Иеринг. Дух римского права

И религиозность Римлян, ими самими и другими столь прославленная, определялась в существенном мотивом целесообразности или эгоизма. Римляне чтили богов не потому, что они боги, но с тем, чтобы они доставляли им за это свою помощь, мера потребности в помощи, нужда, в которой находились, была в то же время мерой римской религиозности. Натурально и в счастливые времена поддерживали добрый лад с богами и не лишали их ничего, на что они раз имели право; им выплачивали, если позволено продолжить далее вышеприведенное сравнение, не сокращая их содержание, цену, за которую они сохраняли Риму вообще свое благоволение. Но если кто-либо — государство ли, или отдельное лицо — домогался от них чрезвычайных услуг, то он должен был, так как и боги даром ничего не делали, соответственно заплатить им за это. Излюбленной формой склонять в свою пользу богов было votum; потому именно излюбленной, что при этом шли наверняка, т. е. должны были с своей стороны исполнить обещанное богам только после того, как те с своей стороны оказали ожидаемую услугу. Votum представляло перенесение обязательственного права на богов и употреблялось и в его терминологии.
Чем более это суждение о римской религиозности, делающее эгоизм ее побудительной силой, должно рассчитывать на противоречие и чем менее была бы здесь у места попытка подробного его обоснованно, тем более должен я напомнить о вышеприведенном замечании относительно инстинктивного господства римского духа. Это не мое мнение, будто бы сознательное намерение и расчет поступали в Риме по своему с самыми священными вещами , но точно так же не могу я верить, чтобы в одной религии, отрекся от себя римский образ мыслей. В другом месте (§21) мы будем иметь случай показать, как религиозные установления подчинялись целям римского государства. Насколько ложно было бы на основании этого факта подсовывать Римлянам мнение, будто эти установления и сами боги были только орудием в руках, римского государства, настолько верно, что объективно эти установления оказывали государству самые существенные услуги. Причину этого однако можно искать только в том качестве римского духа, в силу которого он умел отыскать практическую сторону во всем, что появлялось в римском мире, как бы мало ни находилось оно по своему происхождению в соотношении с идеею полезности .
Если это стремление проявляюсь в религиозной области, насколько же больше в светской.
Римский мир, схваченный во всей его целости и величия, может быть обозначен одним словом, как триумф идеи целесообразности; он сам, также как и все умственные и нравственные силы, которые в нем действуют, существуют ради целей определены и образованы отношением к ним. Эгоизм есть побудительная сила целого; весь этот мир со всеми его установлениями и со всеми добродетелями, которые в нем проявляются, есть ничто иное, как объективирование или организм национального эгоизма.
Это выражение выражает быть может наиболее кратко способ и образ, в котором проявлялся этот эгоизм. Римские установления, добродетели и т. д. соединяются в один организм, который приводится в движение идеей эгоизма. Но эта побудительная сила обнаруживается только в построении и деятельности целого, а не отдельных частей; последние определяются не самостоятельно этим мотивом, но потребностью всего организма, и именно потому, что они не предоставлены непосредственным влияниям эгоизма, делаются они тем более годными его орудиями. Виртуозность римского эгоизма проявляется в том, что он постоянно имеет перед глазами весь совокупный склад и никогда не старается достигнуть на его счет минутного удовлетворения.
