Иеринг. Дух римского права

Это выражается двойным образом; отчасти именно в том праве, которое имеет единичная личность на род, отчасти в том, которое род имеет на нее. Первое состоит в притязании на защиту и помощь, второе в ограничениях, которым подвергается единичная личность в интересе рода.
Обязанность родственников оказывать взаимную помощь есть одно из естественнейших и обыкновеннейших следствий семейного принципа. Форма и степень, в которой она существует, у различных народов различна; у некоторых возвышается она до кровомщения, у других, как напр. у Германцев, проявляется в обязанности вносить свою долю в пене за смертоубийство .
Что касается до объема этой обязанности в древнейшем римском праве, то прежде всего принятие обязанности правового заступления едва ли натолкнется на противоречие. Один случай его применения нам ясно засвидетельствован, а именно опека . А именно, если не было опекуна, то на помощь выступали родичи. Разумеется это надо понимать не так, как будто ВСЕ члены рода руководили опекой, а так, что их постановлением она передавалась одному из них. Но попечение рода не ограничивалось только назначением опекуна, а без сомнения заключало в себе и надзор над ним. Неспособному или подозрительному опекуну род предлагал или сложить с себя свою должность или сдать ее другому (tutela cessicia); если он упорствовал, то первоначально род мог конечно сам распорядиться отрешением его от должности, в позднейшем же праве достигал этого тем, что побуждал кого-либо из своей среды к вчинению actio suspecti tutoris. Этот иск был иском популярным, который мог вчиняться каждым из народа; и древнейшее право знает еще несколько других таких же исков, посредством которых всякий может подобным образом охранять интерес другой личности. Они образуют поражающий контраст с той строгостью, с которой это право держится в остальном легитимации иска и я склонен понимать их, как следствие семейного принципа . Если кто не был в состоянии защищать самого себя, и этой нужде нельзя было помочь назначением опекуна, то род, если в нуждающемся не принимали участия ближайшие родственники, обязан был доставить ему необходимую защиту. Сюда принадлежит напр. случай, когда он находился во вражеском плену. Его оставленное имущество было в этом случае без присмотра, оно явно нуждалось в защите. Позднейшее право доставляет ее в форме популярного иска, actio furti против всякого, кто похитил вещи из этого имущества; в древнейшем праве заменял ее союз родичей. Сюда же принадлежит далее случай, когда родич в самом Риме незаконным образом держался в тюрьме, или как мнимый раб, или но причине утверждаемого долга. Если в этом случае никто не выступал vindex’ом по собственному побуждению, то это было делом рода позаботиться о назначении такового. Род не только преследовал этим свой собственный, интерес, но и исполнял в тоже время лежащий на нем долг. Таже точка зрения обнаруживалась и в том, что если один из его членов был убит, и у него не было ближайших родственников или они были неспособны за него отомстить, то на род падала обязанность мстителя. Еще в позднейшее время налагается на родственников долг преследовать убийцу правовым путем, но что в позднейшее время производится в форме иска, первоначально совершалось в форме самоуправства. В одном учреждении, которое приписывается мнимому закону Нумы, можно еще признать следы древнего кровомщения . Если кто-либо убивал другого по ошибке, то он должен был доставить его родственникам барана; этот был козлищем отпущения, над которым вместо убийцы они совершали смертную казнь . Пролитая кровь требовала снова крови; если родственники должны были исполнить это требование в случае неумышленного убийства, то тем более имело это силы в случае умышленного.
Как бессилие отдельного родича отомстить за себя или защитить свое право обязывало род к мести или помощи, так и денежное его бессилие возлагало на род обязанность вспоможения. Классики свидетельствуют нам об этом относительно случая выкупа из вражеского плена, относительно тяжелых, необычайных государственных податей и даже относительно денежной пени, наложенной на отдельного члена. Был ли это более нравственные, чем. юридический долг, могло ли в последнем случае даже третье лицо сделать его действительным, как это было у Германцев относительно обязанности принимать участие во внесении пени за смертоубийство , другими словами, заключал ли он в себе следовательно эвентуальную ответственность рода, этого нет возможности определить. Напротив того смело можно принять, что для рода было делом чести не оставлять своих сочленов, попавших вследствие незаслуженной бедности в беду, напр. в долговую тюрьму. Во вражеском ли плену томились они, или в тюрьме в самом Риме, причем должны были ожидать продажи trans Tiberim, и в самом деле было одинаково.
