Иеринг. Дух римского права

Напротив того я считаю возможным доказать, что род был огражден от опасности потерять все имущество какого-либо лица. Такого рода потеря была для него возможна двойным способом, отчасти именно чрез выбытие, отчасти чрез завещательные распоряжения его сочленов. Что касается до первого случая, то римский народ исходил из того взгляда, что гражданину выход из государственного союза свободен во всякое время, и что этим пресекаются как его права так и его обязанности к государству и к отдельным лицам. Род с своей точки зрения ничем не мог воспрепятствовать отказу от права гражданства; кто от него ничего более не домогался, от того и он с своей стороны не имел права чего-либо требовать. В этой свободе выхода не лежало никакой особенной опасности (§16). Совсем другого рода было дело, когда кто-либо хотел оставить свой род не для того, чтобы отказаться от своего права гражданства, но чтобы перейти в другой род; а этого можно было достигнуть путем аррогации, именно тем, что выходящий просил какого-либо сочлена другого рода усыновить его. Все его имущество доставалось при этом приемному отцу, выходило следовательно из его прежнего рода . То же самое могло воспоследовать и оттого, что кто-либо назначал наследником сочлена другого рода. Но в обоих случаях по древнему праву распоряжение это ни зависело вполне от согласия участвующего рода, ни было вполне предоставлено желанию субъекта. Система публичной гарантии (стр. 122 и §15) давала народу возможность улаживать столкновение между интересом рода и волею одного из его сочленов, смотря по обстоятельствам, в пользу той или другой стороны. Могли одинаковым образом существовать предположения, при которых обе эти меры были вполне правильны, даже полезны для интереса государства, как и наоборот случаи, когда противоречие рода заслуживало полного уважения. Предшествовавшие голосованию народа прения давали заинтересованным личностям, к которым принадлежали при аррогации и заимодавцы, случай защитить свои интересы.
В предыдущем мы исследовали внутреннюю организацию рода и тем самым изложили самую сущность родового устройства. С отношением родов ко всему государству мы можем для нашей цели покончить в немногих словах. Последнее есть государственный союз, который своим коренным основанием покоится на родах. По родам распределены права и тяготы государства, к отдельному, гражданину государство не стоит ни в каком непосредственном политическом отношении. Курии и трибы суть соединения родов, первоначальным мотивом которых я считаю интерес военного устройства их политическое значение и их корпоративная сплоченность отступают совершенно на задний план пред политическим значением и корпоративною сплоченностью родов. Последние нравственно и юридически развились всего сильнее, связь делается тем слабее, чем далее она поднимается к верху, и все государство стоит не над родами, но состоит из них, т. е. его сила есть сумма их сил. Как род основывает только отношение соединения родичей, так и все государство — только связь соединения отдельных родов. Дальнейшее развитие этой мысли мы лучше отложим до ближайших параграфов, а здесь, прежде чем покинуть род, упомянем только о воздействии, которое он, по-нашему мнению, оказал на семейство.
В древнейшем римском праве семейство далеко отошло от своего естественного основания — кровного родства. Простое кровное родство является здесь почти что ничего незначущим фактом; гражданские родственники, агнаты, оттеснили кровных родственников, когнатов, на задний план. Самый отдаленный агнат и родичи исключают эманципированного сына — при смерти его отца, или внука — при смерти его деда по матери из числа наследников; за обоими, столь близко стоявшими к умершему лицами, может быть, его единственными потомками, право, видящее в них только чужих, не признает права наследования, даже на последнем месте. Откуда эта кажущаяся суровость? Она была последовательностью формалистического обращения с отношением родства, которое было сделано необходимым политической функцией последнего в родовом устройстве. Семейство, делаясь политической корпорацией, необходимым образом принимает в себя такие составные части и подвергается таким ограничениям, которые чужды его первоначальному существу. Этим подготовляется раскол, возможность распадения семейства на естественное и юридическое; между тем как последнее одаряется самыми существенными правовыми выгодами семейного отношения, первое лишается их и предоставляется на свободный произвол индивидуальной любви. Из оппозиции, в которой находилась в подобном случае естественная семейная любовь с юридическим взглядом на дело, вышло стремление заменить для естественного семейства правовыми сделками то, в чем закон ему отказал, в особенности завещанием беззавещательное право наследования. У доримских народов семейство препятствовало завещательной свободе, у Римлян оно вызывает ее своим отчасти извращенным положением, по крайней мере это положение может быть обозначено как достаточная причина, мотивирующая потребность завещания в Риме, между тем как, не обративши на него внимания, надо было бы отказаться от такого мотивирования и напротив того принять, что завещания обязаны своим происхождением не нравственному мотиву, по произволу, восстанию против замечаемой у всех народов связи права наследования с семейством. В случае сомнения можно предполагать, что правовой институт прежде всего появился на том пункте, где потребность в нем была всего настоятельнее. Мы нашли подобный пункт для римского завещания и считаем более вероятным, что тот же нравственный мотив, которому обязано своим существованием право наследования вообще, — мотив семейной любви, вызвал также и завещания, чем чтобы простой произвол мог совершить это.