Объясним это примерами. Мелочной, близорукий эгоизм имеет пред глазами только отдельную выгоду, он преследует ее в случае надобности на счет права, чести, отечества, короче такими способами, которые, будучи всеобщими, были бы самыми нецелесообразными в мире. Римлянин напротив того знает, что его индивидуальное благо обусловлено благом государства, его эгоизм обнимает следовательно вместе с первым в тоже время и государство. Он знает, что строгое соблюдение и исполнение законов соответствует всеобщему, а следовательно и его собственному интересу. Он знает, что выгоды, покупаемые бесчестностью, трусостью, малодушием и т. д., только видимы, что эгоизм только в связи с честью, храбростью, правдивостью и т. д. может достигнуть прочных результатов. Но это знание есть в тоже время обязанность и воля, т. е. национальное чувство долга требует от Римлянина такого образа действий, и энергия народа выказывается в том, что он ненарушимо следует этому кодексу обязанностей национального эгоизма. Таким образом преследует Римлянин не личную выгоду на счет государства, не минутную прибыль на счет окончательной цели, не вещественные блага насчет невещественных, но подчиняет относительно низшее относительно высшему, отдельное всеобщему . А окончательно все это все же лишь в интересе дальнозоркого эгоизма. Если обратить внимание на отдельную добродетель: храбрость, любовь к отечеству, уважение к закону и другие, то отношение ее к эгоизму совсем нельзя и заметить, даже прямо наоборот она кажется заключающей в себе отречение от него. Это ничто иное, как если бы из жизни индивидуума захотели выхватить отдельные акты самопреодоления, которые на деле далеки от того, чтобы свидетельствовать об отречений от эгоистического образа мыслей, напротив того представляют его проявление — те пожертвования относительно более низкими побуждениями эгоизма, которые тем неизбежнее, чем отдаленнее и величественнее окончательная цель, которую себе поставили. Римский эгоизм ограничивается тем, что диктует план действия, указывает каждой силе настоящее место и делает ее обязанностью его защиту. Но эти силы и стремления берут с собой в дорогу представление великой цели и сознание, что их деятельность необходима для ее достижения. Этого им довольно, этим удовлетворен их эгоизм и теперь они не раздумывают, не спрашивают и не сомневаются, но действуют и действуют со всей преданностью, неутомимым постоянством, полной энергией.
Таким образом, римский характер с его добродетелями и недостатками может быть назван системой дисциплинированного эгоизма. Главное основное начало этой системы есть то, что подчиненное должно быть пожертвовано высшему, индивидуум — государству, отдельный случай — отвлеченному правилу, момент — продолжительному состоянию. Это требование, на самом деле объективно ничто иное, как следствие идеи целесообразности, запечатлено национальным взглядом как этическая необходимость, нравственность, долг; и могучая нравственная сила римского народа проявляется больше всего в топ готовности, с какой он подчиняется этому, если можно так сказать, условному кодексу обязанностей, безусловно покоряется необходимости, продиктованной простой идеей полезности. Владеть собой труднее, чем другими. Народ, второй природой которого при высшей любви к свободе сделалась тем не менее добродетель самопреодоления, призван к господству над другими. Но цена римского величия была конечно более дорогая. Ненасытный демон римского эгоизма жертвует всем для своей цели, счастьем и кровью собственных граждан также, как национальностью чуждых народов. Добродушие, веселость и фантазия отскакивают, в ужасе от его ледяного дыхания, грации избегают его близости; для него самого имеет цену только то, что есть цель или средство к цели. Мир, ему принадлежащий, есть мир мороза, лишенный всех лучших благ, мир отвлеченных максим и правил — величественная машина, достойная удивления по своей крепости, соразмерности и надежности, с которой она работает, по силе, которую она развивает, все истребляя, что ей противится, но только машина; ее господин был в тоже время ее рабом.
Предшествующее изложение проложило нам путь к задаче, которая нас снова приближает к собственному предмету этого сочинения, к праву. Это есть предназначение римского народа к культуре права. Право есть высший пункт поднятия римского мира. Кто хочет изучить римский мир и римское существо, тот должен перенестись на этот, пункт. Не только образ мыслей и чувствований Римлян, но все их нравственное и умственное одарение выступает здесь пред нами в самом ясном и резком освещении. Кто умеет читать письмена права, тому сообщают они о Римлянах более, чем все сообщения их историков.
Из вышеприведенного изложения о существе римского духа явствует, почему и с какой стороны он в столь высокой степени был призван к культуре права. Право есть религия эгоизма на праве может и имеет право осуществиться если и не исключительно, то все-таки в отличительно высокой степени идея объективной целесообразности и именно с этой стороны римский дух понял и образовал право. Римлянам исстари удалось перенести право из области души и чувства в область рассчитывающего разума, сделать из права независимый от влияний мимолетного субъективно-нравственного взгляда внешний механизм, которым каждый, Римлянин он или нет, может управлять, как скоро он изучил его конструкции. Это освобождение права от субъективно-нравственного чувства, его овнешивание и объективирование являемся для истории права тем же, чем для истории культуры было изобретение буквенного письма — право сделалось вследствие этого способным к изображению и чтению. Оно обозначает победу идеи целесообразности над субъективным чувством нравственности; только с этих пор может первая беспрепятственно развивать свою деятельность на праве.
