Иеринг. Дух римского права

Я представляю себе дело следующим образом. Precarium называлось все, что патрон уступал клиенту на его просьбы (preces, отсюда precarium) для пользования; всего чаще конечно это была земля, но не редко могло быть дано и жилище (точка прикрепления для habitatio позднейшего права). Произвольное возвращение рrесаrium’a вытекало само собой из того отношения, в котором стояли друг к другу оба лица, оно ни должно было быть особо установлено, ни отказ от него не был юридически действителен . Гражданско-правовое обязательство было с обеих сторон немыслимо; ни патрон не мог обязаться оставить клиенту вещь на определенное время, ни клиент — возвратить ее впоследствии. Если патрону она нужна была назад, то он ее брал. Против третьих лиц клиент мог защищаться, против патрона было это даже тогда недозволенно, когда последний требовал обратно от клиента вещь до истечения обеспеченного ему времени пользования. Когда precarium отрешилось от своего первоначального отношения к клиентскому отношению и стало встречаться и между римскими гражданами, оно все-таки удержало это свое строение и не приняло в себя никакой обязательственной примеси, так что ни дававший не был связан своим обещанием оставить получателю вещь на определенное время, ни последний не мог быть принужден к отдаче как бы по какому-либо обязательству. Precarium, заключенное между Римлянами, означало ничто иное, как помещение отношения под право патронатской ссуды, я могу, быть может, воспользоваться сравнением с немецким «Hofrecht» (дворовым правом). Придавать обязательственное действие соглашениям сторон о способе и времени отдачи, значило бы ничто иное, как в одно и тоже время вступать и не вступать в precarium. Precarium и правовая возможность обязательственного отношения между обеими сторонами были сначала абсолютными противоречиями и многим векам надлежало пройти, чтобы настолько изгладить характер precarium, что не надо было и колебаться применить к нему теорию безымянных договоров.
Имущество, которое клиент приобрел себе сам, его инвентарь и скот называлось peculium и подчинялось тем же правилам, по которым рассматривается в новейшем праве peculium filiusfamilias’a и раба; т. е. хотя фактически оно принадлежало клиенту, юридически однако его собственником считался патрон. Имя указывает на отношение этого имущества к сельскому хозяйству; буквально переведенное означает оно, «малый скот», т. е. скот, отделенный от главного стада . Этот намек, который дает нам этимология на первоначальное содержание peculium’a, по отношению к нашему вопросу не должен быть оставлен без внимания; а именно он указывает нам на отделенное от главного имения сельскохозяйственное производство, и мне нет нужды и говорить, во сколько раз естественнее представлять себе его субъектом клиента, чем filiusfamilias’a или раба. В применении к клиенту этот побочный или малый скот содержит характеристическое указание на отношение, в котором находился он со своим сельским хозяйством к хозяйству патрона, отчасти наподобие крепостных в средние века на господских дворах. В применении к сыну выраженное в этом отдельное сельское хозяйство является несравненно менее вероятным, в применении к рабу непонятным. На имущество клиента выработалось понятие peculium, здесь потребность отделения меньшего имущества от главного имущества хозяина была всего настоятельнее, или отделение это было здесь уже дано самим отношением; предоставлять сыну или рабу отдельное имущество не было никакой необходимости; но раз это делалось, естественно было перенести сюда уже известное выражение peculium. Быть может можно сказать, что и peculium; подобно тому как precarium, сделалось из первоначально клиентского института всеобще римским. Если эта догадка верна, то Фест с полным правом мог отождествить в выше (примечание 137) приведенной цитате имущественноправовое положение клиентов и детей; слова — perinde ас liberis propriisпредставляют тогда не только внешнее сравнение обоих классов лиц, но сравнение их правового положения, и точно также заключающееся в слове patronus сравнение с pater выражает, ставя это предположение, исчерпывающим образом юридическую природу отношения.