Государство с точки зрение субъективного принципа. — Политическое сотоварищество индивидуумов. — Основание карающей власти — месть, законодательной власти и правового покровительства — договор. — Lex и jus. — Дуализм признанных государством и просто субъективных прав.
XV. Путь, пройденный нами до сих пор, привел нас от индивидуума чрез семейство к роду, и делая теперь последний шаг — от рода к государству, мы хотим обратить наше внимание не столько на ту цель, которой мы этим достигаем — древнейшее устройство римского государства, бывшее предметом стольких исследований, — сколько на сам шаг, который мы должны сделать к этой цели. А именно наш вопрос следующий: представляется ли государство относительно идей, которые мы до сих пор изучали, шагом или скачком, другими словами, построимо ли оно посредством их или содержит что-либо специфически новое?
Этот вопрос может показаться странным; потому что, можно сказать, разве государство не есть относительно индивидуумов нечто постоянно специфически новое, разве оно не есть от них отличная, выше их стоящая власть, действующая чрез собственных представителей и собственные органы, существо высшего рода с высшими целями и высшими средствами? Таким, без сомнения, является государство настоящего времени, но нет ничего превратнее, как предполагать это понимание повсюду, где государство является в истории; потому что оно само, как и государство, которому оно соответствует, есть дело долгого исторического процесса. Нам это понимание кажется столь естественным, что мы слишком легко впадаем в ошибку и переносим его в прошедшее время, между тем как последнее соединяло с своим государством совершенно другие идеи. Как один и тот же предмет в различных языках может быть назван с весьма различных исторических точек зрения, как Римлянин, употребляя латинское слово, представлял себе предмет с совершенно другой стороны, в совершенно другом виде, чем мы при соответствующем выражении нашего языка, так случается это и с государством и всеми его властями и функциями. Civitas,res publica обозначает тот же предмет, который мы называем государством, lex переводим мы законом, judex — судьей, poena — наказанием и т. д., и нам нисколько не кажется сомнительным снабжать древнейшее римское государство, так как мы встречаем в нем leges и judices, законодательной и судебной властью. Но, к этим новейшим выражениям пристает все политическое воззрение нашего столетия; бессознательно вносим мы с каждым словом что-либо ложное в римское государство.
С этой-то ошибкой и буду я беспрерывно бороться в последующем. Я надеюсь иметь возможность показать, что древнейшее, римское государство основывалось на совершенно других идеях, чем какие соединяем мы с государством, что Римляне разумели под, res publica, jus publicum, judex, poena publica и т. д. нечто совершенно другое, чем что мы представляем себе под соответствующими выражениями нашего языка. Призмой всего их образа понимания был, по-моему мнению, принцип субъективной воли (§10—12), и мы намерены сделать в последующем попытку на этом основании реконструировать для себя их воззрение. Пусть наш опыт предварительно примет вид построения a priori, в ходе изложения, можно надеяться, этот вид будет все более и более исчезать, и я сочту мою цель вполне достигнутой, если в заключение за мной признается простая возможность моего взгляда. Доказанная возможность возникновения римского государства из субъективного принципа имеет для принятия действительности этого возникновения такое же значение, какое дают каждой гипотезе, умеющей связать соединительной линией два исторически засвидетельствованные пункта. Так как история, подобно природе, не знает скачков, так как обе производят самое великое из самого малого зародыша, то мы совершенно в нашем праве, пытаясь отыскать для государства и его учреждений незначительные начала, пытаясь прикрепить их к минимуму предположенных нравственных и политических идей.