Но не отдельный случай является объектом ее деятельности, а отвлеченное правило. Отдельный случай подчиняется, жертвуется всеобщему правилу; это тоже пожертвование относительно низшим относительно высшему, которое мы выше (стр. 279) изучили как характеристическую черту римской теории целесообразности. Это подчинение есть постулат целесообразности, оно впервые предлагает сношению необходимую безопасность, обещая ему равномерные, заранее могущие быть рассчитанными решения правовых споров. Но практическое осуществление этого подчинения на самом деле не так легко, как это кажется: уж слишком часто субъективное чувство права противопоставляет свое противоречие, и необходима твердость характера или надежность привычного юридического образа воззрения, чтобы отказывать этому противоречию во всяком влиянии на себя, применять отвлеченные правила ради правил. Это безотносительное подчинение отдельного случая отвлеченному правилу, я бы назвал его тиранией юридической дисциплины, было для Римлян с ранних времен также обычно и попятно, как и неумолимое отправление железной военной дисциплины в походе. Мы увидим, что римское право не менее обязано своим величием первому качеству, чем римское государство своим второму.
Не нравственного чувства, не справедливости требует эта железная дисциплина — я не могу выставить этого в достаточной мере — но только целесообразности. Истинная справедливость требует большего, чем то механическое равенство, которое является результатом такой тирании мертвых правил; настоящее, внутреннее равенство, ей соответствующее, не может быть достигнуто этим путем. Свободное нравственное чувство противится тому, чтобы вопрос права разрешался как арифметический пример, чтобы право было унижено до степени машины. Я должен был раньше времени привести здесь характеристику второй системы, чтобы показать, как выгодно повлияло на техническую выработку права выше изложенное направление римского духа на практические цели. Так как в системе дисциплинированного эгоизма право занимает первое место, то в природе вещей лежало то, что Римляне должны были обратить свое главное внимание на право.
Как хорошо Римляне понимали это приглашение, как сильно влекло их сыздавна к праву, и какое выдающееся место занимало оно в противоположность греческому в римском воззрении на жизнь, достаточно известно. Чем для народа Божия была религия, для греческого искусство, тем для Римлян было право и государство — предметом национальной гордости пред всеми чужими народами, пунктом, в котором они всего увереннее сознавали свое превосходство, магнитом честолюбия и силы. Если народ Божий ставил всего выше своих пророков, Греция — своих философов, художников и поэтов, то в Риме это почитание доставалось на долю граждан, которые или оказали великие заслуги государству или прославили право образом своих действий, как Брут и Регул, или же своим остроумием ему споспешествовали. Самый верный масштаб для того, какое уважение чувствует народ к какому-нибудь призвании, искусству или науке и т. д., представляет то почтение, которое он воздает лицам, посвящающим себя тому или другому призванию. Рим изгонял художников из города, лица духовного звания, как таковые, во всяком случае в позднейшее время не представляли предмета особенного почитания , по крайней мере не пользовались истинной любовью, но юристы нигде не наслаждались большей популярностью, высшим влиянием и высшим уважением, чем в Риме. Притягательная сила, которую право имело для Римлян, покоилась не только на том удовлетворении, которое занятие им представляло разуму и юридическому смыслу, право было для них более, чем простым источником умственного наслаждения в удовольствие, оно было для них предметом нравственного возношения. Не то считали они главным, что ни один народ не обладает столь мудрыми законами, столь благонадежными учреждениями, что ни один народ не ушел так далеко в познании права, как они выше для них стояла слава, что нигде право не находило такого высокого уважения, такого признания ни на что не взирая такой надежности ненарушимого осуществления, как в Риме . Это нравственное уважение, питаемое к праву, добровольное подчинение Римлянина постановлениям права, любовь народа к правосудию, отвращение его к правонарушениям, чувство безопасности, которое давало в Риме право, упование на его победу, короче, здравый, крепкий, мужественный правовой смысл, вот что наполняло Римлянина гордостью. Блестящие образчики такого образа мыслей общественное мнение ставило также высоко, как клеймило оно грубые проступки против него. Правонарушение повлекло за собой падение царства и децемвирата; начало нового времени, введение республики, ознаменовал триумф правосудия над отеческой любовью, осуждение на смерть сыновей Брута собственным отцом — параллель смертной казни, совершенной Ромулом над своим братом (Примечание 190а), которой началось основание Рима — каждый важный момент древнейшей истории прославлен триумфом правовой идеи.
