Иеринг. Дух римского права

Дело идет о том, чтобы найти точку зрения, которая мотивировала бы распространение духовной судебной власти на светские дела, т. е. о том, чтобы показать средство, форму, при посредстве которых могло быть даровано этим делам религиозное отношение и тем могла быть установлена подсудность духовному суду. Такое средство представляется в обещательной клятве; к каждому обещанию, к каждой правовой сделке она может быть приложена как подтверждающее средство, и ежедневный опыт показывает нам употребление этого средства. Сношение прибегает к нему обыкновенно тогда и там, где видит себя стесненным в своем свободном движении со стороны права . Сделки для которых не существует законообязательной формы или которые подлежат материальным ограничениям, тягостным для общественного оборота, спасаются с почвы права на почву религии, и клятва, не смотря на отсутствие внешнего принуждения, оказывается обыкновенно столь же действительным связывающим средством, как и право. У Римлян издревле было весьма распространено применение этого средства . Должностные лица учиняли присягу на соблюдение законов, солдаты при наборе служебную присягу (sacramentum), потом лагерную присягу , и между собой, первоначально добровольно, потом по предписанию, присягу не обращаться в бегство, оставлять свои ряды только по известным причинам и т. д. Употребление обещательной клятвы для правового сношения ясно засвидетельствовано нам Дионисием , и многие, частью уже приведенные, частью незамеченные доказательства подкрепляют его свидетельство. Что sponsio, торжественное обещание, этимологически указывает на религиозное связывающее средство, замечено уже Римлянами . Что этим связывающим средством была клятва, утверждает Фест, объясняя consponsor’a conjurator’ом . Далее заслуживает внимания несомненно религиозный характер международной sponsio и указание, которое дает нам этимология в словах jurare и juramentum. Отчего получают оба эти слова значение: «клясться»? Они происходят от jus — связь, право, следовательно jurare, буквально переведенное, означало бы основывать связь, союз, право; juramentum — связывающее средство, средство права. Если же они вследствие употребления языка получили исключительное значение «клясться» и клятвы, то из этого, я думаю, можно заключить, что «обязываться», «основывать право» и «клясться» долгое время должно было считаться равнозначащим. Следствие — «обязываться» отошло впоследствии на задний план перед причиной — «клясться» и т. о. jurare получило свое новейшее значение.
Клятвенное подтверждение обещания могло быть употребительно в особенности там, где последнее юридически было бы недействительно . Если клятва не исполнялась, если относительно ее поднимались сомнения и споры, то ближе всего было обратиться к понтифексам . Были ли они подобно духовным судам в средние века уполномочены привлекать к ответственности того, кто учинил присягу, мы будем называть его ответчиком, пусть останется нерешенным. Но если обе стороны были согласны, то следовал розыск и приговор, а именно, как я думаю, таким образом, что каждая из сторон вносила на случай проигрыша залог (sacramentum), который потом доставался храму. Этот залог представлял, смотря по исходу процесса, наказание за нарушенную клятву или за ложное обвинение в клятвопреступности . Слава знатоков права, которой пользовались понтифексы, преимущество постоянного присутственного места, постоянной практики и традиции, которое имел этот суд перед светским судьей, могли и в случае обыкновенного правового спора, при котором дело шло не о присяге, сделать для сторон желательным перенести его пред духовный суд для решения. Подсудность ему, если вообще при этом хотят говорить о подсудности, могла быть основана каждое мгновение учинением относящейся до правового спора клятвы, быть может и клятва была заменена фикцией, так что весь вопрос был сведен к внесению sacramentum . Такова legis actio sacramento в ее первоначальном виде. Чем реже была клятва, тем скорее можно было привыкнуть под actio sacramento, которая первоначально означала иск на основании клятвы — ибо sacramentum значит иначе клятва, — разуметь иск с потерею залога в случае проигрыша, а под самим sacramentum — залог. Перенесению такой, лишенной религиозных отношений формы процесса на светский суд ничто не препятствовало, и так воспоследовало это перенесение подобным же образом, как много столетий спустя перешел на светские суды процесс, выработанный в духовных судах в средние века. Залог же последовательным образом доставался уже не богам, а государству .