Потребное денежное вспоможение могло быть отчасти собрано добровольной складчиной, отчасти назначено постановлением рода. Можно думать, что и имущество рода, о котором впоследствии, будет подробнее, употреблялось для подобных целей.
Эта обязанность взаимной поддержки, — ее можно было бы назвать, застрахованном от беды и несправедливости, — давала патрициям чрезвычайное превосходство над плебеями. В этом частноправовом братстве точно в такой же степени, быть может, лежало основание их долговечной силы сопротивлении, как и в их господствующем государственно-правовом положении.
Понятно, что этому праву, которое имела отдельная личность на род, должны были соответствовать ограничения и обязанности с ее стороны. Если она опиралась на род, то и этот в свою очередь опирался на нее; обе стороны этого отношения были последствиями одной и той же основной идеи и обусловливали взаимно друг друга.
Точка зрения, лежащая в основании этих ограничений, которые мы намерены теперь изучать в отдельности, есть точка зрения отношения соединения (coordinates Verhaltniss) всех родичей, которое влечет за собой взаимные права и обязанности. Я должен дать тем большее ударение этому замечанию, что внешность видимо ему противоречит, верное же понимание этого отношения имеет по-моему мнению значение, далеко выходящее за тесные пределы рода. В следующих параграфах будет показано, что и отношение единичной личности, также как и рода, ко всему государству есть отношения соединения, и только в военном устройстве появляется подчинение. Если теперь все государство есть только род в увеличенных размерах, также как и род можно назвать государством в уменьшенных, то мы уже здесь должны обратить строгое внимание на это повсюду проходящее отношение государственного общения. Ограничения, которые мы здесь найдем, повторяются там; убедимся же здесь тотчас, что они не основываются на идее государственного подчинения.
Род есть ничто иное, как совокупность всех родичей, и его обозначение, названием gentiles выражает одним словом его истинное существо. А именно, если он является только совокупностью родичей, то он и не может иметь другой высшей власти, чем сами, последние, или, другими словами, отдельный член стоит не под родом, но рядом с родичами. Отношение нисколько не изменяется тем, что они избирают одного из своей среды представителем (decurio). За исключением его военной функции, по которой он носит свое имя, ему нечего приказывать, он должен только руководить прениями рода и приносить жертвы от его имени. Сохранение первоначального семейного союза в роде ограничивается отношением братьев между собой; отношение patria potestas не скопировано государственным правом ни в роде, ни в целом государстве.
Если теперь это соединяющее отношение братства налагает на отдельную личность ограничения, то их нельзя понять иначе, как считая их ценой, за которую делалась эта личность причастной выгодам этого отношения; они не носят иного характера, чем те ограничения, которым подвергается каждый при вступлении в какой бы то ни было частноправовой союз, даже при заключении договора. Если сочлен такового союза делает себя по своему поведению его недостойным, то что может быть естественнее его исключения? Ничего другого и не представляла та нравственно-судебная власть рода, от которой дошло до нас, как отдельный пример, осуждение памяти недостойного родича после его смерти и определение, чтобы никто впредь не носил его имени. На этом построили нисколько не сомнительное заключение, что этот сочлен при жизни должен был потерпеть наказание исключения из рода. Тесное отношение родичей и общность их чести необходимым образом заключали в себе такую заботу о нравственной чистоте и добром имени их товарищества.
Меньшим наказанием является отлучение от родового богослужения. Хотя другие наказания нам и не засвидетельствованы, но посредственно, двумя этими, они сделаны возможными. Если напр. род определял с сочлена, который против него провинился, денежную пеню, то хотя последний и не обязан был подчиняться этому решению — ибо как могли его товарищи наказать его, отнять у него что-нибудь из его собственности? — однако с другой стороны последние могли тогда объявить, что они не хотят терпеть его долее при богослужении или вообще в своей среде. В этом отрицательном наказании лежало непрямое средство принуждения к подчинению положительному наказанию. Это подчинение опиралось следовательно на собственный выбор наказуемого, на его согласие; и здесь, где нам наказание встречается в первый раз, как институт публичного права, я имею право тотчас обратить внимание на то, что и оно покоряется тому основному положению, которое мы доказали в предыдущем отделе, именно тому, что субъективная воля есть первоначальный источник права и обязанности. Виновный покоряется карающему приговору рода, так как иначе он мог ожидать изгнания из его среды .
