Иеринг. Дух римского права

Но пусть будет так, — пусть я придал слишком исключительное значение качеству полководца в римском царе, я все-таки считаю себя в праве утверждать по крайней мере то, что от этой исходной точки все римское царское достоинство психологически и исторически может быть объяснено несравненно удовлетворительнее, чем прикрепляя его к религии или отеческой власти. Пусть и другие идеи содействовали — преимущественно военного характера римского царского достоинства я твердо держусь и теперь как сперва, и при том малом сочувствии, которое нашла до сих пор эта идея, я не могу отказать себе привести за нее по крайней мере один авторитет. Это есть место из римской истории Швеглера (Schwegler, Romische Geschichte [I S. 523]) которое я перепечатываю в последующем.
«В обоих первых царях римского государства, говорится здесь, олицетворил миф оба, на первый взгляд столь различные основные элементы римского существа — воинственный дух нации и ее дензидемонию. Потому первый царь должен был основать римское государство силою оружия, вселить в него дух завоевания, честолюбивое стремление к военному превосходству, второй же должен был вновь основать его религией и нравственностью, как бы родить его вновь. Военная деятельность следовательно составляет средоточие действования Ромула: ведь последним словом, обращенным им к своим Римлянам, как бы его политическим завещанием было увещание к ревностному исполнению военного дела. Нельзя отрицать, что в основании этого вымысла лежит верная идея. Каждому государству сопутствуют условия его происхождения; ни одно не может изменить своего исторического фундамента и если верно, что государство должно поддерживаться теми же средствами, при помощи которых оно было основано, то некоторое правдоподобие имеет и обратное заключение, что теже средства, которыми государство должно поддерживаться, были, по всей вероятности, употреблены и при его основании; что следовательно государство, существующее только мечем, мечу обязано и своим происхождением. Нации часто влагают и сказания о своем возникновении весьма верное сознание своего национального характера и своего исторического призвания. Торг и хитрость были средствами, которые, как говорят, были применены при основании Карфагена: счастливее не могли найти символа для духа этого народа торгашей. Мечем должен был быть основан Рим, витязь должен был основать его; никакой другой основатель, кроме такового, не был достоин этого великого государства войны».
Так говорит Швеглер. И этим может быть покончен вопрос о римском царском достоинстве. Но нам остается еще рассмотреть культурно-историческое влияние военной дисциплины на римский народ — влияние, которого, по-моему мнению, и история права не может оставить без внимания. Оно стоит в теснейшей связи с той склонностью к строгому внешнему порядку и ненарушимому соблюдению формы, которая столь отличительным образом была свойственна римскому народу. Никакая другая школа не вызывает ее так легко и так верно, как военное повиновение. Склонность, которую оно порождает, есть без сомнения только подчиненная форма нравственного духа, в ней есть нечто несвободное, она покоится более на механической привычке, чем на внутренней, нравственной выработке, направлена больше на внешнюю форму и стереотипную соразмерность порядка, чем на его внутреннюю сущность. Со всем тем она имеет неоцененное достоинство и народ, желающий достигнуть чего-либо великого, нуждается в военном воспитании. Во времена одичалости война, которую народ ведет под бичом военной дисциплины, является лечением народов мечом, вернейшим средством к их выздоровлению. Не в строгости лежит целебная сила военной дисциплины; деспотическое правление может в этом далеко превзойти ее и однако оно гораздо более обессиливает и деморализует народ, чем укрепляет его. Между тем как оно проявляет только строгость произвола, военная дисциплина соблюдает строгость порядка; нет быть может другого отношения, которое в такой степени давало бы человеку понять необходимость внешнего порядка, и внушало бы ему такое неискоренимое отвращение ко всякому беспорядку, ко всякой бесформенности и безурядице, как военная дисциплина.
Римский народ времени царей был так счастлив, что имел устройство, которое держало его и во время мира, как и во время войны, в этой военной дисциплине. После того, как он нашел в ней свое воспитание и дух порядка и законности сделался второй природой народа, эта школа могла без опасности быть ограничена временем войн. Завоевательная страсть Римлян беспрестанно ввергала их в новые войны и этим доставляла каждому новому поколению выгоды военного воспитания. Война учила познавать цену порядка, мир — цену свободы, и юношество римского народа приобретало в строгой школе послушания, которая впрочем начиналась уже в семье с patria potestas, достоинство и способность повелевать.