Высказанное здесь мнение объясняет, каким образом коллегия понтифексов могла достигнуть столь обширной и столь всеобщей судебной власти в чисто светских делах, что впоследствии из этого могло даже образоваться предание о нахождении права в исключительном владении понтифексов. Перевес интеллигенции, почетность положения, должностное занятое правом — все наложило на них печать прирожденных третейских судей народа и доставило их коллегии положение в роде советующих факультетов юрисконсультов новейшего времени. Их решение имело силу не приговора, но правового мнения, с чем находится в связи форма его, гласящая не об осуждении или оправдании, но о sacramentum justum или injustum esse. Со всем тем понимается, что и эта совещательная практика вела не только к утверждению и выработке определенных форм производства, но и призывала к жизни многие материальные правовые положения, также как и то, что знание последних и искусство правильного владения ими распространялось только в коллегии. Из этого сделало позднейшее время сказку о держании понтифексами в тайне гражданского права.
Римское право без всякого сомнения многим обязано практике духовного суда, не только по причине относительно высокой интеллигенции и знания права, которые были ему присущи, но прежде всего потому, что здесь впервые могла образоваться и образовалась постоянная практика. Здесь судебная расправа была вверена не отдельному лицу, как при царе, консуле и преторе, но присутственному месту, и к тому же, что значит еще более, духовному присутственному месту. Могущество традиции представляло противовес влиянию индивидуальных мнений, перемена членов суда была безвредна. Таким образом духовный суд был подходящим, обособленным местом, в котором всего вернее и всего скорее мог воспоследовать процесс отложения права, переход его из состояния текучести и бесформенности в состояние устойчивости и формальной определенности.
ОБЩЕЕ ВСЕХ ЭТИХ ИСХОДНЫХ ТОЧЕК.
XIX. Нормальный характер начального образования состоит в единстве без различия, т. е. в соединении противоположностей, в несамостоятельности отдельных частей. Прежде чем различия, которые в зародыше существуют уже и в нем, могут тронуться и развернуться, должно пройти время, развившее по возможности сильно, хотя бы и односторонне, момент единства, ежели только этот последний не должен быстро уничтожиться в преждевременной борьбе противоположностей. К этому замечанию приводит меня взгляд на предшествующее изложение. Основная черта изложенной до сих пор системы права — ежели мы только намерены называть ее системой, о чем, ниже дальнейшее — состоит именно в этом первоначальном соединении противоположностей, этой несамостоятельности, безразличности ее отдельных частей. Только теперь, изучивши в отдельности исходные точки права, мы получили возможность обосновать это мнение без больших приспособлений ссылкою на прежнее.
Мы напоминаем о том, что для нас дело идет только о первоначальном виде этой системы, а не о том, который она приняла в Риме, ибо последний представляет уже некоторые противоположности, из которых одни были уже упомянуты в предыдущем, другие будут прибавлены в надлежащем месте. Обратим ли мы наш взор сперва на государство — родовой принцип представил нам тождество государства и семейства: государство с семейноподобной организацией, семейство с политическими функциями. Потом наше исследование об отношении государства к субъективному принципу показало нам первоначальное тождество государства и народа, законодательства и договора, vindicta publica и privata, а по поводу военного устройства сделалось для нас очевидным тождество военного и политического порядка, народного и войскового собрания, полководца и царя. Религия наконец не составляет из этого исключения; политические союзы являются в тоже время религиозными, политическая власть заключает в себе религиозную, политическая peregrinitas является и религиозной.
Обратим ли мы наше внимание на правовую сферу индивидуума — наша мысль оказывается верной на первоначальном тождестве самоуправства и мести, в особенности же на зависимости частного права от публичного. Потеря права гражданства есть потеря всего частного права, частноправовая правоспособность предполагает принадлежность к государству, а принятие в последнее возможно только чрез вступление в столь обильно насыщенный частноправовыми элементами круг рода. Частноправовое банкротство влечет за собой и политическое, несостоятельный должник теряет при взыскании долгов свободу и право гражданства.
Одна только крутая противоположность находится здесь, но уже не внутри права, а та, которой оно замыкается от всего внешнего мира — противоположность права, как исключительного владения тех, кто принадлежит к обществу, и принципиального бесправия всех вне его стоящих. Прогресс в развития права проявляется столько же в том, что все более и более ослабляет эту противоположность, как и в том, что внутри права приводит противоположности к развитию.
