая давала решения об этих случаях недействительности, можно посему назвать высшим политическим кассационным судом .
Результат нашего исследования таков: господство религии над правом ограничено древнейшим временем, в государственной и правовой системе цветущего времени республики отношение делается как раз обратным, отношение римского духа к религиозному принципу состоит следовательно в том, что он пользуется последним как средством для цели. Религиозно-правовые институты и формы внешним образом живут еще долгое время, но дух искоренен, корни римской нравственности покоятся уже не в религии, а в государственном и правовом принципе. Но цветущее время республики представляет нам в тоже время и доказательство, какую нравственную силу в состоянии проявить один государственный и правовой принцип, как скоро человек проникся им весь . Государственный и правовой принцип заступает место религиозного.
Если мы обратимся теперь к прочим исходным точкам римского права, то с одной из них, с субъективным принципом, мы можем покончить здесь замечанием, что следующую систему должно рассматривать преимущественно как его дело, что там следовательно представится нам случай изучить этот принцип на апогее его силы и законченности как он развился исторически, какое значение имели для него стремления плебеев, законодательство XII таблиц и т. д., это не относится сюда, это должны мы предоставить истории римского права. Для нашей цели достаточно знать, что позднейшее правовое развитие преимущественно опирается на этот принцип. В противоположность дальнейшему развитию и совершенствованию во всех отношениях, которое находит субъективный принцип в позднейшем праве, семейный принцип все более и более теряет свое значение. Его роль была сыграна, когда задача, которой он должен был служить при образовании государства, была исполнена; готовое государство не имело более нужды в несовершенной форме образующегося, и если родовое устройство по манере Римлян и продолжало свое существование еще целые столетия при вполне изменившихся отношениях, то в этом повторяется лишь тоже самое зрелище, с которым мы встретились при религии продолжение существования старинных форм, но без их старинного значения. И с этой стороны опять плебеям обязаны тем, что они вынудили прогресс, в высшей степени важный как для свободного расцвета частного права, так и для развитая политической жизни. Независимость как частноправового, так и политического положения от семейного союза была той идеей, которую они внесли в патрицийское родовое государство. Им обязано своим происхождением чистое, т. е. от влияния семейного принципа освобожденное, следовательно позднейшее римское частное право . В политическом отношении являются они представителями права личной силы в противоположность праву рождения, представителями принципа свободно самоначинающейся и весь свой мир из себя самой и посредством себя самой образующей личности противоположность плотному сцеплению, замкнутости и связанности рода, представителями права настоящего в противоположность праву прошедшего. Пунктом, в котором плебейский принцип впервые пробивается на счет семейного, является военное устройство. Военный интерес быть может повсюду всего легче оставляет без внимания преграду рождения. Сервианское устройство показывает нам плебеев и патрициев соединенными в одно войско, а мерой военной обязанности и права голоса, насколько оно принадлежало центуриатным комициям, является в нем имущество. Но имущество есть ничто иное, как материальная сила единичной личности и постоянно подвергается изменениям, может приобретаться и теряться, между тем как семейство остается; имущество составляет таким образом самую решительную противоположность семейному принципу. Практически ставить его мерой политических прав и обязанностей, значило подрубать под корень родовое государство.
Значение военного принципа, как полагали мы в его время, заключалось не столько в том, что он имел предметом военное устройство римского народа, не в его технико-военной, но в его этико-политической стороне, именно в том, что он строгой дисциплиной, которую приносит с собой военная служба, приучил народ к повиновению, закону и порядку. В этом смысле и ею значение было преходяще. Я не отрицаю, что и впоследствии дух законности, присущий Римлянам, черпал свою лучшую пищу из того же источника, из которого, по-моему мнению, этот дух первоначально вышел — для всех народов нет более действительного средства беспрерывно оплодотворять его, чем всеобщая воинская повинность — я разумею лишь то, что та первоначальная функция военного устройства, как учебного заведения для политического воспитания народа, т. е. для приучения его к закону и порядку, повиновению и послушанию, была окончена, когда эта цель была достигнута. Сбродная толпа искателей приключений, как ведь предание изображает первоначальное население Рима, не привыкшая к закону и порядку, нуждалась в железной строгости военной дисциплины, чтобы научиться послушанию и повиновению, но чему научился отец, остается сыну, чему этот, — внуку, а правнук в солдатском семействе является уже добрым гражданином, и не будучи сам солдатом. Так и для Рима наступил момент, когда в солдате выработался гражданин, когда магистрат не нуждался более в помощи полководца, чтобы найти потребный авторитет, короче когда государство могло опереться само на себя, так как сознание закона и порядка сделалось общим достоянием; с этого момента военное устройство от ступило на второй план, оно теперь уже не было более самим государством, но институтом в его руках, в его власти.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.