Здесь, где клиентство интересует нас только с одной определенной стороны, а именно как вызванный бесправием не гражданина институт, нам достаточно сказанного до сих пор Мы признали в нем необходимую исходную точку права принадлежащих к государству неграждан, и в моих глазах не может быть никакого сомнения, что все неграждане, следовательно первоначально и вольноотпущенные , стояли в этом отношении. По всей строгости правового понятия это отношение вовсе не было правовым отношением; но если оно, сказал бы я, и не имело формы права, то все-таки скрывало в себе правовую субстанцию. Определенные правила выработанные обычаем для отношения между патроном и клиентом, непрямое покровительство, которое доставляло уголовное право своею карой fraus patroni, делали положение клиента довольно обеспеченным и отсутствие иска против самого патрона менее чувствительным. Идеи права низшего рода приставали к институту, он сгущался и сконцентрировался во взгляде народа в правовое отношение, которое только в способе своей защиты отступало от прочих , и таким образом мог быть подготовлен и показаться менее многозначительным шаг, представляющий собственно уничтожение самого института, именно тот, что клиенту было даровано право собственного иска. От прежней неправоспособности клиента возбуждать иски осталось воспоминанием еще то, что он не имел права без особого позволения претора вызывать своего патрона in jus, т. е. жаловаться на него против его воли. Но вынудить этот шаг было одним из первых дел плебса, который находился первоначально совершенно в только что описанном положении и только вследствие этой эманципации стал в противоположность с клиентами позднейшего времени. Но с плебеями мы уже далеко за собой оставили исходные точки права, в них уже совершилось в существенном то отделение частного права от публичного, которое так противоречит именно первоначальному характеру права. В них встречает нас внутри римского государства то commercium между гражданами и негражданами, которое выше, на стр. 201, изучили мы в его международном отношении, и не невозможно, что commercium должно было быть сперва вызвано к жизни в международных сношениях, чтобы потом внутри государства найти применение к отношению между гражданами и негражданами. Международное право было, быть может, той местностью, где совершилось это отделение частного права от государства, коммерческое соприкосновение с чужим народом — импульсом к этому прогрессу, который тогда, раз совершившись во вне, мог самым естественным образом пригодиться, я сказал бы, мог быть навязан самому государству внутри его тем, что сочлены чужого народа надолго поселялись в его области и т. о. извне вносили в него то commercium, которого оно, знавшее для своих к нему принадлежащих неграждан только низшую форму клиентского отношения, поднимаясь с этой низшей ступени, достигло бы гораздо медленнее.
2. ВЛИЯНИЕ ВОЕННОГО УСТРОЙСТВА НА ГОСУДАРСТВО И ПРАВО.
Выгодное влияние войны на государственное устройство. — Государственное устройство = военное устройство. — Военное деление народа. — Принцип подчинения. — Imperium. — Военный характер царского достоинства, — Карающая власть. — Влияние военного устройства на воспитание народа. — Склонность к внешнему порядку, и чувство законности.
XVII. Что война может оказывать самое целебное влияние на развитие права и государства, это далеко не так парадоксально, как кажется с первого взгляда. Война в надлежащее время может в несколько лет подвинуть это развитие далее, чем столетия мирного существования. Подобно грозе очищает она воздух, полагает быстрый конец политическому и нравственному застою, разрушает, одним ударом гнилое здание неуклюжего государственного устройства и гнетущих социальных учреждений и дает толчок к целебному политическому и социальному процессу омоложения. Что старчески-слабому государству может стоить жизни, юношески-сильному служит к тому, чтобы принудить его к напряжению его сил и возбудить в нем новую, свежую жизнь.
У Римлян война, как известно, была не исключительным состоянием, но правилом; она была школой, в которой они сделались великими, и особенное, закаливающее влияние которой дает себя неоднократно чувствовать и в их праве. Уже в древнейшем устройстве, которое Рим приносит с собой, это влияние может быть показано; это устройство является, так сказать, вооружением, которое, хотя войне обязано своим происхождением и для нее назначено, которое, однако Рим, чтобы постоянно быть вооруженным, не снимает и в мире. Хвала воинственному, образу мыслей и жизни Римлян, который постоянно удерживал, их в этом, к бою готовом положении; ибо именно в том, что это положение было не мимопреходящей, но постоянной школой военного повиновения, заключалось неоценимое преимущество. Необузданность римского духа, которая противилась тихому, мирному существованию и постоянно требовала войн, нашла в обусловленной этими войнами военной дисциплине свой противовес, она, можно сказать, сама связала себе бич, которым была обуздана. Древнейший Рим был постоянным лагерем; порядок и строгое повиновение лагеря господствовали здесь, государственное устройство превратилось в военное устройство. У других народов лагерь снимался, когда война была окончена; военное устройство с его дисциплиной было предназначено только для преходящего состояния напряжения, с наступлением мира оно снова превращалось в более, покойную форму мирного устройства .