В истории римского народа, как и в самом его праве, выступает в высшей степени явно влияние этого воспитания. Заслуге Гегеля , которая не уничтожается тем, как он утрирует эту мысль, (стр. 86), обязаны тем, что обратили внимание на то влияние, которое оказала военная дисциплина на образ мыслей Римлян, и историк права более всех в состоянии оценить достоинство этого замечания, имея возможность следовать далее указанию, которое оно дает. Тот формализм римского права, с которым мы познакомимся во второй системе, как с одной из самых выдающихся характерных черт ее, где бы нашел он, если его не хотят оставить простым фактом, без всякой связи и объяснения, лучшую точку опоры, чем в формализме военной дисциплины? Не является ли он, подобно последнему, порядком порядка ради, дисциплиной правовых сделок, которая неумолимо держится строгой равномерности и без снисхождения наказывает всякий проступок, всякую ошибку и всякое само по себе равнозначущее, лишенное всякого значения отступление от внешнего порядка? Для римского права представлял он ту же школу дисциплины и порядка, которую народ находил в лагере. Здесь в Лагере привык народ к тому подчинению, к той строгости буквы, которую он впоследствии снова нашел в формах своей правовой жизни; поседевший на службе полководец не мог бы с большим педантством и с большею строгостью установить внешний порядок правового сношения и надзирать над ним, чем древние юристы. Благодатное влияние, которое это военное дисциплинирование правовых сделок произвело на развитие римского права, можем мы показать только во второй системе, но уже здесь место заметить, что в величии римского права воинский дух населения имеет главную долю заслуги.
III. Религиозный принцип с его влиянием на государство и право.
Противоположность религиозного (fas) и светского (jus) права. — Проявление религиозного элемента в различных частях права, особенно в уголовном праве. — Наказание как средство религиозного очищения. — Homo sacer. — Частное право.
Civitas quae nunquam profecto sine summa
placatione deorum immortalium tanta esse
potuiseet. Cic.de nat. deor. II, 2.
XVIII. Элементы римского правового мира, представленные нам предшествующим изложением, обращаются все в трезвой прозаической сфере понятия пользы — идеи и учреждения с практической тенденцией, как таковые ценные и необходимые, но без высшего нравственного полета. Разве право и государство были когда-либо сооружены из такого материала? Насколько мы знаем, никогда! «То, что народ должен черпать из собственной среды, метко говорит Яков Гримм, бывает похоже на него самого, то, до чего он может касаться руками, лишается своей святости; без неприкосновенности не было бы основано никакой святыни, к которой человек должен прилепляться и которой должен держаться».
Всюду, где право впервые выступает в истории, является оно в связи с другой силой, которая, давая ему печать высшего посвящения, избавляет его от смены интересов и целей, от критики разума и от произвола голой силы, отодвигает его в известную благоговейную, недосягаемую даль — всюду является оно в связи с религией. Повеления права выдаются за повеления Божества, или только некоторые, особенной нравственной важности и веса, или же все. Не то, чтобы здесь действовали намерение, рассчет, благочестивый обман, нет, сознание нравственной природы права, будучи субъективно внимаемо религиозно настроенной натурой, как голос Божества, объективно выражает свои внушения и воззрения как божественные откровения. Религиозно возбужденное чувство востока внимает этому голосу Божества повсюду, во всех отношениях и повелениях как права, так и нравственности; сферы права, нравственности и религии здесь совсем не достигают самостоятельности, идея божественной воли ставит всех их на одну линию. Но более холодно настроенному чувству культурных народов запада наряду с повелениями и отношениями права и нравственности, которые являются ему в свете божественных распоряжений и учреждений, знакомы уже и другие, при которых оно очень хорошо сознает их человеческое происхождение и характер. У греческого народа произошло это разделение только в историческое время, у римского уже в первобытное время; он приносит с собой уже при первом своем появлении противоположность fas и jus, в которой выражено это разделение, как будто хотел доказать этим тотчас с самого начала свое призвание к миру права и свою практическую разлагающую способность.
