Иеринг. Дух римского права

3. Отсутствие наказания за самоуправство в случаях, где не были к нему законно уполномочены. Собственник был не в праве просто отнять свою вещь, находящуюся в чужом владении, вместо того, чтобы искать ее по суду, точно также как заимодавец не имел права вырвать у должника силой задолженную вещь. Но чему же они подвергались, если все-таки делали это? Они могли быть принуждены иском (act. possessoria) владельца к отдаче, но их не постигало насколько мы знаем, никакое наказание. Да, тот, кто принудил должника угрозами к уплате, даже после того, как преторский эдикт ввел иск о принуждении (act. quod metus. causa), не мог даже подвергнуться притязанию об отдаче . Только когда претор в отдельных случаях прямо запрещал запретительным (interd. prohibitor.) интердиктом применение силы, в случае нарушения следовало наказание. Только в позднейшее время, около конца республики (leges juliae de vi privata и publica) и во время императоров (Decretum Divi Marci и его дополнения) самоуправство — за исключением нескольких случаев — было запрещено в принципе и обложено отчасти весьма суровыми наказаниями.
Яснее, чем в этой противоположности полнейшей безнаказанности самоуправства в древнейшем и строгой наказуемости в новейшем праве, не может выразиться различие воззрения древнего и новейшего времени по отношению к нему.
С. ПОЛЮБОВНОЕ ОКОНЧАНИЕ ПРАВОВОГО СПОРА.
Договорное решение правовых ссор. — Присяга и третейский судья. — Подчинение судейскому приговору (litis contestatio).
XII. Потребность решения правовых ссор не везде удовлетворялась одним и тем же способом. У некоторых народов прибегают с этой целью к божеству, и оно дает решение посредством суда Божия, посредством оракула, жребия и так далее; у других прибегают за помощью к правительству. В обоих случаях однако партии покоряются высшей власти. Совершенно другой путь избрал издревле римский народ и развитие последующих времен не могло скрыть эту мысль первобытного времени. Это есть договорное решение правовых ссор. Имеющий право, у которого противник его оспаривал, предлагал ему последовать третейскому приговору третьего беспристрастного лица или предоставлял решение его собственной добросовестности, т. е. требовал от него присяги в существовании его права . Если последний соглашался на одно из предложений, то дальнейшее понималось само собой; данное третейским судьей или присягой решение опиралось на обоюдное согласие, было следовательно обязательным для обеих сторон, оно давало несомненное право и вместе с тем уполномочение к самоуправству. Но как же, если противник отвергал предложение имеющего право? Этим отказом он сам себя осуждал; ибо почему отказываться, если он убежден в своем праве? Он показывал, что не доверяет правоте своего дела и ему, лишавшему этим своего противника всякой возможности решить дело, не наносили никакой несправедливости, видя в его отказе косвенное сознание своей вины . Самоуправство (хотя быть может и не legis actio per manus injectionem; см. стр. 136) имело против него свободный ход .
Институт третейских судей и внесудебная присяга замыкают систему самоуправства, давая возможность уверенному в своем праве или привести спор к решению или по крайней мере нравственно привести противника в крайность и принудить его своим отказом косвенно признать свою вину. Оба средства были в Риме еще в позднейшее время необыкновенно популярны и употребительны , оба повторяются в торжественной форме в древнеримском процессе. Последний я считаю ни за что иное, как за приведенный в правильную и твердую форму осадок этого, задолго до него существовавшего, договорного решения тяжбы самими сторонами. Внесудебная присяга делается судебной, третейский судья — публичным, причем и то и другое не теряет при этом своей прежней сущности.
Наш теперешний судья ведет свое полномочие от государства, а не от добровольного подчинения сторон, и его полномочие состоит не только в том, чтобы приводить право в известность, указывать его, но и в том, чтобы его осуществлять.
Об этом нет и речи относительно римского судьи; мы у него находим теже функции, какие принадлежат каждому третейскому судье. Поразительное сходство обоих побудило одного римского юриста к замечанию: compromissum (выбор третейского судьи) ad similitudinem judiciorum redigitur. Для позднейшего времени могло быть естественнее видеть в должности судьи оригинал, в институте третейских судей копию, для древнейшего отношение должно быть взято прямо обратное.