Всю суть последующего исследования мы можем выразить вкратце в следующем положении: военный интерес есть мотив, обогащающий государство идеей, которой мы в нем до сих пор еще не открыли, — идеей преобладания и подчинения. Войсковой порядок — военное устройство совокупляется с семейным порядком — родовым государством в одно военно-политическое единство — древнеримское устройство: Не в Риме произошло это образование, царское достоинство и прочие военно-политические учреждения являются здесь уже готовыми, только перенесенными на новое государство; но это не может нам помешать и относительно их, как мы это постоянно до сих пор делали, разведывать идеи и, воззрения, которым они обязаны своим происхождением.
Рассмотрим сначала деление народа. С первого взгляда видно, что оно есть нечто деланное. 10 курий трибы, 10 родов курии являются не результатом естественного развития, но введены с намерением и цели ради. В чем состояла эта цель? Если мы спросим себя, где проявляется прежде всего и настоятельнее всего потребность деления народа, то ответом нам будет: в военном быту. Первый заведенный государством механический порядок есть порядок боевой, здесь прежде всего требуется по постоянному численному отношению произведенное деление народа . Не должно соблазняться тем, что это деление имеет в тоже время политические и религиозные отношения; именно самое характеристичное всего устройства состоит в том, что военное устройство определяет основные формы государства, религиозные же и политические интересы приноравливаются к данному этим порядку. Быть может всего лучше можно было бы выразить это отношение таким образом: народ есть войско , все войско имеет свое богослужение и свои политические функции, но точно также имеет их и каждый отряд войска. Курия есть не политическое товарищество, которое в то же время имеет религиозное и военное значение, еще менее религиозное единство, отправляющее также политические и военные функции, но она есть постоянный отдел войска или, так как народ и войско разнозначущи, отдел народа. И род есть отдел войска, но не деланный; делано только число родов. На сколько поддержание этого числа не могло быть однако предоставлено случайности естественного расположения, и на место вымершего или другим образом выпадшего рода должен был быть образован новый, на столько вторгается, если можно так выразиться, и искусство в эту, в остальном природе предоставленную область рода.
Боевой порядок был следовательно первым случаем порядка, но чтобы последний исполнял свою службу на войне, он должен был поддерживаться и в мире. Народ, возвращаясь домой по окончании войны, удерживает свое войсковое деление, да и остается войском; мир показывает нам в народе только войско в покое, как война в войске — народ в деятельности . Народные собрания являются следовательно собраниями войска, только главнокомандующий может их, сзывать , и отдельные отделы собираются под своими военными начальниками. Кто еще не достиг способного к службе возраста или уже перешагнул его, не может посему принимать никакого участия в народном собрании. Старики, senes, составляют Senatus, которого назначение не постановлять решения, а только давать советы; их старость дает им возможность делать это и только это, и учреждение сената имело целью ничто иное, как облечь в сообразную с устройством форму то влияние, которое всегда оказывает старость и опытность. Но с недостающей старикам силой исполнять принятые решения недостает им и способности принимать, участие в постановлении решений народом. В народных собраниях, являются следовательно только молодые воины, только они имеют волю, ибо волей считается только воля деятельная, которая может исполнить то, что захотела . Народ, populus равнозначущ поэтому с массой молодых, что подтверждает, кажется, и этимология , и столь же молод, как и способен носить оружие. Puberes, совершеннолетними, и вместе с тем членами populus’a делаются, как скоро, становятся способными к военной службе; кто может владеть оружием, не нуждается более в tutor’е и имеет право подавать голос в народном собрании.
Уже раньше (стр. 100) сделана попытка в выражениях curiae, decuriae, которые обозначают отделы народа, указать этимологически военное отношение. Vir есть воин (там же), следовательно conviria или curia общество воинов, воинство (мужество); decemviria, decuria — меньший отдел из 10 мужей, воинов . Последнее выражение обозначает род со стороны его положения в военном устройстве, выражение gens — безусловно как союз связанных рождением. Первоначальное военное устройство содержит 10 курий, каждая курия 10 декурий, следовательно всего на всего 100 декурий, соединением трех, организованных таким образом народов утроилось в Риме это число.