Это нравственное могущество права над умами не исчезало и в сношениях с чужими народами. С какой бы хитростью ни умело римское государство подводить их буквою права и кутать политику в мантию права — их политика признавала себя связанною принципами права и не осмеливалась открыто насмехаться над ними. Те же международные основные положения, которые Рим применял против других народов, признавал он во всем их объеме равным образом и против самого себя. Для такого народа было потому потребностью и ему осталось предоставленным впервые юридически организовать частноправовые сношения с иностранцами (jus gentium).
Если мы в предыдущем пытались показать необходимость преимущественного направления римского духа на право, то к этому присоединяется еще вопрос, какие средства находились к его услугам для исполнения его задачи в области права, каким обстоятельствам, каким качествам римского народа и т. д. должны мы приписать то, что эта задача удалась ему в столь высокой степени. Обыкновенно отвечают на этот вопрос ссылкою на умственное одарение Римлян, их острый, разлагающий разум, их практический такт и т. д., и влияние этого момента очевидно. Но что забывают слишком часто, и что все-таки на мой взгляд несравненно существеннее для древнейшего права, так это нравственная сила, энергия воли римского народа.
Право не есть убеждение, мнение, знание и т. д., короче, не есть умственная сила, но нравственная, оно есть воля. Только воля может дать праву то, на чем покоится его существо — действительность, только она имеет реально образующую, творческую силу. Пусть народ одарен умственно еще более; если у него нет нравственной силы, энергии и твердости воли, то право у него никогда не будет преуспевать. Его законы являются ничем иным, как хорошими намерениями бесхарактерного человека, внушениями минуты, которые обличаются действительностью во лжи и уничтожаются следующим мгновением. Только те правовые положения и установления имеют твердую прочность, которые, как намерения человека с твердым характером, имеют за собой силу воли, а эта прочность, это постоянство, в свою очередь есть предположение их технико-юридической законченности и выработанности. Как может духовный взор разума выведать право, которое находится в вечном состоянии дрожания и колебания? а таким и является состояние права в том случае, если национальная воля не обладает силой держать его твердой рукой. Как мало привлекательно, как неблагодарно в этом случае призвание юристов — вырабатывать теорию непостоянной, беспокойной действительности! Лучшие духовные силы нации отвертываются с негодованием от этого занятия; философское исследование права может их привлекать — юридико-практическая и теоретическая обработка положительного права не будет в состоянии этого делать. Потому юриспруденция может действительно процветать только у крепкого волей народа; без любви, без преданности своей задаче она есть жалкая вещь, а эта любовь невозможна, если право не имеет в самом себе твердой прочности, крепкого постоянства. А где народ не обладает им, как могло бы достигнуть его право?
Нет права более годного сделать для нас наглядным это значение момента воли и это взаимное действие нравственной и умственной силы, чем древнейшее римское право. Что обе эти силы сделали из древнейшего римского права, и как они выказали себя в частности в его институтах, покажет следующая система, здесь должно быть нашей задачей сделать наглядным вообще значение момента воли для преуспевания древнейшего права и вместе с тем обосновать подробнее выше приведенное утверждение о зависимости технической законченности права от нравственных свойств народа.
Два свойства римского народа беспрестанно проявляются в истории его права и оба представляются следствиями и признаками твердой энергической воли: железная последовательность и упорный консерватизм. Что-нибудь действительно хотеть значить хотеть совершенно, вполне и постоянно; последовательность и постоянство суть признаки и неразлучные спутники истинной воли в делах практической жизни.
Пусть разум выводит заключение, только воля в состоянии их осуществить. Если римское право более, чем какое бы то ни было другое, отличается своей строгой логикой, то заслуга принадлежит не столько разуму, который ее распознавал, сколько воле, которая ее осуществляла, т. е. практически ей подчинялась. Это добровольное подчинение римского народа велению последовательности гораздо более достойно удивления, чем предшествующее напряжение мыслительной способности. Другие народы страдали за религиозные убеждения, римский народ — за свои правовые. То, что римская наука права нашла простое, последовательное право, было нравственной заслугой прежнего римского народа, целые столетия терпеливо сносившего, не смотря на свое чувство свободы, иго беспощадной последовательности. Что это было иго и в чем состоял его гнёт, это покажет следующая система.