С точки зрения субъективного принципа государственное общение представляется договорным отношением. Состояние сговорчивости, миролюбия, в котором отдельная личность живет с отдельной личностью, есть следствие прямого или безмолвного договора, мира, pax’a, следствие pactum, pacisci. Но основанное таким образом общественное отношение есть отношение равенства, соединения. Исследуем, каких последовательностей достигнем мы, проводя последовательно эту точку зрения.
1. Государство относится к гражданам точно также, как и род к родичам, т. е. оно не есть нечто от них отличное, нечто вне их и над ними, но государство суть они сами, государство и народ равнозначущи. Если естественные лица при образовании рода еще не подвергаются отвлеченно отличной от них личности (прим. 98), то из этого следует, что простое сложение многих родов в одно общее государство, соединение многих лиц с одной стороны с многими лицами с другой не изменяет этого отношения. Оба отношения, говоря юридическим языком, подпадают под точку зрения политического сотоварищества, государство, понятое как субъект, суть все cives, «civitas». Из этой главной точки зрения следует:
2. Насколько простирается это политическое сотоварищество, субъектом из него вытекающих прав, представителем его интересов является не государство, но весь народ, все граждане, а следовательно и каждый из них в отдельности. Частные и публичные права отличаются друг от друга не по различию субъекта; субъектом тех и других является естественная личность, и различие заключается лишь в том, что частные права имеют исключительное отношение к единичной личности, в публичных же участвует каждый. Выражением для того исключительного отношения служит proprium (pro privo) , для этих, общих народу интересов populicum, publicum, рек pularis. Res publica, по позднейшему, пониманию государства представляемая личностью, первоначально означает поэтому только то, что ВСЕМ обще, res publicae — отдельные вещи политического сотоварищества, напр. общественные дороги, места и т. д., на которые каждый имеет равное право .
Если теперь отдельные индивидуумы должны быть понимаемы, как субъекты публичных прав и, если публичные интересы являются ничем иным, как интересами всех, а потому и каждой отдельной личности, то из этого следует, что каждая отдельная личность призвана и уполномочена охранять эти интересы, препятствовать их нарушению или, если оно совершилось, добывать себе удовлетворение таким же способом как и в своих частных делах. Если относительно последних первоначальный способ состоял в самоуправстве, то мы имеем право и здесь принять тот же ход развития, а именно мы можем и при этом подобным же образом, как в области частного права, различать самоуправство в тесном смысле и частную месть. Нарушение свободного пользования общественными вещами, нарушение безопасности проезда и т. д. дало бы повод только к самоуправству в тесном смысле, оно не заключает в себе никакого оскорбления личности имеющего права. В позднейшее время место этой, бесформенным образом отправляемой народом полиции заступает ее торжественная форма — actio popularis, о которой уже сказало то, что нужно, по поводу аналогического отношения в роде (стр. 173). В какой сильной степени в actio popularis, которую может вчинить каждый гражданин, как таковой, отражается все понимание, о котором у нас идет здесь дело, именно то, что граждане, а не государство, являются субъектом публичных прав, это так очевидно, что нет и надобности особенно обращать на это внимания.
Если претерпенное всем обществом правонарушение подходило под точку зрения деликта или преступления (delictum или crimen publicum) — а это было посредственно возможно и при действии, л^чвишменном ближайшим образом только против частного лица — то месть производил по логической последовательности весь народ (vindicta publica). В отдельных следах просвечивает это первичное состояние, столь много примеров которого представляет нам история у других народов, еще довольно ясно . Ложного свидетеля свергал народ с тарпейской скалы, homo sacer’a, о котором мы можем трактовать только при изложении религиозного принципа, убивал каждый, кто только имел охоту. Как из частной мести развился иск о частном наказании, так из vindicta publica иск о публичном (judicium publicum). В позднейшее время, когда государство, а не все отдельные личности, почиталось оскорбленным, деликт и преступление, частное и публичное наказание, как по своему понятию, так и по форме производства, крайне расходятся друг с другом, однако первоначальным является тождество точки зрения, как оно еще высказывается в том, что выражения delictum, vindicta, poena употреблялись точно также о преступлениях, как и о частных деликтах.