Три указанные нами исходные точки древнеримского права находятся в древнем Риме слитыми в одно единство, они образуют нашу первую «систему». Но с этим отлично примиряется возможность того, что выработка этих различных сторон или элементов права досталась на долю не римскому народу, а доримским народным племенам, из которых одно по своему особенному характеру развило более это, другое — то, и от которых образовывавшийся тогда чрез соединение этих различных племен римский народ мог получить эти различные элементы. И в самом деле существует мнение, что синкретическому образованию римского народа соответствует таковое же образование и права, и сделана попытка привести последнее к его этническим противоположностям . Как ни вероятна, и ни привлекательна для меня мысль, что противоположности Сабинян, Латинян и Этрусков соответствовало и известное различие в правовых учреждениях и в воззрении на жизнь; и как мало ни буду я колебаться сделать некоторое употребление из высказанной в этой неопределенной всеобщности мысли (стр. 268), также мало надежды на успех имеет однако попытка провести эту мысль в частности и указать для первоначальных римских учреждений и воззрений их этнические источники. Положительного материала источников, собранного для этой цели, на это никоим образом не хватит, он удостоверяет факт, что предки Римлян были в некоторых пунктах различны друг от друга, но не показывает, что можно, отнести из владения последних на счет тех или других. Также мало принуждает нас внутренняя оценка последнего принимать для отдельного различное этническое происхождение и приписывать напр. наши три исходные точки римского права трем этническим трибам римского народа . У воинственного народа, находящегося в постоянном движении, разумеется само собой влияние военного интереса на устройство. Родовой иринции непринужден, но подчиняется цели целого, а субъективный принцип с своим правом добычи и самоуправством с трудом находит более подходящее место, чем у такого народа. По отношению к религиозному принципу, как ли мало противоречит само по себе религиозное настроение воинственному духу, можно было бы впервые придти в искушение в некоторых следах религиозного принципа в римском праве видеть остатки религиозно построенной системы права прежнего народа. Но эти скудные противоположности, даже двойная форма брака не представляют достаточного основания для принятия различного этнического происхождения ; от доказательства этого мнения меня могут и избавить.
Мы обращаемся в последующем к народу, который начал свою работу с описанным в предыдущем капиталом идей и учреждений, мы принимаем при этом процесс его образования из его различных этнических элементов уже законченным, это есть следовательно готовый римский народ, с которым мы впредь будем иметь дело, и которого способности и свойства, на сколько они принимаются в расчет при задачах права, мы намерены себе представить.
ОТНОШЕНИЕ РИМСКОГО ДУХА К ДАННЫМ ИСХОДНЫМ ТОЧКАМ.
1. Существо римского духа и его предназначение к культуре права.
Tu regere imperio populos Romane memento
Virg. Aen. VI, 832.
XX. Было сделано замечание, что народы, возникшие из смещения различных национальных элементов, отличаются дальнейшей силой, и по отношению к римскому народу и к тому, который между новейшими имеет с ним наибольшее сходство, по отношению к английскому, это замечание оказывается в высшей степени верным. Заключается ли причина этого в том, что возникновение этих народов связано с тяжелыми болезнями рождения, что они только с ужасным напряжением и усилиями, после предварительного преодоления данных различием происхождения противоположностей в обычае, праве и т. д. должны были приобрести национальность — достояние, которое другим народам без труда достается как простой результат их долгого существования? Производит ли напряжение силы, которым начинается существование народа, продолжительное влияние на его характер? Причина заключается в другом, именно в том, что процесс этого образования не только возбуждает и разлагает в их внутреннем существе национальности, которые он должен соединить в единство, но и оставляет от них только твердое, сильное, стальное. Огонь безвредный для металла, сжигает и истребляет дерево. То, что из особенностей различных национальностей не может выдержать этой огненной пробы, погибает; что удержалось и продолжает свое существование в новообразованной национальности, доказало этим свою огнеупорную природу. Таким образом выигрывает характер образованного из этих элементов народа в энергии, важности, строгости, суровости, благоразумии то, что теряет в детской простоте, наивности, веселости и всех качествах, которые предполагают известную беззаботность воззрения на жизнь и невозмутимое внешнее счастье, — характер, созванный господствовать над миром, а не восхищать его. Такие-то народы, как с своей стороны должны занимать у других народов произведения фантазии, дают за это последним свои учреждения и законы. Ибо они с их трезвым взглядом на жизнь и их неспособной к опрометчивостям и непостоянству природой призваны прежде всего к культуре права.