Итак этот отрицательный способ наказания вполне вознаграждал род за отсутствие положительной карающей власти или, вернее, по последствиям он заключал ее в себе, подобно тому как отлучение от церкви в средние века заключало в себе карающую церковную власть. Это доставляло роду возможность иметь: над отдельным сочленом нравственно-судебную власть, непрямым путем умирять в высшей степени действительным образом ту, должен я сказать, теоретически неограниченную свободу индивидуума; и мы имеем право принять, что род делал из этой власти обширное употребление. Это была чисто римская идея, что хотя не имеют права правом ограничивать индивидуальную свободу из-за возможного злоупотребления, однако злоупотреблению должно воспрепятствовать другим путем, нравственно-полицейской властью цензора. Если это, для нашего понимания в высшей степени странное вторжение цензора в частную жизнь не противоречило римскому образу мыслей даже во время высшего развития свободы, то тем скорее можно приписать подобный взгляд древнейшему времени. Отчасти именно потому, что эта идея вообще патриархальна, детски наивна, отчасти и главное потому, что нравственно-судебная власть несравненно более подходит к древнему родовому устройству, чем к складу позднейшего устройства. То, что публичный чиновник привлекает к ответу гражданина за леность, легкомыслие и т. д. имеет нечто гораздо горшее, представление несравненно более резкое вторжение в сферу права отдельной личности, чем когда это совершается со стороны товарищей, которые в случае нужды должны будут помогать этой личности. Относительно последних является это средством обеспечения, требуемым их собственным интересом и уважением к доброй славе их товарищества; это члены семейства дают личности предостережение, ни один посторонний к этому не привлекается. Вышеупомянутая нравственно-судебная власть цензора имеет в семействе свою естественную точку исхода.
Итак, далекий от того, чтобы считать с цензуры введение нравственно-судебной власти в Риме, я вижу в первой только позднейший вид весьма древнего учреждения, отправление этого учреждения от лица всего государства как относительно плебеев, так и относительно патрициев, между тем как до тех пор оно было связано с патрицийским родовым устройством. Замечательно, что цензура вводится два года спустя после lex Canuleja, даровавшего плебеям connubium с патрициями и что ее сипла и влияние возрастают в той же мере, как древнее родовое устройство их лишается. После того, как семейно-правовая стена между патрициями и плебеями была разрушена этим законом, цензура положила зародыш всеобщего распространения этой, первоначально патрицийской полиции нравов. Идея была прежняя, форма была новая, обусловленная отсутствием у плебеев родовой связи. Способы наказания, находившиеся к услугам цензора, имели тот же характер, как и у рода, именно характер исключения (из трибы, сената, сословия всадников); они основывались на той же идее, как и у того; именно на той, что общество не имеет никакого права наказывать единичную личность за ее недостоинство, однако имеет полное право от нее отречься.
Эту характеристическую особенность цензорских наказаний можно привести, как еще новое доказательство моего мнения . Но настоящее, внутреннее основание последнего лежит в том, что римская полиция нравов в такой степени есть следствие семейного принципа, что отправление ее цензором не только уполномочивает нас заключить о прежнем исполнении ее родом, но и само делается понятным только, при этом прикреплении к семейству. Эта власть цензора могла достигнуть силы только чрез то, что была перенесена от рода, как нечто давно принятое и обычное; она должна была сначала образоваться и развиться на почве родового устройства, чтобы быть в состоянии существовать далее вне его.
По предыдущему не подлежит никакому сомнению, что эта полиция нравов в ее первоначальном виде имела по крайней мере тот же объем, какой позднее она имела в руках цензора. Но известно, что цензор привлекал к ответу гражданина не только за бесчестные и безнравственные поступки, но и за превратный и легкомысленный образ экономической жизни. Его вмешательство можно привести к той точке зрения, что оно имело место всюду, где кто-либо не соответствовал молчаливому предположению, под которым право предоставляло ему неограниченную свободу, — предположению достойного, разумного ее употребления; оно содержало лежащее вне частного права смягчение и противовес этой крайней свободы. Итак мы можем приписать одинаковой власти рода то же значение для древнейшего времени. Она примиряет с нравственностью принцип субъективной воли, заключающий в себе возможность самых безнравственных последствий. Она защищает детей, жен и рабов, которых этот принцип предает без всяких ограничений во власть хозяина дома, от жестокого и тиранического обращения с ними. Если отец или супруг считал себя уполномоченным на осуществление своего jus necis ас vitac, то не было ничего проще, как пригласить род на собрание, и семейные суды позднейшего времени едва ли представляют продукт, этого позднейшего времени , но скорее находят свою естественную точку исхода в родовом устройстве, в полиции нравов рода, равно как и в его обязанности принимать участие и в своих в patria potestas состоящих сочленах. Род напоминает расточителю, который по последовательности понятия собственности имеет право промотать наследство своих отцов, что он не должен забывать обязанностей относительно своих. Если он не обращает внимания на напоминание, то род отнимает у него управление имуществом, посредством cura prodigi. Излишне замечание, что в последней МЫ Имеем перед собой следствие и остаток семейного принципа; она на столько же обеспечивает право наследования ближайших родственников расточителя, насколько ограждает род от опасности, что последний впоследствии обратится ему в тягость.