В тесной связи со сказанным стоит столь хорошо известная знатоку римского права особенная манера Римлян примирять неудобную последовательность с практической потребностью уловками всякого рода: мнимыми деяниями, окольными путями, фикциями (§ 56—58). Нравственное отвращение Римлян к неуважению к раз принятым принципам принуждает и заставляет, сказал бы я, разум употребить все свое остроумие, чтобы найти средства и пути, которыми могло бы быть достигнуто то примирение последовательности с практической потребностью. Нужда делает изобретательным. Изобретения, которые она внушила Римлянам, носят без сомнения иногда в высшей степени странный, почти чудной отпечаток, и не юрист почувствует себя скорее искушенным осмеять их и надсмеяться над ними, чем увидать в них достойный уважения труд; но со всем тем можно однако положительно сказать, что столкновение между последовательностью и практической потребностью напрягло в высокой степени юридический дар изобретательности Римлян к большой выгоде технической законченности права. Менее сильный волею народ никогда не испытает этой нравственной крайности и вместе с тем выгодного влияния ее на юридическую выработку своего права; где последовательности права ведут к практическому вреду, он просто оставляет их без внимания.
Совершенно такое же влияние обнаружило второе выше названное национальное свойство Римлян — их консерватизм. И оно проявило себя весьма действительным рычагом юридической силы изобретения. Примирять потребности настоящего времени с традициями прошедшего, платить должное первым, не разрывая по форме и по содержанию связи с преданиями старины, подчинять правовым нормам сношения между людьми, направлять правообразующую силу по обычным путям, вот что было в Риме в продолжении столетия благородным, истинно патриотическим призванием юридического искусства. В той же мере, в какой росли трудности этой задачи, росло это последнее.
И восток консервативен, еще ныне стоит он с своими воззрениями и учреждениями в существенном на той же ступени, как и тысячелетие тому назад. Но консерватизм востока есть только изнанка отрицательного свойства — неспособности к развитию он не есть произведение силы, но простой vis inertiae. И на отечественной почве встречаем мы не редко образ мыслей, который любит себя выдавать за консервативный — консерватизм своекорыстия, лени, неповоротливости, боязни, не имеющий мужества взглянуть в лицо новому времени и своей близорукостью приносящей своим собственным стремлениям более вреда, чем пользы. Это не консерватизм Рима. Римляне никогда не уклонялись платить должное новому времени, покидать старые учреждения, которые отжили свой век, вводить новые, и довольно самого беглого взгляда на римское право, чтобы убедиться, что внутри его происходили самые громадные перевороты. Но эти перевороты не были делом дикой, порывами действующей и быстро истощающейся силы, они совершались в высшей степени постепенно и незаметно. Робко и почти украдкой, вступают в действительность новые идеи и стремления, шаг за шагом должны они завоевывать себе почву, ибо существующее противопоставляет им упорное сопротивление, и их окончательная победа является только делом и ценой, безусловно доказанного перевеса их силы . По этой трудности и медленности процесса образование соответствует прочность продукта; дуб растет чрезвычайно медленно, но и дерево его совершенно иное, чем дерево тополя. Что добыто легко, легко снова и теряется, чего достигли с трудом, за то и стоят упорно — положение, столь же верное для народов, как и для индивидуумов.
Народ, который подобно римскому и английскому крепко держится старого и уступает новому только, тогда, когда сопротивление сделалось невозможным, тем крепче с другой стороны сохраняет и это новое; таже сила, которая до тех пор затрудняла ему доступ, обращается на его сторону, как скоро он его добился.
В силе, и не в простой vis inertiae, имеет свое основание консервативная тенденция римского народа; это есть сила, подобная той, с которой твердый характер следует правилам, которые он раз для себя поставил, и с которой крепко держится того, что раз признал за истинное и справедливое .
Самым тяжелым испытанием для подтверждения на деле этой силы и в тоже время самым блистательным ее свидетельством являются в моих глазах те величественные противоположности, которые римский народ должен был выдержать в течении своей истории, и то, каким образом он с ними совладал. Их всего три. Первая падает на эпоху возникновения римского народа и рассмотрена уже выше (стр. 268), второй является противоположность патрициев и плебеев, третьей — jus civile и jus gentium. Какое зрелище крайнего развития силы представляет нам на целые столетия протянувшаяся борьба патрициев и плебеев, как сильны были здесь нападение и отпор, как пагубна могла бы быть эта борьба для народа и государства менее крепкого, чем римское. Но далеко от того, чтобы обессилить или расслабить, национальную силу, она наоборот закалила последнюю, принуждая ее к крайнему напряжению, а противоположность консервативного и замедляющего элемента, как он выражался в патрициях, и прогрессивная и побуждающего к движению, как он выражался в плебеях, вместо того, чтобы вредить развитию права, наоборот дала ему тот характер общего, планосообразного, беспрерывного прогресса.