Итак уже история самого образования римского народа полна значения для права. Первая сцена истории римского права открывается сопоставлением и следующей за ним критикой учреждений и правовых воззрений, которые принесло с собой каждое из трех племен, латинское, сабинское и этруское, и кончается выбором из них со стороны нововозникшего римского народа. История возбранила нам правда кинуть взгляд за завесу (стр. 265) и поднимает ее только тогда, когда римское право стоит за нею готовым. Но не можем ли мы представить себе доисторическое время другим способом? Если три народа с различными учреждениями, обычаями и взглядами на право соединяются в одно государство, и окончательно остается только одно право, на котором не видать никаких следов национальной противоположности, то противоречие необходимо должно было быть сглажено, следовательно то или другое пожертвовано. Этот процесс прожигания, при котором были выделены шлаки и остался только чистый металл, не требовал насильственных средств. Где сильное и слабое встречаются в жизни в свободном бою, там сам по себе доставляет первому победу тот внутренний перевес, который ему присущ.
Ежели этому процессу, в котором в интересе государства преодолеваются племенные различия, мы дадим такое выражение, что государственный и правовой принцип побеждает здесь принцип национальности, то уже для первого выхода Рима на сцену мы будем иметь положение, в котором заключается и позднейшее значение Рима, его особенное всемирноисторическое положение и задача. Ни к одному имени не примыкает так, как к имени Рима, идея столкновения между национальным и отвлеченным государственным и правовом принципом, или, если при этом обратить внимание и на церковное значение новейшего Рима, идея противоположности национальности и всеобщих, супранациональных тенденций . Духовная субстанция, которую Рим скрывает в себе, есть крепкая водка, которая, как; только приходит в соприкосновение с живым организмом национальности, болезненно его раздражает, даже разлагает и растворяет. Собственным национальным самопреодолением начинается история Рима, а ее кульминационная точка показывает нам римское государство, стоящее на пограничной черте античного и нового мира, раскрошившее и истершее в своих ногах народы тогдашнего мира. По падении этого политического владычества над миром возносится на том же месте мировое владычество церкви, господство духа, еще более могучее, чем господство меча, и, как будто бы этим вновь возбуждено было столетие спустя после погибели римского народа то централизующее и экспансивное стремление римского духа, — мировое господство римского права. Горе национальности, когда к ней приближается Рим — так можно было бы воскликнуть с точки зрения национальности. Но когда мы подумаем о том, что не особенность и дробность есть цель истории, а общность и единство, что индивидуальность людей и народов не разрушается моментом всеобщности, а облагораживается и возвышается, тогда мы увидим в Риме не ангела истребителя национальностей, не духа, только отрицающего, но пионера и передового бойца идеи всеобщности против одностороннего, ограниченного господства принципа национальности. Конечно без болезненного столкновения с чуждыми национальностями Рим не мог исполнить своей задачи. Как острие меча наносило народам древнего мира кровавые раны, так и острота понятия, характеризующая римское право, — национальной правовой жизни новейшего мира. Но раны и боль являются ценой операции.
С этой точки зрения приветствуем мы римский народ при его вступлении в мир меткими словами Хушке , «как один из тех центральных народов, в которых, как в фокусе, собираются рассеявшиеся лучи человечества». Так как уже история его образования дала нам повод вспомнить о его миссии и свойствах, и так как в позднейшем ходе изложения римский народ отступает в тень пред своим творением — правом, то я считаю самым удобным характер римского народа и его особенное предназначение к культуре права сделать предметом рассмотрения уже на этом месте.
Чтобы наглядно показать это предназначение, требуется рассмотреть качества, характер и умственное о дарение римского народа; не то, чтобы из этого объяснилось само это предназначение — ибо для него нельзя привести никакой другой причины, кроме той, что история дала Римлянам эту миссию культуры права. Не потому, что Римляне имели такие-то и такие-то качества, были они предназначены к культуре права, но наоборот потому, что им по экономии истории досталась эта задача, они были субъективно одарены для ее разрешения. Но весьма интересно проследить это одарение в подробностях; указать, как историческое призвание Римлян проникает все их существо, вызывает качества, силы, учреждения, которые все обязаны служить цели этой задачи.