В заключение можно упомянуть о высоком политическом значении этой родовой полиции нравов. Для могущественного положения, которым патриции были обязаны своему плотному корпоративному единению, она имела самую высокую цену. Сословие, которое плотно держится вместе и поддерживает в нужде своих сочленов, всегда будет иметь значительный перевес над всеми другими. Но последний может долго поддерживаться против сопротивлений, которое постоянно будет подниматься против него извне, только тогда, когда с ним примиряет более высокая степень чести и нравственной чистоты. Но полиция нравов корпорации над своими сочленами, если она сама одушевляется верным духом, есть существенное средство споспешествования для этой цели и та простота и чистота патрицийских нравов, которую не осмеливалась отвергать даже ненависть партии плебеев, и которая понятно должна была чрезвычайно укрепить политическое положение патрициев, и она преимущественно относится на счет родовой полиции нравов. Практический инстинкт Римлян познал с самого начала, что свобода, чтобы сделаться силой, должна сама себе положить пределы, и тот неукротимый дух, из которого вышел принцип субъективной воли, нисколько не соблазнился тем, что этот принцип при своем осуществлении подвергнулся ограничениям, которые даже нашему хилому чувству личности показались бы невыносимым опекунством. Существенное различие заключается конечно в том, что эти ограничения были в Риме делом собственной воли, представляли охотно платимую цену, за которую покупали благо, которое еще не давалось этим принципом, а именно защиту, помощь и поддержку со стороны товарищей.
Обратим теперь внимание на прочие ограничения, которые влекло за собой родовое устройство. О заключающемся в нем праве самоуправления рода нет надобности говорить что-либо более того, что и здесь обязательная сила его решений может быть приведена к взаимному договорному обязательству отдельных сочленов. По действию эти решения подобны законам, по форме они – уговоры отдельных родичей. И закон примыкает в Риме к точке зрения договора всех, единичных личностей, т. е. к нашему принципу субъективной воли, и в следующих параграфах мы попытаемся точно также подвести законодательную власть всего государства под эту точку зрения, как подвели под нее законодательную власть рода.
Ограничения, которые нам теперь остается рассмотреть, касаются древнейшего семейного и имущественного права. Мы можем принять при этом, во внимание и те, которые, не будучи введены прямо в интересе рода, все-таки представляются последовательностями или ПОСЛЕДСТВИЯМИ семейного принципа. Таковыми кажутся нам именно относящиеся к браку. В позднейшем римском праве, брак есть вполне мирское, светское и относительно своей продолжительности совершенно предоставленное произволу супругов отношение. В древнейшем государстве, построенном исключительно на семейном принципе, с ним обращались с особенной серьезностью. Вступление в него было религиозным актом, а расторжение его было возможно только в очень немногих случаях и то только при содействии жреца. Десять свидетелей принимали участие в обоих актах; они заступали место или десяти родов курии или десяти курий той трибы, к которой принадлежал муж. В их привлечении высказана мысль, что брак единичной личности имеет значение и интерес для целого племени, есть общественное событие. Может быть эта форма имела и практическую цель, засвидетельствовать юридическую возможность брака, в особенности существование connubium. Древнейшее римское право, насколько мы знаем, не позволяло себе, вторгаться в сферу частного права таким образом, чтобы запрещать под страхом наказания сочетания с лицами, которые не имели connubium, но оно ограничивалось лишением этих сочетаний характера римского брака, т. е. римское семейное право не находило применения к жене и детям, все потомство было исключено из рода. И это ограничение является следовательно не абсолютным, а таким, которому добровольно подвергались, чтобы обеспечить ДЕТЯМ родовое право. Идея connubium весьма характеристична впрочем для правового воззрения, которым мы здесь занимаемся. Она основывается на том horror alieni, который составляет оборотную сторону плотного, семейству подобного союза, на стремлении держать вдали от себя все разнородные элементы и восполняться только из самого себя . По своей первоначальной идее connubium было ограничено сочленами родового государства; вне его даже родственным по происхождению народам оно должно было быть сперва пожаловано или сделано общим с ними.