Переход от народного суда к организованной уголовной судебной расправе воспоследовал гораздо раньше, чем переход от частной мести к системе частных наказаний. Во время XII таблиц, когда это превращение относительно частной мести находится еще в процессе образования, является оно относительно vindicta publica уже вполне законченным. Отчего это происходит? Быть может оттого, что публичная месть, сказал бы я, была гораздо, неизбежнее, неповоротливее и потому менее жизненна, чем частная месть. А именно, между тем как при последней противостояли друг другу только два лица, следовательно окончательная цель мести — удовлетворение здесь легко могло быть достигнуто договором обоих лицу между тем при публичной мести угрожало преступнику столько же противников, сколько оскорбленных — а оскорблен ведь был каждый гражданин — ему не послужило бы следовательно ни к чему удовлетворить одного или многих из них, ибо постоянно оставались бы неудовлетворенные лица. Единственный способ погашения дела состоял в заключении договора удовлетворения совсем, в комициях собранным народом, или с кем-либо, кто был уполномочен представлять его в этом отношении. Организация уголовной судебной расправы была следовательно на деле прогрессом в интересе преступника. Между тем, как прежде месть угрожала ему всюду, где бы он ни находился, была совершенно безмерна и неопределенна, и никакой договор, никакая ссылка на учиненное уже удовлетворение не защищали его от вторичного требования такого же удовлетворения, перемена эта доставляла ему выгоду окончательного погашения дела отбытием наказания пред всем обществом.
Назначенное наказание, как и частное наказание, могло быть подведено под двойную точку зрения — удовлетворенья мести и в измененной форме происходившего совершения оной. С обеих точек зрения возможен был переход от дикого народного суда к устроенной уголовной судебной расправе. Они впрочем так переплетаются друг с другом, что нельзя исключительно решиться на ту или на другую. И дух, в котором римский народ во время республики отправлял уголовный суд, примиряется равномерно с подстановкой той или другой точки зрения. При прениях, которые происходили перед народом, исход их, как известно, зависел не столько от величины преступления и от того, какого наказания оно было достойно, сколько от степени, в какой возбуждено было чувство мести народа, почувствовано оскорбление. (II, 46, bez. 43). Ненавистному гражданину мстил народ по поводу относительно легкого преступления, а при тяжком преступлении, но совершенном популярным гражданином, он допускал с собой торговаться и принимал его благонамеренный образ мыслей и оказанные государству услуги за цену удовлетворения.
Попытка объяснить карающую власть народа с той точки зрения, что преступление оскорбило всех, а потому вызывает и месть всех, привела бы эту власть в согласование с вышеупомянутым принятием отношения соединения. Назначенные наказания, хотя бы они состояли даже в смертной казни, изгнании, наложении запрещения на имущество и т. д., никоим образом не указывают на преобладание и подчинение, на власть над жизнью и смертью. Частная месть, при которой ведь без сомнения между преступником и оскорбленным было отношение соединения, представляет параллель почти каждому наказанию. Смертной казни — я напомню о ночном воре, нарушителе супружеской верности, банкроте; продаже в чужое рабство, которую народ предпринимал относительно того, кто не являлся к цензу или набору (incensus и infrequens), — я укажу на несостоятельного должника; publicatio bonorum — и заимодавец берет во владение оставленное имущество его бежавшего должника. Относительно изгнания нет и надобности замечать, что право исключения, принадлежащее каждому обществу, никогда не предполагает подчинения, но вытекает чисто из точки зрения товарищества .
Развитым в предыдущем идеям противостоит мнение, что народ впервые во время республики вступил в обладание карающей властью, и что последняя раньше должна была быть вверена в руки царя и составляла первоначальную составную часть царской власти. Как бы наши источники по-видимому ни поддерживали это мнение, я все-таки считаю его ложным. Конечно царю принадлежала весьма сильная карающая власть, но я надеюсь ниже (§17) доказать, что она, как и все достоинство царя, первоначально имела чисто военный характер. Надо согласиться, что она в течении времени ограничила, даже совсем оттеснила в тень уголовно-судебную власть народа, и я нахожу совершенно попятным, что наши источники упоминают только о царе, как обладателе карающей власти. Но с другой стороны у народа все-таки не было отнято всякое участие в уголовной судебной расправе, что доказывает право провокации (§17), и кроме того для первобытного времени это, позднейшее состояние вообще не мера. Потому, если во время республики народ является обладателем высшей уголовно-судебной власти, то мы, по моему мнению, не должны представлять себе это так, как будто бы народ теперь только в первый раз приобрел то, чего он до тех пор никогда не имел, но что он только возвратил то, что было отнято у него узурпацией царей.