Могло часто случаться, что стороны обращались к должностному лицу, которое отличалось своим знанием права или своею справедливостью, с просьбою о третейском приговоре. Исполнение их желания считалось с его стороны первоначально делом чести, напоследок должностною обязанностью . Обременение поручениями заставляло должностное лицо как предлагать сторонам на свое место другую годную личность, так и отвергать раз навсегда некоторые споры; и позднейшее право скупится на иски, во сколько же раз более древнейшее. Единственное различие между обыкновенным третейским судьей и от должностного лица поставленным или, если тот сам судил, им самим, состояло в том, что первого еще надо было просить о принятии поручения, в последнем же напротив были уверены во всех случаях, где обычай или закон ввели его содействие; в остальном оба были равны. Третейский судья обязан своей властью выбору сторон, есть простой их поверенный и его функция ограничивается произнесением решения, осуществление же его остается предоставленным самим сторонам. Точно также и судья древнейшего римского права получает свою власть только чрез поручение сторон. Всего очевиднее это из того, что процесс не мог производиться в суде, если противная сторона отказывает в своем согласии. Решение должностного лица или им назначенного судьи, которому она заранее не подчинилась, не имеет для нее оЯИ-тельной силы. Спор между нею и противником есть чисто частное дело, какое бы право имело должностное лицо вмешаться в него без требования обеих сторон. Следовательно, если ответчик отказывается, процесс совсем и не может начаться против него; истец должен пытаться помочь себе сам и делает это, как мы видели выше, приступая к manus injectio. Если ответчик отвергнул предложение истца прибегнуть к судебному решению, то последний с своей стороны не обязан соглашаться, если ответчик снова захочет его принять; самоуправство уже имеет свободный ход.
Если процесс не может начаться в суде без воли ответчика, то уже из этого видно, как должно понимать отношение, если он на него соглашается. Весь процесс основывается на договоре сторон. Обе соглашаются насчет личности судьи, которого должно им назначить должностное лицо , и обещают друг другу, что будет так, как он решит. Решающая сила, принадлежащая судейскому приговору, основывается следовательно не на том, что он исходит от публичного судьи, но на том, что стороны заранее ее ему дали. Мы можем обозначить их договор, как условное обещание: они обещают, что победителю будет то, что признает за ним судья.
Последовательность этого воззрения проведена в древнейшем процессе во всей ее строгости. Прежние отношения считаются пресекшимися, истец следовательно уже не может более прекратить иск и затеять новый, точно также и ответчик не может избегнуть приговора исполнением требовавшегося. На место прежних отношений поставлены договором сторон новые, условные, и сторонам остается только ожидать исполнения условия. Так как эти новые отношения опираются на договор, то прежние, если они произошли из преступления, принимают при этом превращения все свойства обязательств из договоров, так напр. они делаются наследственными, каковыми они прежде не были.
Договор, делающийся т. о. основанием всего процесса, называется Idcx contestatio; он заключался пред претором с вызовом свидетелей (contestari). Договорный характер Litiscontestatio оспаривали и противопоставляли ему «характер процесса», из которого уже по необходимости должны выходить следствия Litiscontestatio, как будто бы древние Римляне смотрели на характер процесса нашими теперешними глазами и не требовали повсюду, где в настоящее время человека постигает обязанность и убыток и без его воли, сперва ясно выраженного, хотя бы и косвенно вынуждаемого его согласия. В моих глазах положительно противно духу древнейшего права, чтобы Litiscontestatio влекла за собой все следствия договорного отношения, не будучи сама договором. Пусть, убедятся только в том, что при ней дело шло не о «подчинении» судье, но что приговор судьи есть только условие, под которым стороны обещали нечто друг другу. Если бы они обусловили свое обещание следующим: «если третий сделает то-то и то-то», то при наступлении условия основание возникающего обязательства лежало бы не в действии третьего, но в их собственном обещании. Таким же образом влияние, оказываемое судейским решением, должно перенести на соглашение сторон как на его истинную причину.
Следовательно отношение сторон к судье всего менее есть отношение подчинения. Его качество, как претором поставленного судьи, так же мало вело за собой такое подчинение, как и в настоящее время бывает это относительно лиц, поставленных государством в интересе публики для отправления какой бы то ни было функции. Древний судья был ничем не более юриста, имевшего jus respondendi во времена императоров. Оба были поставлены государством, чтобы служить сторонам сообщением своего мнения . Потому судья ничего не может возлагать на стороны во время хода процесса, ни требовать в суд, ни угрожать наказанием в случае неявки в срок, и т. д. Потому veto трибунов, возможное против должностного лица, которому доверена судебная расправа, не имеет места против судьи; он совсем не публичный чиновник, а третейский судья сторон, назначению которого содействовал публичный чиновник.