Наперед молото коснуться в немногих словах мнимого происхождения Римлян от Треков и мнимого сходства их с ними. На самом деле оба народа в своих стремлениях и в своем одарении до того различны, что трудно за различием отыскать сходство. Римлянам позднейшего времени понравилась идея происходить от Греков, и в этом смысле собирали существующие сходства в языке, праве, религии, которые частью и преимущественно были остатками первоначальной общности всех индогерманских народов, частью результатами позднейшего соприкосновения обоих народов. Существовало и для новейшей филологии время, когда это заблуждение было в порядке вещей и извинительно, когда могли считать себя в праве объяснять в особенности сходство греческого и латинского языка тем предположением, что последний есть сын первого . Изучение санскритского языка показало, что это предположение ложно, что латинский язык скорее есть брат греческого; во многих частях сохранивший общий материнский язык чище и вернее, чем последний . Но отношение языков указывает на отношение самих народов; они суть братья, которые никогда жили под одной кровлей с прочими индогерманскими народами, и, разлучившись, унесли с собой общее снабжение в языке, обычаях, религии и т. д. Но как различно развился их характер после этой разлуки, как далеки стали друг от друга право, религия, язык и т. д. у различных народов! Что касается в особенности права, то хотя до сих пор еще не сделано попытки собрать следы первоначальной правовой общности всех индогерманских народов, однако можно уже и теперь сказать, что язык представит мало объяснений. Как для понятия, так и для большей части институтов права каждый индогерманский язык имеет особенное, схватывающее их с отличной стороны, название. Чем бы следовательно первоначально ни владела индогерманская народная семья по отношению к общим правовым учреждениям: — деятельность языка в их означении, т. е. пробуждение сознания относительно их падает на время после разлуки. Это в особенности может быть сказано об отношении греческого права к римскому. Как бы велико ни было в греческом и латинском языке число одинаково звучащих и одинаково значащих выражений, правовая терминология обоих вполне различна, каждый из обоих народов понял следовательно вполне самостоятельно идею своего права и точно также самостоятельно образовал его институты . Сколько бы ни насчитали отдельных учреждений, законов, обычаев, которые были общи Римлянам и Грекам, — ни в одной области нельзя так легко и так верно познать независимость Римлян от Греков и своеобразность всего их существа, как в области права.
СУЩЕСТВО РИМСКОГО ДУХА .
Так как выше мы поставили значение Рима в осуществлении отвлеченной всеобщности в государстве и праве в противоположность исключительности национального принципа, то тот, кто ничего не знает о римском народном характере, мог бы подумать, что его существо состоит в космополитической всеобщности. Но кто хоть сколько-нибудь знает Римлян, тот знает, что едва ли какой-либо другой народ обладал такой неискоренимой национальностью и держался ее так крепко, как они. Не замкнутости требовала эта национальность, чтобы себя поддерживать, не отражения чуждых элементов; напротив того, она вызывала все народы с собой помириться, принимала в себя массами чуждые элементы, которые, будучи быстро разложены, ассимилировались римским духом, не оказывая на него с своей стороны заметных воздействий. В цветущее время Рима, которым мы ограничиваемся, в этой характеристике, стоит римская национальность подобно скал в море, о которую разбиваются, подобно волнам, народы древнего мира.
Как примиряется с этой энергией, с которой национальный принцип развертывается в Риме, та универсальная, антинациональная миссия римского народа? Универсальный момент в римском характере вытекает из качества, с одной стороны имеющего столь же расширительную, универсальную, сколько с другой сжимающую, исключительную тенденцию — из эгоизма. Эгоизм делающий себя самого средоточием мира, относящий все только к себе не подвергается опасности забыть себя, потерять свое обособленное, исключительное положение; его всеобщность состоит только в том, что он домогается всего. Эта расширительная сила желательной способности, с какими бы малодушными наклонностями она ни была связана, объективно служит однако истории весьма действительным средством для идеи всеобщности. Рим представляет нам этому блестящее доказательство.
Эгоизм есть побудительная причина римской всеобщности, эгоизм — и этим мы обращаемся к нашей настоящей задаче — основная черта римского духа. Есть мелочной эгоизм, мелочной в нравственном и умственном отношении, недальновидный в своих расчетах, без энергии в исполнении, находящий удовлетворение в минутных, мелочных выгодах. Но есть и величавый эгоизм, великий до цели, которую он себе поставил, достойный удивления в своих планах, в своей логике и дальновидности, внушающий уважение железной энергией, настойчивостью и самопожертвованием, с которым он преследует свои отдаленные цели. Этот второй род эгоизма представляет нам зрелище полнейшего напряжения нравственных и умственных сил, он является источником великих дел и добродетелей. Нет характера, более удобного для изучения его природы, чем римский. Нет интереса следить за римским эгоизмом в его ближайших, мелочных полетах, в тех качествах жадности, скупости, жесткости и безжалостности и т. д., здесь является он во всей своей неутешительной убогости и ограниченности. Но в той же мере, в какой расширяются отношения, в которых стоит индивидуум, и цели, которым он себя посвящает, делаются проявления эгоизма неузнаваемее, его формы возвышеннее, и на высшей точке римского величия — преданности римскому государству, преодолевает индивидуальный эгоизм даже самого себя, чтобы себя самого и все, к чему он стремится для себя, принести в жертву эгоизму государства.