Fas есть религиозное, священное или откровенное право . Fas заключает в себе как религию, на сколько она принимает правовую форму, следовательно, говоря нашим теперешнем языком, церковное право, так и частное и публичное право, насколько оно имеет религиозное отношение — различие, которое мы можем сделать, чтобы уяснить себе область Fas, которое впрочем в самом Fas не выступает. Не все право имеет религиозный характер, религиозная субстанция, если можно так выразиться, не проникает более всего организма, но Бог и люди, религия и государство уже поделились, совершили размежевание. Jus есть установление человеческое, потому изменчиво, способно к развитию. Обязательная сила его покоится на всеобщем соглашении народа, неуважение к нему оскорбляет чисто человеческие интересы. Наоборот Fas опирается на волю богов, стало быть оно неизменно, если только сами боги не захотят нововведения; нарушение его представляет преступление против богов. Fas’ом смотрит римское право, сказал бы я, на восток, Jus’ом на запад; то является его консервативной стороной, это — прогрессивной. Итак этот словесно выраженный, т. е. сознанный дуализм права, встречаемый нами при первом вступлении в нашу область, доказывает уже разлагающую силу римского духа. В культурно-историческом отношении является он достойным большего внимания явлением и знаменует в высшей степени важный прогресс человеческого самосознания.
Уже сама почва, на которую мы вступаем, показывает нам действие и влияние религии. Боги, община и индивидуумы поделили ее между собой; но не та часть только, которая принадлежит богам, пользуется религиозным покровительством, и стены города, и границы частных недвижимых имений , как камни, деревья, рвы, и плоды на полях, и т. д. имеют в нем свою долю, и кто повреждает стены, сдвигает границы, крадет плоды ночным временем, тот согрешает против богов и навлекает на себя их гнев и самое тяжелое наказание .
Но ближе чем почва стоит к богам нравственный мир, который на ней устроен. Всего ближе та его часть, которая относится к их непосредственному служению: культ и церковное устройство, если можно употребить это новейшее выражение. Варрон рассматривал эти отношения («res divinae») по четырем категориям , напоминающим о трех категориях юристов: personae, res, actiones. Категории personae соответствовала категория «de hominibus», в которой он рассматривал духовные власти, второй (res) — категория de locis, в которой он говорил о священных местах: res sacrae и religiosae, третьей (actiones) — последние две: de temporibus, о священных временах и играх и de sacris, о посвящениях и жертвах. Целью всего устройства было привлечь весь народ к служению богам, а именно не по свободной воле, так чтобы нерелигиозный мог бы избегнуть его или предоставить жрецу за него молиться и жертвовать, но посредством правового принуждения и таким образом, что каждый должен был сам предпринимать лежащие на нем действия. Богослужение было государственным установлением, которое, как и всякое другое, было обеспечено правовой обязанностью. Ибо народ ответствен пред, богами и за отдельную личность; они отомщают на целом то, против чего отдельная личность погрешает, в чем она провиняется, что оскорбляет. Потому этот порядок не ограничивается только sacra всего народа и всех его отдельных кружков, но спускается до семейств, и стражи этого порядка – pontifices заботятся о том, чтобы при наследованиях и аррогациях отношения частных sacra были приведены в порядок. Последние лежат как подать наследования на каждом наследстве (nulla hereditas sine sacris).
И не скупо отрезано то, что подают богам. Годовые издержку на игры, праздники и жертвы в древнее время были наверно значительнее, чем все другие статьи римского государственного бюджета вместе взятые. Между тем как казна нередко приходила в тяжелые затруднения и должна была прибегать к займам, боги постоянно наслаждались самым блестящим благосостоянием и богатейшими доходами — церковное имущество было неприкосновенно, как собственность богов (res divini juris) стояло оно вне commercium . Только позднейшее время осмелилось сузить доходы богов отнявши напр. сбор, состоявший из теряемых закладов при legis act. sacramento, у духовного фонда и предоставивши его светскому Имущество церкви, кроме непосредственно почитанию Бога посвященных храмов, священных мест и принадлежащее к ним движимой утвари, состояло еще из поместий, назначенных для снабжения жрецов и для покрытия прочих издержек. Кроме того однако для нее были открыты еще многие источники дохода. Не решено, была ли обязательным учреждением десятина, которой церковь так многократно пользовалась и которая засвидетельствована и для римской древности; нам сообщается, что в древние времена имели привычку давать ее по обету , что однако впоследствии явно должно было выйти из употребления, так как позднейшее предание сообщает только об единичных случаях . За то церкви принадлежали теряемые заклады гражданского процесса, а при более тяжких преступлениях все имущество преступника приносилось в жертву разгневанному божеству . Погрешности против религиозного порядка и постановлений (piacula) искуплялись чрез piamenta, соответствовавшие multa гражданского права . Свободный, но по обычаю римской жизни чрезвычайно обильный источник представляли обеты (vota), которыми имели обыкновение покупать благосклонность и поддержку богов для предприятий всякого рода. Но лежавшим на отдельных товариществах и семействах культам последние должны были сами покрывать издержки.