Потому же наконец судейский приговор не есть обращенное к теряющей стороне запрещение или повеление, но простое мнение «sententia», объявление «pronuntiatio», которое дает судья о спорном вопросе. Всего явственнее выступает это в древнейшем виде процесса — в legis actio sacramento. Процесс облекается здесь в форму заклада и каждая партия вносит определенную сумму (sacramentum) , которой она лишается в случае проигрыша. Судье предлагается этот заклад для решения и он решает в той форме, что объявляет sacramentum стороны, которая в его глазах имеет право, justum, а тем самым sacramentum другой потерянным. Об осуждении при этом нет и речи, даже притязание, подавшее повод к процессу, в приговоре совсем и не упоминается; видимо обсуждается совсем другой вопрос; чем о котором собственно идет дело у сторон, и только посредственно разрешается и последний. Но как мало даже этому посредственному разрешению присуща идея осуждения, всего лучше видно из того, что применение этого вида процесса встречалось в случаях, где осуждение или взыскание были немыслимы, так как дело шло вовсе не о правовом притязании, а о доказательстве любого утверждения . И в позднейшем праве удержалась еще для некоторых случаев, а именно для таких, где иск был не о деньгах

или денежной ценности, подобная форма приговора, pronuntiatio: судья просто признавал, что такой-то servus, libertus, ingenuus и предоставлял заинтересованным сторонам извлечь и осуществить следующие из этого практические результаты.
Рядом с этим формами приговора встречается еще другая, condemnatio, впервые однако в новейших видах процесса legis actiones. Там судебный приговор гласит объективно, сторонам предоставлено извлечь практические выводы и в случае нужды согласиться о litis aestimatio — оценке приговоренного предмета, здесь напротив судья выражает свой приговор относительно, он присуждает ответчика и именно, при всех исках, которые направлены на имеющий денежную ценность предмет, тотчас соединяет с этим litis aestimatio, т. е. присуждает с самого начала на деньги.
Итак, судья древнейшего права ничего не налагает на ответчика, не отдает ему приказания во имя государства, но только своим знанием права приходит на помощь сторонам. Язык метко выразил отношение деятельности судьи к деятельности истца. Судья должен только указать право (dicere, см. прим. 69), почему и назван judex, и он делает это, давая свое мнение (sententia). Истец напротив того есть действующий (actor) ; он действительно действует (handeln), ибо он налагает руку [Hand] (manum injicere, conserere; vindicare) смотря по различию процесса или на личность, или на вещи (agere in personam, in rem). Наш теперешний судья напротив «судит», т. е. он есть действующий, «истец» напротив того не действует, он «ищет» у судьи помощи в своем страдании. В помощи римский истец не нуждается; во всех случаях, где его право несомненно, он совсем не нуждается в судье, но тотчас приступает к самоуправству. Римская должность судьи введена следовательно только для того, чтобы дать сторонам возможность в сомнительных случаях получать указания на свое право. Но судебный приговор не оказывает никакого действия, которого бы стороны не могли точно также хорошо достигнуть другим путем, и основание, почему ему вообще принадлежит решающее действие, лежит не в публичном характере судейской должности, но в воле сторон.. Судья есть следовательно ничто иное, как третейский судья (arbiter), и было бесчисленное множество случаев, где он официально назывался этим именем.
Если мы теперь захотим бросить общий взгляд на путь, пройденный нами в этом первом деле (§10 и следующие), то увидим, что он провел нас от той низшей ступени, где право и сила еще совпадают — от добывания у врага, чрез самоуправство той точки, где сила оказывается недостаточной по причине сомнительности притязания, и где в основном на договоре решении правового спора заключаются первые зародыши образования должности судьи. Повсюду сопутствовала нам одна и таже идея, именно та идея, что личная энергия, личная деятельная сила есть основательница, а потому также и законная охранительница права. Эта деятельная сила не есть голое, физическое насилие, она возводится сознанием своего права до нравственного могущества, она есть сила действующая на службе идеи права, она есть даже сам принцип частного права в его первоначальной свежести и энергии.