Звучит парадоксом, что и те качества римского характера, как храбрость, любовь к отечеству, религиозность, уважение к закону и т. д., добродетели, видимо не имеющие никакого отношения к эгоизму или даже предполагающая отречение от него, тем не менее свои корни должны иметь в эгоизме. Чтобы удостовериться в этом, надо только избрать верную точку зрения для наблюдения, обратить внимание не на римских индивидуумов, а на господствование римского народного духа.
Если народ вполне проникся одной идеей, если все его существо, бытие и дело уходит в одну эту идею, то естественно характер его образуется соответственно ей. Те добродетели, те силы достигают развития, которые всего нужнее для этой цели. Но тот эгоизм, характеристику которого мы дали выше, требует для своего нравственного аппарата высокой энергии характера, храбрости, самопреодоления, настойчивости, преданности индивидуума общим целям, короче, тех качеств, которые мы видим у Римлян. Рассматриваемые объективно, они служат следовательно национальному эгоизму, хотя бы субъективно образование и проявление их должно было прямо наоборот заключать в себе самоотречение. Отдельный субъект определяется здесь без его знания и воли национальным духом; сознает ли он свое назначение или нет, решительно все равно. С его точки зрения отдельное действие могло выйти из чувства долга или непосредственно из неведомого влечения внутренней природы; то, что он имеет эту природу, то, что ему это кажется долгом, это должно приписать господствованию национального народного духа. Последний придает народному характеру, нравственным учреждениям, всей жизни такой вид, в каком они всего полезнее для его целей.
В этом процессе объективирования национального эгоизма имеет конечно свою долю и размышление, сознательный расчет. У Римлян была потребность самодеятельно образовывать вещи, их природе противоречило предоставлять их самим себе по теории естественного роста. Уже раньше (стр. 84) обращено внимание на то, как эта черта выступает и в римском предании, и кто бы ни рассматривал римский мир в этом отношении, никто не сможет не признать того большого участия, которое имеет в нем размышление, умышленность и т. д.; всюду заметно стремление к интеллектуальному пониманию существующего и господствованию над ним, также как и подсобляющая и организующая рука человека. «Ни одна частью государственной жизни, говорит один из лучших знатоков римской древности , не осталась, как это доказывает вид всех ее институтов, предоставленной самопроизвольному движению, ни одна не покоилась на массе несвязных традиций, всюду выказывается стремление привести к сознанию высшее начало и провести его с самой строгой последовательностью в частностях всех правил, форм, символов». Но главную роль при всем этом все же играл несравненный национальный инстинкт. Что такое этот инстинкт, является ли он природным дарованием, не могущим быть далее обоснованным, примитивным свойством римского духа? Я вижу в нем только следствие того направления к практическим целям, той, второй природой сделавшейся, привычки Римлян обращать всю их, умственную и нравственную силу на служение эгоизму. Римляне, сказал бы я, не могли делать ничего нецелесообразного; сознательно или бессознательно рассматривают они все с точки зрения целесообразности, и как Греки также без намерения и сознания находят прекрасное, потому что все их существо проникнуто идеей прекрасного, так Римляне попадают механически на целесообразное.
Призмой римского воззрения является следовательно идея целесообразности, и самое поразительное доказательство этому представляет нам мир римских богов . Римляне могли признавать и почитать только то, что имело цель; боги, которые бы жили только сами по себе без определенного призвания, определенной должности, показались бы им праздношатающимися. Потому каждый римский бог имел свой круг практической деятельности, так сказать свою должность, для которой и от которой он жил. Принцип разделения труда был в римском учении о богах доведен до смешного, римский дар изобретательности был неистощим в изыскании новых отраслей занятий, служебных работ и отправлений дел, для которых мог быть поставлен особый бог. Не существовало интереса, столь ничтожного и незначительного, не существовало момента человеческой жизни — от рождения до смерти, момента земледелия — от посева до жатвы и т. д., надзор над которым прозаический смысл Римлян не вверил бы какому-нибудь весьма скучному богу . Эти боги, как и сами Римляне, совершенно уходят в свои цели, они являются ничем иным, как олицетворенными целями.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.