Но религиозный и церковный строй, как таковой, имеет для наших целей мало интереса , несравненно важнее для нас удостовериться в том, как религиозный элемент и Fas проникал всю жизнь. Мы начнем с государства.
Государство с его порядком поставлено религиозным актом посвящения под покровительство религии, некоторым образом сделано божественным храмом, в котором ничего не смеют изменять без воли богов, в нем обитающих. Кто совершает преступление против этого священного порядка государства, согрешает поэтому и против богов. Нет такой части в этом здании, которая бы не была посвящена особому богу. Политически союз без религиозного для Римлян немыслим, потому не только каждый род, курия и триба имеет свое особенное богопочитание, но если Рим хочет вступить с другими народами в продолжительное политическое общение, то и между ними должно быть основано религиозное общение. По этой причине Рим принимает в себя богов всех народов, которые он соединяет с собой, как и с своей стороны допускает последних к Юпитеру Капитолину, как покровителю всего римского государства. Боги являются богами государства их область не может простираться далее области государства, но необходимо простирается также далеко как последняя она расширяется и суживается в той же мере, как, последняя. Политическое разделение народа соответственно уничтожало первоначально национальное единство культа , с каждым государством, которое разделялось на несколько государств, расщеплялось и божество на столько же особых, впредь чуждо- друг к другу относящихся богов. Политическая и религиозная peregrinitas обусловливали друг друга, как и наоборот политическая и религиозная общность. Негражданин не может поклоняться богам Рима, гражданин должен поклоняться, обожанием чуждых богов он нарушил бы свои гражданские обязанности.
Кто является представителем государства или какого бы то ни было политического единства, тот заступает его место и по отношению к богам, должностные лица являются прирожденными жрецами; религиозные функции постоянно образуют необходимую составную часть их должностной деятельности. В знании церковного обряда пусть являются им помощниками лица духовного сословия, но само религиозное действие исходит от них, способность дарована им государственной должностью. Царь, как впоследствии консул, приносит жертвы и производит ауспиции, как в Риме, так и в походе.
Сохранить за собой благоволение богов есть первая забота государства , и с заботливостью наблюдает оно за богослужением. Жертвы, праздники, игры чередуются одни за другими, каждое преступление, каждый проступок, который мог бы раздражить богов, искупляется, каждое знамение и чудо, из которого можно заключить о их воле, наблюдается, и если они все-таки гневаются, т. е. если Рим все-таки постигает несчастие, то жрецы и толкователи знамений истощаются в исследованиях, чтобы открыть причину, а народ, сенат и должностные лица — в обетах, постановлениях и благоугодных делах, чтобы снова сделать богов благосклонными. При каждом важном предприятии сперва удостоверяются посредством ауспиций в их согласии; жертва и молитва открывают прения, и смотря по их роду определены в Fas’e те дни, когда они могут иметь место. Самые незначительные религиозные вопросы в порядке дел постоянно имеют преимущество перед самыми важными светскими . И для светского деяния собираются в священном месте; так куриям и сенату местом собрания служит храм, и из храма же имеют обыкновение должностные лица держать собрания .
Но Fas содержит не только предписания о внешней форме сделок, но и множество материальных государственно-правовых положений . Мы уже упомянули о том, что древнейшее устройство было религиозно освящено, но и во время республики продолжаются отношения между религией и государственным правом. Так напр. было противно Fas, чтобы диктатор оставался в должности более 6 месяцев, так leges sacratae со включением дарованных ими плебсу трибунов были поставлены клятвою всего народа под защиту религии, и каждый, кто их оскорблял, был объявлен sacer. Здесь сослужила наконец религия службу и плебеям, защищая их политические права, между тем как наоборот в других случаях она им прямо препятствовала, принимая под свое покровительство привилегии патрициев. То обстоятельство, что древнейшее устройство насквозь прониклось религиозными элементами, сделало из него для патрициев могущественный бастион против напиравших плебеев, ибо нападение и защита касались в тоже время богов, и религиозные идеи поддерживали и облагораживали политическое сопротивление.