Эта идея полномочия личной силы, которая своим собственным делом создает и охраняет свой мир, есть крайний минимум, с которого может начаться образование права, и потому она могла и должна была быть поставлена во главе всего нашего изложения. Из этого слабого зародыша развилось право и у других народов, но не везде мы так счастливы, как в предлежащем случае, чтобы иметь еще возможность указать в цвете и зрелом плоде первоначальный зародыш. Не имея силы долгое время примирять эту идею с возрастающим развитием государственного принципа, не один народ терял ее и в смиренном уничижении личного чувства права и собственного достоинства ставил государство настоящим творцом субъективного права. Но в римском воззрении на право — да будет хвала его неиспорченной природе и мужественному чувству собственного достоинства Римлян — эта идея вкоренилась слишком крепко, чтобы иметь возможность когда-либо исчезнуть, и юридический инстинкт Римлян сумел ввести ее в правильные формы и дать ей такой вид, что она мирилась даже с высшим развитием государства.
II. Семейство и военное устройство — исходные точки государственного устройства.
ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ.
XIII. Если мы в предыдущем отделе ограничились исключительно индивидуумом, то это делалось вовсе не по тому мнению, как будто когда-либо было время, могшее удовольствоваться выработанными в этом отделе правовыми принципами, но единственно для того, чтобы удостовериться в той доле, которую внесло чувство индивидуального права и исполненная им энергия субъекта на общее построение древнейшего права. Только в обществе может быть вообще речь о праве, но с обществом, с интересами, которым оно служит, с целями, которые оно преследует, появляется уже новый, не менее обильный источник права, чем какой открывается для него в индивидууме. Как в мире вещественном господствуют законы, которыми определяется связь тел, так и в мире нравственном относительно связи индивидуумов. В каждом их обществе, хотя бы обществе одного только семейства, лежит зародыш порядка и влечение к нему, да и само преходящее состояние беспорядка и анархии, битвы, судороги и бури, испытываемые обществом, что они такое, как не искание порядка, волнение и брожение элементов, вступающих в законосообразную связь друг с другом?
В этом смысле следовательно и образование государства, как высшего политического общества, не может казаться нам ничем таким, чтобы еще только нуждалось в объяснение. Государство есть естественная необходимость. Но ни малейше не отрекаясь от этого убеждения, мы и при нем имеем право, насколько история нам это позволяет, сделать попытку овладеть идеями, которые имели влияние на его первоначальное образование. Мне это кажется тем необходимее, что иначе мы подвергаемся опасности бессознательно перенести наше теперешнее воззрение на государство на времена и состояния, к которым оно никоим образом неприложимо. К имени прилепляется представление! Называя учреждения древнеримского государства теперешними выражениями, говоря при описании древнейшего устройства о «царе», о «законодательной власти народа», о «должности судьи» и т. д., мы невольно переносим с собой наши теперешние, т. е. ложные представления. Ибо не внешность этих явлений существенна, а те идеи, которыми они вызывались, представление же, которое имел древний Римлянин о государстве, и все, что с ним связывалось, было вполне отлично от того, которое мы с ним соединяем. По нашему теперешнему представлению государство есть нечто вполне отличное от индивидуумов, по древнеримскому — оно было ничем иным, как обществом, соединением всех индивидуумов; что принадлежит государству — принадлежит им, его интересы — их интересы, его оскорбление есть оскорбление их — короче, различие в воззрении громадно до крайности.
Открыть это различие идейного содержания при всем внешнем сходстве учреждений, есть, по-моему мнению, одна из самых необходимых и важных задач, которые только историк имеет разрешать по отношению к древнеримскому государственному устройству, и объявленная цель моего сочинения принуждает меня попытать себя и в ее разрешении.
Я исхожу при этом от той идеи, что наше теперешнее представление об отношении государства и государственной власти к единичной личности есть только продукт долгого развития, и что мы далеки от права без дальнейших рассуждений приписывать и древнейшему времени, как нечто само собой разумеющееся, идею преобладания государственной власти над гражданином, а что скорее наоборот мы имеем обязанность дать себе отчет в том, где и как могла прорваться эта идея в древнеримском обществе. Вот моя основная мысль, которую я буду развивать далее в настоящем отделе: — отношение соединения единичных личностей, как первоначальное для каждого общества, было основным отношением древнеримского устройства, и именно в виде политического соединения родов в единство государственного бытия, идея же подчинения единичных личностей высшей власти впервые достигла проявления в военном быту и только отсюда была перенесена и на остальные учреждения. Неотразимая необходимость исключает здесь, отношение соединения и ставит на его место отношение подчинения.
Итак, древнейшее государственное устройство содержит по-моему МНЕНИЮ комбинацию двух принципов, соединяющего и подчиняющего. Древнейшее государство ногами своими опирается на семейство, средними членами и вершинами на военное устройство; т. е. род и положение в нем индивидуумов определяется идеей семейства, курии же, трибы и их начальники и царь — военным интересом.