ГДЕ семейство свободно и подвижно, там может быть таковым и имущество; где оно связано, там это влечет за собой и для последнего тоже следствие. Римское родовое устройство было не совместимо с имущественноправовой свободой позднейшего времени, последняя могла образоваться только на его развалинах. Чтобы род был беспрерывен и крепок, он должен был иметь под собой твердое материальное основание, должна была быть установлена известная обеспеченная связь между ним и находящимся в нем имуществом. Мы уже рассмотрели полицию нравов рода, как средство предотвратить расточение имущества, но она имела только ограниченное действие. Ибо что делать, если сочлен со всем своим имуществом захочет перейти в другой род или оставить его в своем завещании не сочленам? Если это было безусловно дозволено, то род мог обеднеть; его налоги становились бы для единичных личностей в той же мере тягостнее, искушение избавиться от них переходом из одного рода в другой в той же степени сильнее.
Исходя из этого политического значения имущества, многие допустили себя увлечься до того, что вполне отрицают для древнейшего государства частную поземельную собственность и ставят на ее место ager publicus . Но мне это кажется опасным, далеко за свою цель перелетающим заключением . Наши источники более противоречат этому предположению, чем его подтверждают , а не обращая на них внимания, должно было иметь самые, настоятельные общие основания, чтобы у народа, у которого принцип частного права с самого начала выступил с величайшей резкостью и определенностью, отрицать именно самую главную собственность, собственность поземельную. Во время XII таблиц последняя является уже в выработанном виде , в котором нет ни малейшего следа, ни малейшего отголоска мнимого прежнего состояния. Разве «плебейский принцип» которому приписывают частную поземельную собственность, во время XII таблиц так полно и так давно победил патрицийский принцип, что от него не осталось даже воспоминания? И это было возможно относительно поземельной собственности и во время процветания родового государства? — двух отношениях, на которых, как нигде, должна была бы выказать себя в удвоенном и учетверенном размере известная консервативная сила римских правовых идей? Далее, это должно было совершиться плебеями, ими, которые жили тогда еще в очень скромном, и униженном положении и не имели в том никакого интереса, чтобы навязывать патрициям им одним по тому предположению знакомую частную поземельную собственность.
Все мнение представляет ряд нелепостей и погрешность против остального характера образования римского права, считая его способным на один этот раз вполне отречься от своей обычной медленности, соразмерности и развития изнутри наружу, сделаться неверным самому себе. Такое фундаментальное учреждение, как исключительно общая собственность, должно было в начале царского периода еще находиться в полном цвету, а в конце его уже преобразиться, в свою прямую противоположность! И эта колоссальная революция всего правового состояния – ибо таковой была она — мотивируется только смутной гипотезой видимо с самого начала вполне противоположного принципа; не внутренняя потребность, не только не развитие изнутри наружу, но единственно сила плебейского примера внешнее внесение самого по себе чуждого вызвало эту революцию. И чтобы эта революция прошла без потрясений, чтобы ни малейшего следа ее не осталось в памяти народа, ни слабого воспоминания в самом праве; чтобы свободная, неограниченная частная собственность, как она существовала у плебеев, вкоренилась без малейшей попытки защищаться со стороны родового устройства, которому она наносила смертельный удар!
Нет, точно так же нелепо вполне отрицать первоначальную частную собственность в родовом государстве, как и принимать чрез сальтомортале в противоположную крайность вполне свободную и нестесненную частную собственность. Истина лежит посредине между двумя крайностями. А именно, в Риме издавна существовала отчасти публичная, общественная, отчасти интересом рода стесненная частная поземельная собственность.