Ход третьей противоположности вполне мирен, совершенно свободен от влияния вражды политических партий. Но, не смотря на это, какое напряжение силы вызвал и он! Ведь при нем надо было некоторым образом отречься от Рима в самом Риме, освободиться от унаследованных идей, от них не отказываясь, противопоставить себе два образа воззрения в праве: национальноримское и космополитическое, как имеющие равные права, и провести их чрез совокупную систему, при одном институте думать по-римски, при другом не по-римски. Пусть испытанному мыслителю будет не трудно так понять две философские системы во всей их противоположности и так овладеть ими, что он и в самых отдаленных полетах основной мысли, тотчас ее узнает, но этой только виртуозностью одного мышления не могла быть приведена к решению та противоположность в римском праве, потому что при ней дело шло не о научной противоположности, которую надлежало узнать, но о практической, которую надлежало перенести, следовательно о проявлении не только умственной, но и нравственной силы, о дуализме права, уступке, подобной той, когда до тех пор строго вероисповедное государство дает равные права другому вероисповеданию и добросовестно проводит это равенство во всех пунктах. Это есть дело, и таким делом было оно и в моих глазах, и потому-то именно вижу я в нем не только научный труд, но и испытание нравственной силы; то, что римский народ дуалистически образовал все свое право, не стесняясь опасением, что он этим может нанести вред самому себе и своему устройству — это было самоиспытанием чувства национальной безопасности.
Еще раз всплывает в истории Рима противоположность, которая по-видимому имеет право быть здесь названной — противоположность республики и монархии. И она тянется целые столетия, внешним образом противостоят друг другу республика и монархия ещё вплоть до третьего столетия; но именно только внешним образом, потому что то, что еще осталось от республики, было внешним видом, простой формой, и этот дуализм, далеко не представляя нового свидетельства силы римского духа в перенесении и проведении, противоположностей, служит наоборот только признаком того, что эта сила приходила к концу.
Но наша выборка совсем тем еще незакончена тремя вышеприведенными обращиками. Какая богатая добыча для нашей точки зрения открывается еще нам, если мы обратим внимание на противоположности, которые заключает в себе в остальном римский мир! На одной стороне самодержавие народа и все упорство духа частноправовой независимости, на другой самое щедрое снабжение магистратуры, железная дисциплина полководца вне, а во время беды неограниченное правление диктатора даже внутри Рима; здесь замкнутый дом с полным домашним самодержавием, там цензор, который, подобно воспитателю, привлекает пред свое судейское седалище тайны дома; здесь высшая ревность к свободе, а рядом с этим популярность должностного лица, которое вместо того, чтобы льстить народу, отправляло свою должность наподобие царя, и полное сознание народом величия и права властительной натуры такого рода.
И если в заключение мы бросим еще взгляд на, механизм римского устройства — какое изобилие противоположностей и здесь! Вместо, одного должностного лица для каждой высшей должности два, которые имели полную возможность обессилить одно другое, как будто бы повсеместно сперва должно было быть преодолено противоречие, чтобы дать благоуспешный результат, и рядом с этим еще в противоположность патрицийской магистратуре плебейское учреждение трибунов, паносообразное воплощение политического отрицания. В народе снова тот же дуализм: два различные рода народных собраний: центуриатные и трибутные комиции. Рядом с этим сенат с своей эластичной властью, в особенности с правом объявления недействительными законов и выборов, правом, которое, хотя не по своей идее, зато однако практически заключало в себе возможность отрицания народной воли. Но не смотря на все эти по-видимому взаимно отрицающие друг друга власти, и не смотря на суровые столкновения, которые не редко разражаются между ними, все-таки удовлетворительный всеобщий результат — сила, порядок, единство! Откуда? Ответ содержится в предыдущем: римская сила могла вынести все эти противоположности; при чем многие другие народы погибли бы, тем Рим делался великим; противоположность, противоречие, борьба были для Рима в его доброе время только упражнением силы.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.