Роль, которую играет семейство в древнейшем устройстве, существенно отличается от вида, в котором оно является в нынешнем праве. Семейство есть ныне чисто частноправовое отношение без всякого непосредственного политического значения и это-то значение оно имеет только в его двух, наиболее тесных отношениях: родительском и супружеском, отношение же братьев и сестер не есть уже правовое отношение. Вне этих двух областей право предоставляет семейство самому себе, его собственной нравственной жизненной силе — любви. Опыт однако показывает, что эта жизненная сила уменьшается в той же мере в какой расширяется само семейство, любовь постоянно отыскивает более тесные кружки, она не может держаться одинакового шага с родословным деревом. С быстро уменьшающейся любовью и заботой родства теряется мало-помалу и намять о нем.
Совершенно другое на низких ступенях государственной жизни. Можно вообще выставить положение, что внешняя, правовая организация семейства находится в обратном отношении к зрелости развития государства; чем несовершеннее последнее, тем выработаннее первая и наоборот. А именно, пока семейство должно служить заменою государства, оно необходимо нуждается в несравненно более крепкой организации, чем когда совершенное развитее государственных форм и государственной власти избавляет его от этой функции. Государство в малом виде, оно нуждается и в его устройстве; узы родства не могут быть предоставлены свободной любви, они являются политическими узами.
В течении времени превращается определенное государственным принципом семейство в определенное семейным принципом государство. Многие семейства соединяются, одно семейство разрастается в племя или род, который со своей стороны снова разветвляется на много ветвей, родов и семейств. Так возникает родовое государство, круг больших или меньших плотных единств, имевших первоначально принципом родство. Связь этих отдельных частей в целое несравненно слабее, чем связь в самих этих меньших кружках. В последних лежит действительная жизненная сила устройства; они суть государства в малом виде, которые соединились в государственный союз.
Родовое государство в своей юношеской силе обозначает не только определенную форму государственного союза, но и определенную ступень всего политического и правового развитая. Политическая функция семейства действует на его частноправовой характер и обратно — форма семейной связи — на политический дух, одушевляющий целое. Это в особенности выказывается в обращении с иностранцами. Так как тот только политически правоспособен, кто принадлежит к известному роду, так как роды некоторым образом держат занятыми доступы к государству, то иностранцу открывается вступление в государственную связь только в том случае, когда он найдет прием в один из родов. Этот прием возможен однако лишь в ограниченной степени: родовое государство, если оно не хочет отречься от самого себя принуждено быть исключительным. Этим полагается основание той противоположности, которая имеет столь решительное значение для всего развитого родового государства, противоположности между сочленами родов и прочими принадлежащими к государству, теми, кто активно принимает участие в государственной власти, и теми, кто только пассивно ей подчиняется. Чем более возрастает численная сила и благосостояние последнего класса, тем больше стремится он улучшить свое правовое положение, и эти стремления и вечная борьба, которую они вызывают, имеют самый благодетельные последствия для всего правового и государственного развитая. Они возбуждают с обеих сторон существующие силы до их высшего напряжения и заключают в себе неиссякаемый источник политических способностей и энергии. Это отношение метко сравнили с «двумя наложенными друг на друга жерновами, вследствие движения которых впервые выступает истинная политическая жизнь; можно было бы также указать на искры, которые брызжут с кремня, когда об него ударяет сталь.
Рядом с родовым государством существует еще другое следствие семейного принципа — государство патриархальное. Различие обоих заключается в том, что там семейство делается только правовым основанием государства, ЗДЕСЬ же представляет прототип всего устройства и управление. Отношение государственного подчинения скопировано с отношения детей к отцу, верховная власть главы государства есть расширенная отеческая власть и отправляется в этом духе. Оба следствия семейного принципа могут встречаться в одном и том же государственном устройстве; родовое государство основывает тогда отношение в «боковой линии», политическое братство; патриархальное государство — отношение «в восходящей и нисходящей линии», политическую patria potestas.