Этимология показывает нам следовательно, что comitia curiata были первоначально собраниями войска, и выражение Quirites, которое употребляется при обращении к народу, представляет нам другое доказательство. Этимологическое объяснение его равным образом уже (стр. 101) дано и, следуя этому объяснению, выражение это означает воинов, носящих quiris, служебное копье. Populus Romnus Quiritium есть следовательно юное воинство (мужество) копьеносцев, войско в его собраниях. Не должно только затрудняться тем, что выражение Quirites впоследствии, когда понятия — народ и войско практически распались, означало граждан, и его применение к солдатам представляло брань; в таком изнашивании выражения вследствие видоизменения самого предмета нет ничего необычайного. Точно так, же позднейшая компетентность куриатных комиций не должна вводить нас в заблуждение относительно их первоначального назначения и характера.
После того как устройство Сервия Туллия, которое совершенно в духе той идеи, которой мы здесь занимаемся, удержало военное устройство фундаментом государства, просуществовало доволь-но долгое время, всем, кто знал только современное состояние центуриатных и куриатных комиций, могло показаться, как будто последние не имеют ничего общего с военным устройством. Однако знатоку древности известно было противное, а в пожаловании imperium, военного главнокомандования, которое по прежнему оставалось предоставленным куриатным комициям , жил еще важный остаток их военного характера. То, что куриатные комиции происходили в городе, центуриатные вне города, на Campus Martius, находится в связи с историей imperium. Во время царей военная власть, imperium, простиралась и на город, следовательно собрания войска могли держаться и в городе, но вместе с царским достоинством imperium было изгнано из города и центуриатные комиции сервинианского военного устройства, которые только теперь снова вошли в жизнь, были последовательным образом перенесены за город и именно замечательным образом на посвященное богу войны поле .
Мы обращаемся теперь к царскому достоинству, или, — тотчас же высказывая наше мнение о его положении в римском устройстве, — к предводительствованию войском и данному этим принципу подчинения. Мнения о происхождении и характере римского царского достоинства крайне расходятся друг с другом , но здесь не место их критиковать; я ограничиваюсь сообщением и обоснованием моего собственного.
Rex, управляющий, судящий (regula regere), называется царем не потому, что он судит, управляет в юридическом, а в военном смысле. Как военный порядок является у воинственного народа самым важным, самым древним и исходною точкою для политического, так и должность полководца, который устраивает и поддерживает этот внешний, механический порядок, необходимее и древнее, чем должность магистрата, который наблюдает за более абстрактным порядком и устройством государства. Только вследствие возрастающего вмешательства государства в интересы, которые прежде были предоставлены самим себе, изменяется это отношение. В древнейшее же время политические функции царя сравнительно с его военными функциями сильно отступают в тень. Мужественный, искусный полководец был для воинственного народа существеннее, чем мудрый мирный князь. Акт первого подчинения при том совершается легче, чем при этом. Нужно вспомнить республиканский дух, из которого вышло римское право, те идеи личной свободы, соединения индивидуумов, отвращения ко вмешательству государственных чиновников и т. д., чтобы иметь возможность рассудить, что прорыв принципа подчинения, а вед таковым является царское достоинство, прежде всего и легче всего был возможен в том пункте, где каждому должна была быть очевидной неотразимая необходимость подчинения, а таким пунктом и было военное устройство. Первый rex был полководцем, которого поставили во главе по причине его военной доблести, и которому даровали необходимую силу такового — неограниченную власть, imperium. Но так как весь народ всегда оставался на военной ноге, то и сан полководца был постоянным, достоянный же полководец, никого над собой не знающий, есть царь.
Как политическое могущество царя является только следствием и придатком его военной власти, так и его религиозное положение и полномочие. Как мог он осмелиться на битву, не уверившись заранее с помощью ауспиций в согласии богов, и как мог он рассчитывать на их помощь, не сделавши их с помощью жертвы благосклонными к себе и к своему войску? Религия является у Римлян неразлучной спутницей каждого важного установления каждого союза внутри и вне государства, каждого звания и каждого важного мероприятия публичной и частной жизни. Как отец и глава дома (paterfamilias) отправляет для своих домашнее богослужение, так царь для народа. Боги Рима не требуют для своего почитания посредничества жрецов, последние научают способу, который приятен богам, но способность приближаться к ним за себя и за всех, кого она представляет, присуща сама по себе каждой высшей главе большого или меньшего товарищества.