Каждая государственная должность требовала клятвенного обещания добросовестной службы, и именно в первые пять дней от момента ее принятия . Но не только собственно должность — каждая обязанность, которую принимает на себя кто-либо в общественных делах, сопровождается присягой , и каждое показание, которое кто-либо должен дать перед правительством, должно быть подтверждено клятвой . Присяга опять появляется и в международном праве. Международно-правовой договор всегда подтверждается клятвой, заключается ли он односторонне и под условием согласия народа полководцем (sponsio), или от имени и по поручению народа фециалами (foedus) . Именно для международного права, которое во все времена всего труднее осуществляет идею права, всего нужнее была поддержка со стороны религии. Боги той и другой стороны имели попечение о клятвенных договорах, а потому и документы их хранились в храме Юпитера Капитолина, этом религиозном средоточии всего государства . Предпринятие войны против народа, с которым раньше заключен был такой договор, было по этому религиозным вопросом и требовало прежде всего религиозно-международноправового процесса против вероломного народа, а потом определения, что война есть purum piumque bellum. (Liv. I, 32).
Той частью права, на которой у всех народов на известной ступени их развития обнаруживается влияние религии в совершенно особенно высокой степени, является уголовное право. Точно также и в римском праве. Оба основные понятия уголовного права, преступление и наказание, представляются древнейшему времени в свете религиозного понимания; а именно преступление — как грех против божества, наказание — как средство очищения. Если мы немного промешкаем на этом пункте, то это найдет свое оправдание в том, что здесь дело идет не о разъединенных следах религиозного принципа, но о фундаментальном воззрении, новой исходной точке всего уголовного права (другую см. выше стр. 182).
Не каждая несправедливость или проступок, вызывавший месть отдельной личности или народа, или приводивший в деятельность карающую власть царя, являлся преступлением против богов. Вор, разбойник провинились только пред людьми, и люди требовали от них наказания, боги сюда не вмешивались. Напротив того другие проступки касались и их, или сообща с людьми, или их одних. Относительно последних собрание имело лишь обязанность позаботиться о том, чтобы боги были снова примирены и удовольствованы, с тем чтобы самому не обратить на себя их гнева (ut religione civitas solvatur, Cic. pro Caec. 34). Совершалось это духовным судом — pontifices; смотря по важности погрешности или проступка или посредством простого очищения (expiatio), в особенности в случае неосторожности (si imprudens erraverit), или посредством наказания, которое могло достигать, как при весталках, смертной казни. Каждый, кто не хотел сам провиниться против богов, должен был прервать религиозное общение с виновным до совершившегося его очищения; последний был нечист, не имел доступа к богослужению. К разряду этих чисто религиозных проступков принадлежали между прочим клятвопреступление и ложная клятва. Граждански правовой порядок не нарушался клятвопреступником и собрание не имело никакой причины и никакого права его наказывать. Но тем тяжелее постигал его божественный гнев. Состояние нечестия, в которое он его ввергал, представляло продолжающееся всю жизнь исключение из религиозного общения, он был и оставался «exsecratus», если только из особенных оснований определение всего народа, бравшего этим ответственность на себя, не давало возможности духовному начальству снова принять его в это общение (resecrare) .
Пропуская здесь без внимания эти чисто религиозные проступки и погрешности, не имеющие для права никакого интереса, мы обращаемся к действительным преступлениям. Насколько мы можем распознать, в основании их всех лежала идея, что в одно время с человеческим нарушен и божественный порядок и что должное совершиться над преступником наказание должно отомстить ему и за тот и задругой. Разгневанные боги должны быть умилостивлены, иначе переносят они свою злобу на все общество, ибо собрание ответствует как перед чужими народами, так и перед богами за проступки своих сочленов; если оно от них не откажется (по международному праву посредством deditio [стр. 185], религиозно посредством aquae et ignis interdictio, см. ниже); то делает несправедливость своею . Наказывая преступника, осквернившего себя своим делом, оно очищает и его и само себя . Вот как понимало древнейшее время преступление и наказание, как это понимание еще ясно просвечивает из многих следов. Poena, в которой, как в греческом toivtj, хотят прежде всего видеть деньги примирение , этимологически указывает на идею чистоты , точно также castigatio (castum agere): incastus, incestus, грязный, очищается ею, a luere — заплатить за что, особенно также в соединении poenas luere, есть lavere, lavare, мыть . Supplicium, смертная казнь, приводит этимологически к смягченно богов (sub-placare, supplex). Тоже самое религиозное отношение выступает и в самих наказаниях. Что касается смертной казни вообще, указывали на употребительный при supplicium supplicationes (наследство казненных, так сообщается нам, употреблялось для умилостивления богов), относительно совершения смертной казни посредством вешания — на посвященное подземным богам arber infelix, относительно отсечения головы — на ее закутывание, на аналогию жертвенной секиры и в связь с этим приводили и человеческие жертвы первобытного времени . Поучителен для этого вопроса и известный случай Горация. Ut caedes manifesta, говорит Ливий, aliquo tamen piaculo lueretur, imperatum patri, ut filium expiaret pecunia publica. Если бы следовательно убийцу постигла собственно заслуженная смертная казнь, то в этом очищении не было бы надобности. Религиозное отношение имущественных наказаний, или вернее конфискация всего имущества. — ибо религиозная денежная пеня, насколько я знаю, не встречается – видно из имени consecratio bonorum. Соответствующее ей светское наказание есть publicatio bonorum. В той же мере, как религиозное понимание уголовного права уступало место светскому, теряла консекрация свою почву, и государство производило, где не противостояло никакого религиозного сомнения, имущественную конфискацию в собственном интересе , как ведь равным образом оно присвоило себе в позднейшее время и sacramentum в гражданском процессе. И сацертет и aquae et ignis interdictio, понимать ли их согласно с господствующим мнением как действительные наказания, или разделять взгляд, который будет развит мной в последующем, подтверждают, как не многие другие следы, выше высказанный взгляд о первоначальном понимании преступления.