Достойно замечания, что это второе следствие семейного принципа в Риме совсем не встречается или уже не встречается более. Пункты, которые оно иначе заняло бы, именно пункты преобладали и подчинения, достались здесь военному устройству. Военное устройство стоит в постепенности видов государственного общения выше, чем семейное устройство, потому именно, что во-первых оно является не просто естественным продуктом, а произведением человеческого намерения и расчета, и во-вторых, несмотря на суровую дисциплину, которую оно вносит в государство, предоставляет все-таки больший простор частноправовой свободе и не в такой степей смешивает политическое и частноправовое существование индивидуума, как это совершается в семейном устройстве. Оно нередко отправляет функцию государственной формы, особенно охотно в связи с земельной собственностью, именно в феодальном государстве, как напр. у Германцев и Османов, и потом также в связи с семейным принципом, как в Риме и опять-таки у Германцев во время их первого появления в истории. С патриархальным государством оно не совместимо; свойственная первому наследственность государственных должностей шла бы прямо в разрез с его интересом, а точно также и государственное подчинение, которое оба основывают, вполне различно по своему духу. Правдоподобна догадка, что где мы видим, как у древних Римлян и Германцев, появление военного устройства в связи с родовым государством, там первое вытеснило патриархальное государство. Первоначально соединявшее в себе оба эти последствия семейного принципа — семейное государство выказало себя слишком, недостаточным при продолжающемся воинственном образе жизни. Военный интерес делался господствующим и был причиной, что наследственные саны патриархального государства уступали место занимаемым по личной способности военным должностям, а родовое деление приноравливалось к требованиям военного устройства.
Обращаясь теперь к нашей собственной задаче, мы замечаем, что она состоит не только в том, чтобы доказать, что древнейшее римское государство покоилось на семейном принципе и военном устройстве, но точно также в том, чтобы показать влияние, которое обе эти побудительные причины оказали в нем на все право. Мы будем при этом следовать следующему порядку:
1. Семейный принцип.
a) Существо родовой связи §14.
b) Положение индивидуума но отношению к обществу §15.
c) Положение вне родовой связи §16.
2. Влияние военного устройства на государство и право §17.
1. СЕМЕЙНЫЙ ПРИНЦИП.
Родовая связь. — Род = семейство в большем и государство в малом виде. — Влияние на все право вообще.
XIV. Римское родовое государство похоже на пирамиду. Основание ее составляют триста родов, которые в пирамидальной, постепенности соединяются сначала в тридцать курий, потом в три трибы и наконец заканчиваются личной главой — царем. Только роды подлежат здесь рассматриванию; уже в предыдущем параграфе замечено, что только они принадлежат семейному принципу, курии же и трибы, как и царское достоинство — военному устройству. Хотя и оспаривается, в самом ли деле роды основываются на семейном принципе , однако при этом придается значение несущественному. Действительно ли имели все сочлены рода одного и того же прародителя, не потерялась ли вполне в течении времени идея родства и не превратился ли род в обыкновенную политическую корпорацию, именно это и не имеет значения. Существенно же то, основывается ли род по всему своему духу и покрою первоначально на идее семейного союза; и один взгляд, надо сказать, должен был бы привести это в ясность. Язык дает нам в названии gens (род) самое ясное указание .
Мы обратимся сначала к внутренней организации рода и выразим результат последующего исследования в том положении, что род есть тождество семейства и государства, что он может быть назван как угодно — и семейством с политическим характером, и политическим союзом с семейно-подобным характером. Он происходит из семейства и сохраняет тесную связь этого союза; но так как с другой стороны он делается политическим учреждением, то и эта его политическая сторона точно также сильно действует на его семейно-правовую сторону, как последняя на первую. Обе стороны так переплетаются друг с другом, что их точное разграничение едва возможно.
Так как родовой союз уже рано потерял свое существенное значение, то нечему удивляться, что мы имеем о нем только скудный и неполные сведения. Но все же еще воздымаются отдельные сохранившиеся пункты, по которым можно определить с помощью других исторических аналогий и внутренней последовательности дела существо этого союза. Мы намерены сделать эту попытку.
Связь, основываемая родом, охватывает все существование единичной личности; все интересы, которыми движется ее жизнь, указывают ей на эту связь и находят в ней отчасти свое полное удовлетворение, отчасти по меньшей мере точки соприкосновения. Почитание богов, военная служба, отправление политической деятельности сводит постоянно родичей вместе, после смерти покоятся они вместе в общем родовом склепе. В священнейшие и важнейшие мгновения жизни, в храме и на поле битвы стоят они рядом; стыд и честь, счастье и горе у них общее. Блеск и слава рода идут на пользу единичной личности, как и наоборот ее дела бросают на него тень или свет. Потому род принимает живейшее участие в судьбе и действиях единичной личности; она ведь стоит с ним не в свободном общении члена корпорации, который должен только отправлять общие с ней права, но в общении члена семейства, благоденствие и несчастье, стыд и честь которого касаются до всего семейства.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.