Публичная собственность государства, ager publicus, общеизвестна. Для меня не подлежит никакому сомнению, что первоначально это отношение никоим образом не ограничивалось целым государством, но повторялось в каждом роде, что оно было даже перенесено скорее от рода на все государство, чем от последнего на родовое отношение. Я ссылаюсь на то, что род представляет государство в малом виде, что из трех интересов, достигающих своей кульминационной точки в целом государстве, политического, религиозного и военного, каждый повторяется в роде, и что если там для удовлетворения этих интересов потребно отношение ager publicus, то здесь оно должно быть по крайней мере столь же необходимо. Центр тяжести и налоги древнейшего государства лежали не столько в нем и на нем самом, сколько в родах и на родах; если ager publicus необходим был для кровли, которую оно накрывало над ОТДЕЛЬНЫМИ родовыми домами, и которая покоилась на них как на своих столбах, то та же потребность существовала в гораздо большей степени и для отдельного рода.
Можно различным образом думать о пользовании родовыми недвижимыми имениями, а именно отчасти как об общем для всех родичей и безденежном, отчасти как о раздельном и оплачиваемом, иногда на основании предпринятой между ними отдачи на откуп более всех дающему. Первое отношение несомненно имело место относительно родовой усыпальницы , в германском родовом государстве находим мы его также относительно пахотной земли , относительно ate пастбищной оно гораздо естественнее и потому встречается и в Риме .
Эти отношения общности, исключая родовой усыпальницы, не удержались более в позднейшем праве, но удержалось, как я думаю, важное, посредственное, от своего отношения к родовому устройству освобожденное их последствие — популярные иски . Эти иски представляют замечательное явление; не только нашего теперешнего публичного права, в том отношении именно, что посредством их частные лица отправляют поставленную под определенные правовые правила полицию , но и с точки зрения римского права, насколько именно это право, в остальном самым строгим образом держащиеся правила признания полномочия (Sachlegitimation) истца на дело, здесь однако допускает иски, которые видимо не предполагают ни малейшего специально, личного интереса истца.
Странность этого явления исчезает, если его поставить в связь с той особенной общностью права, которая имела место, в родовом устройстве. Вещи рода принадлежали всем родичам вместе . Это право отличалось от того, которое принадлежало единичной личности как таковой, тем, что оно не было исключительно, но было нераздельно-обще ей и ее товарищам, и потом тем, что оно не было отчуждаемо, но было нераздельно соединено с ее качеством, как сочлена союза — род права, весьма распространенный в немецком праве, в позднейшем римском однако уничтоженный принципом исключительности права . Популярные то иски и назначены, по своей первоначальной идее, охранять это особенное отношение нераздельно-общего права. Каждый сочлен сам по себе имеет право на иск; кто действительно возбуждает иск, напр. за оскорбление общей усыпальницы, ТОТ, защищая свое собственное право, в то же время защищает интерес своих товарищей. Но основание его иска лежит в его собственном праве, и обстоятельство, что его деятельность равным образом приносит пользу и другим, отнюдь не дает ей характера представительности . Эти иски могут следовательно по причине той семейно-подобной общности, для охранения которой они назначены, быть названы следствиями семейного принципа . Если позднейшие римские юристы видят в них исключение из правила: «nemo alieno nomine lege agere potest», а именно, как будто истец посредством их заступался за право и интерес государства , то это совершенно верно с точки зрения новейшего римского построения отношений (теория личности), однако с другой стороны и они не всегда же, в противоположность нашей новейшей юриспруденции (III, Note 466, 468а), узнавали действительный образ отношения (III, Note 468, 478—480). Как родовые вещи стоят в собственности не рода, как воображаемой юридической личности, а в собственности родичей, так и res publicae не в собственности государства, a всех принадлежащих к государству. Итак единичная личность, ищущая напр. о повреждении большой дороги, опирается на свое собственное право и интерес, только отношение этого дела к этой личности здесь слабее и менее бросается в глаза, чем при родовых недвижимых имениях; ибо чем шире становится круг тех кто призван к нераздельно общему пользованию и к исковой защите последнего, тем легче может избежать наблюдения точка зрения, что каждый отправляет здесь свое собственное право.
Рядом с общей собственностью родичей существовала, как мы выше пытались доказать, и частная собственность на недвижимое и движимое имущество. Уже замечено, что свобода, с которой позднее развивается идея собственности, несогласима с родовым устройством. Какого рода были ограничения, которым подлежало в интересе рода право распоряжения собственника, не может быть определено подробнее для отчуждения отдельных вещей .

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.