Мы напомним теперь связи ради о положении, из которого мы вышли, именно о том, что не государство, а весь народ и следовательно каждая единичная личность был субъектом jus publicum. Если это положение верно, то оно должно иметь силу как для вытекающих из jus publicum прав, так и для налагаемых им
3. обязанностей, и в самом деле римское международное право представляет нам поразительную последовательность. Договор, заключенный с чужим народом, обязывает с обеих сторон не государственные власти, но всех принадлежащих к обоим народам, потому отдельная личность, нарушающая этот договор, выдается чужому народу (deditio) , так как нарушила этим лежащую и на ней обязанность. Война и мир между двумя государствами есть война и мир между всеми индивидуумами.
4. Воля государства есть воля всех граждан, закон есть договор, которым последние взаимно обязываются к известному образу действий, право в объективном смысле есть возникающая из этого обязанность всех. Не государство, как существо представляемое возвышающимся над гражданином, но индивидуумы, являются субъектом законодательной власти, первоначальная форма закона, не есть форма обращенного к подданному повеления или запрещения, но форма заключенного между двумя равнопоставленными лицами соглашения — развитие права в объективном смысле из договора, которое может быть многократно указано и в других местах .
Итак закон есть ничто иное, как примененный к целому народу вид обязательства. Потому и здесь, как и при заключении обязательства между отдельными лицами, нужны вопрос и ответ (форма стипуляции), народ вопрошается и дает голосованием свой ответ В духе этого первоначального отношения один римский юрист совершенно верно называет поэтому закон — communis reipublicae sponsio.
Этимологически указывает нам выражение lex на понятие «legere» = «наложить», lex имеет следовательно отчасти одинаковое значение с налогом . Словоупотребление, пользующееся этим выражением одинаковым образом для означения законов и частных соглашений , показывает, что и те и другие стоили в представлении Римлян первоначально на одной линии. Закон и договор различаются первоначально не по своему интенсивному действию, а единственно по области своего применения, таким же образом, как vindicta publica и privata. Lex publica есть договор всех и наоборот частное соглашение есть закон для обоих договаривающихся. Как теперь частный договор, что бы быть действительным, должен иметь предметом дела договаривающихся, так равномерно общественный договор — интересы ВСЕХ граждан. Положение: jus publicum privatorum pactis mutari non potest, можно оборотить так: jus privatum pactis publicis mutari non potest, т. e. закон не должен вводить никаких lex privi, т. е. privi — legium .
Дейсвие закона для единичной личности есть действие договора, в заключении которого она сама принимала участие . Нарушение закона есть следовательно нарушение принятой на себя обязанности, и смотря по тому, сам ли народ или отдельная личность является субъектом, которому принадлежало соответствующее этой обязанности право, и которому следовательно наносится ущерб его нарушением, может сам народ или отдельная личность приступить к самоуправству.
Это действие закона, что каждый связывается, выражает выражение jus. Lex обозначает основание права, акт наложения, jus — следствие, продолжающееся состояние связанности. Lex publica основывает jus в объективном смысле, правовые положения; leх privata, договор — jus в субъективном смысле, право, уполномочение. Как закон и договор, которые впоследствии так расходятся друг с другом, первоначально были тождественны, так и право в объективном и субъективном смысле.
Jus есть связка, связывающее, норма права; а именно jus в объективном смысле есть то, что связывает всех, на всех налагает обязанность, относительным образом доставляет право на что-либо, jus в субъективном смысли — то, что связывает только отдельную, личность и тем доставляет другому какое-либо право. Этот последний посредством согласованной между ними обоими lex вызвал к жизни правовую норму такого содержания, что другой должен исполнить то-то и то-то, и так как владение этой нормой и осуществление ее принадлежит ему, то право есть его. Нормы, которые общество для себя остановило или безмолвно признало, и за исполнением которых оно наблюдает, содержатся к нему точно также, т. е. являются не субъективно безотносительными правовыми положениями, но его правами, уполномочениями.