Т. о. царский сан является не совокупностью трех самостоятельных властей, военной, политической и религиозной; царь не есть полководец, политическая глава и жрец, но он есть полководец и в качестве такового в тоже время уполномочен собирать войско для политических целей и приносить за него жертвы . Различение этих трех качеств, выделение из них отдельных полномочий и образование из последних особых должностей является только делом долгого процесса развития. С этой позднейшей точки зрения могли называть imperium экстрактом трех различных властей, по своей первоначальной природе оно является только военным главнокомандованием. Как этого требует существо военной дисциплины, в нем заключалось право жизни и смерти (gladii potestas), обозначаемое секирами на fasces, и это право должно было быть даровано избранному царю еще особым определением комиций. Этот акт представляет договорное подчинение войска главному начальству избранного и потому последний должен был сам присутствовать, чтобы заключить с ним этот договор, и предложение должно было, по закону инициативы, (II §47b Note 840) исходить от него самого.
И imperium следовательно может быть приведено к договору, но только дарование его. Продолжение и отправление его в отдельном случае независимо от согласия народа; оно основывает как и даровано, постоянное отношение подчинения. Объем этого подчинения определялся военным интересом; как далеко простирался последний, так далеко и первое, у воинственного же народа простирается этот интерес чрезвычайно далеко. В imperium естественно заключалось право поддерживать военную дисциплину неограниченной карающей властью. В чем не было отказано полководцу времен республики, того не мог не иметь, и царь. Сама по себе эта военная карающая власть была совершенно совместна с такою же властью народа; обе обращались ведь в совершенно различных сферах, одна была назначена для солдат, другая для граждан. Во времена республики эти сферы строго охранялись, и только тогда, когда в крайней нужде приступали к назначению диктатора — теперешнему объявлению осадного положения или провозглашение военного суда, — все население поставлялось под строгость военных законов. Напротив того во времена царей эта военная судебно-уголовная власть, имела несравненно большее распространение и вторгалась железной рукой и в гражданскую жизнь. Однако нет необходимости смотреть на это распространение как на дело чистого насилия, как на узурпацию царей, могут быть найдены точки зрения, которые его мотивируют, по крайней мере делают понятным . Bo-первых, та именно, что военная власть царя отнюдь ведь не была ограничена временем похода, и не прекращалась в продолжение мира и пребывания в самом Риме. Если народ удерживал свое качество войска и в Риме, то продолжалась и дисциплина, а с ней и военная карающая власть. Дисциплина однако есть весьма эластичное понятие и в руках властолюбивого царя могла быть без насилия расширена в такой степени, что способным к службе гражданином едва ли могло быть совершено преступление, которое бы царь, если хотел, не имел права наказать. Вторая точка зрения давала царю карающую власть и над не принадлежащими более к активному войску лицами. Как предводитель вооруженной силы он должен был охранять государство от его врагов, восстановлять вновь общественную безопасность, где она была нарушена. Были ли это враги внешние или внутренние и в последнем случае подлежали ли они военной карающей власти или нет, не представляло никакого различия; они одинаково подпадали под острие меча. Как определение судьбы пленных врагов не было предоставлено народу, но исключительно полководцу, так и наказание внутренних врагов . Кто со своей стороны поступает как враг, как perduellis , с тем в свою очередь и поступается точно также, т. е. царь судит его по военному праву, и провокации к народу не имеет здесь места. Таково широкое преступление perduellio = преступление проявление враждебного образа мыслей против общественности .
Как бы ни расширилась даже за эти точки зрения уголовно-судебная власть царя, первоначальное основание и область ее заключались в военном устройстве. Здесь является ее образование столь же понятным, даже необходимым, как наоборот, не взявши этого во внимание, оно было бы загадочным в виду идей o vindicta publica. Что она отсюда делала вторжения в область уголовной судебной власти народа, равным образом объяснимо, и я не вижу в направленной против приговоров царей провокации к народу ничего иного, кроме отражения этих вторжений, призывания народного суда в случаях, когда осужденный думал иметь право оспаривать компетентность царя , и имел интерес это делать. Излишне говорить, что и почему при этом столкновении обеих карающих властей, положение царя было несравненно благоприятнее, чем положение народа, который должен был сперва быть созван царем. Неудивительно, что в течении времени он увидел свое участие в уголовной судебной расправе ограниченным до минимума, который царь считал полезным ему предоставить.