Сацертет, состояние homo sacer, был религиозной и светской опалой. Подвергнувшийся мести божества (sacer), которое он оскорбил своим преступлением и потому исключенный из всякого человеческого общения, лишенный в пользу этого божества своего имущества, виновный мог быть убит каждым, кто имел охоту. Был ли сацертет наказанием? По-моему мнению нет. Правда, если понимать под наказанием только примыкающее к содеянию преступления зло, то сацертет был конечно самым тяжелым наказанием, которое только вообще можно себе представить, ибо не было зла, которого бы он в себе не заключал; он действительно был глубочайшей глубью уголовного преследования и унижения человека. И враг был бесправен, но у homo sacer прибавлялся еще психологический момент: уверенность быть омерзением для богов и людей, быть предметом всеобщих проклятий и отвращения, быть изгнанным, как зачумленный, из общества людей к полевым зверям, быть избегаемым каждым, не считающим добрым делом отправить его на тот свет, короче чувство тяготеющего на нем проклятия и клеймо опального, которое только делало его положение тем, чем оно было. Наказание было, по своей выше указанной первоначальной идее, не простым злом, но имело назначение очистить преступника, снова примирить его с богами и людьми. А сацертет, хотя бы продолжался и целую долгую жизнь, никогда не приходил к такому примиряющему окончанию, человек умирал, как он жил, как homo sacer, ненримиренный с богом и людьми; меч справедливости осквернился бы его кровью, он стоял вне права в такой мере, что даже карающая власть далее о нем не заботилась. Сацертет поэтому не может, по-моему мнению, быть определен иначе, как состояние нечестивого, безбожного злодея, лишенного всякой надежды на возвращение в человеческое и религиозное общение.
Я принял в первом издании этого сочинения, что сацертет был следствием каждого преступления, которое рассматривалось как оскорбление богов. Из предыдущего видно, что я беру назад это мнение; каждое преступление оскорбляло богов без того, чтобы поэтому преступник считался sacer. Сацертет засвидетельствован нам только при некоторых преступлениях: при нанесении побоев детьми родителям, при измене патрона своему клиенту, при вырывании межевых камней . Если позднейшие писатели относят эти случаи к законам царей , то известно, что это значит; это есть форма для обозначения весьма древнего обычного права. Республика в leges sacratae прибавила еще несколько случаев; здесь сацертет был употреблен чисто как средство для политических целей, а именно чтобы его угрозой обеспечить от нарушения дарованные плебеям уступки .
Этот новейший вид отношения, в котором сацертет представляется наказанием, которым угрожает законодательство, не должен обманывать нас относительно его первоначальной природы. Сацертет, раз существуя, мог быть употребляем законодательством, но он также мало введен им, как и инфамия, при которой происходило нечто подобное. Такие институты, как сацертет и инфамия, не выдумываются законодателем, а если этот и пытается это сделать, как напр. в наказании лишением национальной кокарды, то претерпевает блестящее фиаско. Такие институты выходят только из самого народа, так как они представляют непосредственное выражение нравственного чувства народа, обвинительный приговор, произнесенный и приведенный в исполнение самим народом. Государственная власть имеет в своей власти установлять самые тяжелые наказания, но чего она не в состоянии сделать, так это предписать народу, как он должен думать о нравственном характере какого-либо деяния.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.