5. Отношение государственной власти к частному праву. По распространенному мнению, которое на первый взгляд имеет нечто подкупающее, частное право должно бы было в древнейшее время стоять в полной зависимости от государства и только мало-помалу высвобождаться из этих оков, между тем как наша вышевыставленная точка зрения принуждает нас к противоположному предположению первоначальной полной независимости частного права от государства. Все то, что то мнение имеет по-видимому за себя, состоит в публичных формах, в которых выступает частное право позднейшего времени, также как и в том отсутствии противоположности в различных частях права, которое мы уже имели многократно случай выставлять на вид. Но именно эти формы доказывают, что государству самому по себе нечего было делать с частным правом, ибо они применяются как раз с тою целью, чтобы поставить его с государством в отношение, которое с начала не существует. А то отсутствие противоположности состоит не в том, что государство господствует над частным правом, но в том, что частное право господствует над государством, т. е. не частное право устроено по политическим, но государство по частноправовым принципам. Противоречило бы всему ходу истории, если бы государство произвело из себя частное право; чувство индивидуальной самостоятельности есть абсолютно первое; только в тяжелой, исподволь ведомой борьбе с ним достигает государственный принцип господства.
Можно отложить на будущее время (II, §28) приведение доказательства того, как мало гармонирует римское воззрение с этим взглядом. Не государство считается по этому воззрению источником субъективного права, а сам субъект, его воля, его дело. Насколько этого требует отношение к его целям, государство может ожидать от единичной личности ограничения в ее частной сфере, но идея, что оно произвольно может постановлять правила, по которым должно происходить частное правовое сношение, или что оно имеет даже право по своему благоусмотрению распоряжаться приобретенными правами, так чужда римской старине, как никакая другая.
Что же было делать государству или обществу с правом единичной личности? Самому по себе нечего. Связь между ними образуется только тем, что единичная личность приобретает для своего права гарантию государственной власти, ставит его под ее покровительство. Мы возвращаемся при этом к пункту, которого уже коснулись выше (стр. 128 и след.), и который мы намерены теперь исследовать далее, придерживаясь настоящей точки зрения.
Главные сделки римского права заключались под публичной гарантией, все важнейшие права опирались непосредственно или посредственно на признание и обеспечение со стороны народа. Непосредственно давалась эта гарантия при testamentum in comitiis calatis и in procinctu и при arrogatio, посредственно при mancipatio, при nexum, при вступлении в брак чрез coemptio и confarreatio и при внесении в список ценза. In jure cessio, мнимая виндикация, при которой стороны согласны были в том, что истцу должно быть присуждено отыскиваемое право, равным образом подходила под эту точку зрения; ибо приговор претора опирался посредственно на авторитет государства. Эта форма сделки принадлежит однако уже не первобытному времени, но времени, умевшему уже обращаться с правовыми отношениями с некоторой свободой. Известно также, что после того как раз появилась in jure cessio, область ее применяемости расширяется только мало-помалу, и что многие правовые распоряжения, которые могли совершаться при ее посредстве, предпринимались первоначально в другой форме, о которой теперь мы не имеем никаких сведений. Так напр. для отпущения на волю считал бы я совершение его посредством vindicta (in jure cessio) более новой, более удобной, так как она могла применяться во всякое время, формой (как и самими Римлянами первый случай ее применения переносится по верному расчету на первое время республики) относительно древнейшей, обременительнейшей, так как она могла применяться только каждые пять лет, формы посредством census. Та стоит к этой в том же отношении облегчения, как по времени, так и по форме, предпринятия акта, как и завещания посредством mancipatio к имеющему место только два раза в год совершению завещания пред комициями. Отпущение на волю посредством census представляет нам несомненный случай народной гарантии; наверно употреблялась эта форма и при других сделках, напр. при передаче городских сервитутов, уступке собственности и т. д. Но между тем как относительно отпущения на волю более новая форма in jure cessio не вытеснила более древней, это произошло быть может относительно многих других, и в in jure cessio могли точно также помолодеть давно известные, с более обременительными формами связанные сделки, как другие впервые найти в ней обеспеченную форму. Потому для меня весьма сомнительным кажется выводить заключения о древнейшем праве из позднейшей применяемости in jure cessio; она не имеет в моих глазах того первоначального характера, как остальные тотчас названные формы (II, 535—537).
С помощью до сих пор рассмотренных форм древнейшего права все важнейшие права могут быть поставлены под гарантию народа. Свобода чрез census, брак и вместе с ним отеческая власть над рожденными в этом браке детьми чрез confarreatio и coemptio, искусственное основание отеческой власти чрез arrogatio или (при adoptio в тесном смысле) in jure cessio, опека чрез testamentum, собственность и сельские сервитуты чрез mancipatio (городские и личные сервитуты чрез in jure cessio), обязательства чрез nexum, назначение наследников, отказ имущества чрез test. in comitiis calatis и его позднейшее подражание test. per aes et libram.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.