Развитое в предыдущем понимание римского царского достоинства или, вернее, его первоначального мотива навлекло на себя упрек в слишком одностороннем ударении на военную точку зрения, и так как этот упрек исходит из уст людей , от которых я ожидаю относительно этой части римской древности более компетентного приговора, чем от самого себя, то я и не осмеливаюсь его отвергать. Потребность отыскать объяснение для римского царского достоинства чувствовали и другие, и представивши себе обстановку, которая его окружает и почву, которую оно находит, едва ли кто сможет избавиться от этого чувства. Дух, веющий на нас со всех следов первобытного времени, отнюдь не благоприятен царскому достоинству, это есть дух непокорного чувства собственного достоинства, индивидуальной независимости и самостоятельности, идея, что каждый себе сам господин, и лишь настолько перестает им быть, на сколько уступил другому власть над собой. С этим духом является в моих глазах царское достоинство лишь только в том случае психологически совместимым, если представляется возможность оправдать его введение основаниями, которые должны были иметь нечто принудительное даже для этого духа. Но тщетно ищу я кругом подобных причин вне вышеупомянутой точки зрения. Не верно, чтобы интерес судебной расправы мог вызвать к жизни царя; при неоспоримом долге сам заимодавец совершает взыскание без того, чтобы должник был сперва приговорен ему правительством, при сомнительном притязании оба они передают решение мужу собственного выбора (стр. 144). Но столь же мало по-моему вероятия, чтобы римский царь был обязан, как в теократиях востока, своей должностью религии. Религия в римской космогонии (§ 8) занимает только второе место, Нума является лишь после Ромула, и в этом прообразовательно выражено отношение духовной иерархии к светской. Чтобы духовный царь был в тоже время полководцем, каждый, имеющий хоть малейшее понятие о римском устройстве, объявит немыслимым; что наоборот полководец или светская глава имел в тоже время священные функции, это никому не покажется удивительным.
Римское царское достоинство по образцу патриархального государства хотели прикрепить к отеческой власти — для основанного на семейном принципе государства сама по себе совершенно правдоподобная идея. Но пусть проведут ее последовательно, чтобы посмотреть, куда она приведет и чего с ней достигнут. Если бы римский мир имел смысл и понимание для такого, применения patria potestas, то ведь устройство gens’a должно было бы дать к этому ближайший повод, патриарх gens’a дал бы естественный первообраз высшего патриарха. Но устройство рода организовано насквозь республикански, родичи наследуют, помогают, решают, отправляют дисциплинарную власть. Мы знаем о «princeps gentis» , но ничего не знаем о монархической главе его. Если уже устройство всего государства — а ведь к этому ведет вышеупомянутое мнение — было образовано по образцу семьи и потому пост главы семьи должен повториться в посте царя, как же случилось, что его нет в несравненно ближе к семейству стоящем, более тесном кругу gens’a? Архитектоника древнейшего государства существенно основывается на повторении меньшего круга в большем, на законе подражания и симметрии, с этим однако я никак не могу согласить того, что при мнимом перенесении отца из семейства в государственное устройство перескочили столь важный средний член, как gens, о куриях уже нечего и говорить. Но и положение римского царя по отношению к народу никоим образом не соответствует тому виду, который в других случаях имеет патриаршество, ничего уже не говоря о совершенном отсутствие этимологических указаний. Имущество государства есть, не «царское добро», но res publica, царь не берется из одного определенного семейства, еще менее назначается он рождением, но вполне свободно избирается; над имуществом отдельных лиц он не имеет ни малейшей власти, между тем как наоборот отеческая власть полагает все имущество детей в руки главы дома. И извне, где он имел бы случай представлять свой народ как отец, делает это не он, а для каждого отдельного случая назначается особенный «деланный отец» (pater patratus), который, принесши свои жалобы чужому народу снова впадает в свое ничто, чтобы впоследствии дать место царю, как полководцу. Формула, которой пользуется этот посол – явно, одна из древнейших, которые до нас сохранились (Liv. I, 32) — в высшей степени характеристична для положения, которое занимает царь. О нем в ней нет совсем и речи, а говорится только о народе! Муж возвещает о себе как о «после римского народа», и окончивши свою жалобу, он грозит не тем, что скажет это царю, но что дома старейшины будут совещаться о дальнейшем. Война решена, когда большинство сената высказалось за нее, без того чтобы царь делал при этом что-либо другое, кроме назначения голосования. И при объявлении войны опять о царе нет и речи, посланный объявляет ее как решенную сенатом от его имени и от имени римского народа. И только теперь, когда войско выступает в поход, заметно, что там есть царь, т. е. полководец.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.