Иеринг. Борьба за право

С этой невоспримчивостью нашего теперешнего права к идеальному интересу правонарушения стоит в связи также устранение современной практикой римских частноправовых наказаний. Злоупотребившему доверием депозитарию или мандатарию (поверенному) у нас не угрожает больше бесчестие; величайшее мошенничество, если только ему удается ловко избежать уголовного закона, остается в наше время совершенно свободным и безнаказанным . В учебниках, конечно, еще фигурируют денежные штрафы и наказания за беззастенчивое запирательство, но в судопроизводстве они больше почти не встречаются. Что же это означает? Не что иное, как именно то, что у нас субъективное неправо низведено на ступень объективного. Между должником, бессовестно отрицающим получение им денег взаймы, и наследником, делающим это bona fide, между поверенным, обманувшим меня, и поверенным, допустившим простую ошибку, короче говоря — между умышленным наглым правонарушением и незнанием или недосмотром наше теперешнее право не знает больше никакой разницы, — процесс движется всегда вокруг голого денежного интереса. Что весы Фемиды и в частном праве совершенно так же, как и в праве уголовном должны взвешивать неправо, а не одни только деньги, эта мысль так далека от нашего теперешнего юридического мышления, что, решаясь высказать ее, я должен ждать следующего возражения: ведь, как раз в этом состоит различие между уголовным и частным правом. Для теперешнего права? Да; я прибавлю: к сожалению! Для права вообще? Нет! Ибо сначала пусть мне докажут еще, что существует какая-нибудь область права, в которой идея справедливости не должна быть осуществлена в полном своем объеме; идея же справедливости неразлучно связана с проведением точки зрения виновности.
Второе из вышеназванных сделавшихся поистине роковыми заблуждений современной юриспруденции состоит в выставленной ею теории доказательств . Можно было бы подумать, что последняя придумана с одною целью разрушить право. Если бы все должники в мире сговорились лишить верителей их права, они не могли бы создать для этой цели более действительного средства, чем то, которое дала наша юриспруденция благодаря этой теории доказательств. Ни один математик не может предложить более точный метод доказательства, чем тот, который применяет наша юриспруденция. Высшей точки неразумия достигает она в процессах о возмещения убытков и в исках об интересе. Ужасающая несправедливость, которая здесь, гласно выражению римского юриста , «под видом права совершается над самим правом», и благодетельный контраст, который образует здесь разумное поведение французских судов, изображены во многих новейших сочинениях с такою яркостью, что я могу воздержаться от дальнейших рассуждений; только одного я не моту не сказать: горе при таком процессе истцу, благо — ответчику!
Резюмируя все сказанное до сих пор, я мог бы это последнее восклицание вообще назвать паролем нашей современной юриспруденции и практики. Она далеко подвинулась вперед по пути, проложенному Юстинианом; она считает себя обязанной заботиться о должнике, а не о верителе: лучше причинить явную несправедливость ста верителям, чем, может быть, слишком строго обойтись с одним должником.
Человек несведущий едва ли мог бы поверить, чтобы это частичное бесправие, которым мы обязаны извращенной теории цивилистов и процессуалистов, было способно к дальнейшему увеличению, и. однако, даже оно смогло усилиться благодаря одному заблуждению прежних криминалистов, которое может быть, прямо названо покушением на идею права и ужаснейшим грехом против правового чувства, какой когда-либо совершался наукою. Я имею в виду позорное ограничение права необходимой обороны, того первородного права человека, которое, как говорит Цицерон, является у человека прирожденным законом самой природы, и о котором римские юристы довольно наивно думали, будто в нем не может быть отказано никаким правом в мире («Vim vi repelere omnes leges omniaque jura permittunt»). В последние столетия и даже еще в наш век они могли бы убедиться в противном! Правда, в принципе ученые господа признают это право, но, будучи одушевлены такою же симпатией к преступнику, как цивилисты и процессуалисты — к должнику, они старались на, деле так ограничить и урезать его, что в большинстве случаев преступник оказывался защищенным, а подвергшейся нападению — беззащитным. Какая бездна падения чувства личности, упадка мужества, совершенного извращения и притупления простого, здорового правового чувства открывается, если заглянуть в литературу этого учения , — можно было бы подумать, что очутился в обществе нравственных кастратов. Человек, которому угрожает опасность или оскорбление чести, должен отступать, бежать , — праву, следовательно, вменяется в обязанность уступать место неправу, — и у мудрецов возникали разногласия только насчет того, должны ли убегать также офицеры, дворяне и лица высших сословий , — бедный солдат, который во исполнение этого приказа два раза ретировался, а в третий раз, преследуемый своим противником, взялся за оружие и убил его, приговаривался к смертной казни «самому себе на спасительное поучение, другим же в устрашающий пример»!
Людям, особенно высокого звания и высокого рождения, так же, как и офицерам, должно быть позволено для зашиты своей чести прибегать к правомерной необходимой обороне ; однако, сейчас же оговариваются другие, при чисто словесном оскорблении они не должны доходить до убийства противника. Напротив, другим лицам, и даже государственным чиновникам нельзя было бы предоставить подобного права: чины гражданской юстиции должны довольствоваться тем, что, будучи «всего лишь людьми закона, они должны во всех своих требованиях руководиться содержанием местного права и затем не могут предъявлять никаких претензий». Хуже всего — купцам. «,Купцы, даже самые богатые», говорится здесь, «не составляют никакого исключения, их честь — это их кредит, они лишь до тех пор имеют честь, пока имеют, деньги, и могут с полным удобством, без всякого риска потерять свою честь или свое доброе имя, терпеть направленные против них бранные слова, а если они принадлежат к низшим классам, то могут снести не очень сильную пощечину и щелчок по носу». Если несчастный — простой крестьянин или еврей, то в случае нарушения этого предписания он должен подлежать безусловному наказанию за воспрещенную самозащиту, между тем как другие лица должны наказываться «по возможности мягко».
Особенно назидательно, каким образом, старались исключить необходимую оборону, имеющую своею целью защиту собственности. Собственность, думали одни, совершенно так же, как и честь, есть возместимое благо — первая обеспечивается посредством reivindicatio, вторая — посредством actio injuriarum. Но как быть, если грабитель исчез вместе; с вещью, и неизвестно, кто он и где находится? Успокоительный ответ гласит: собственник все еще de jure имеет reivindicatio, и «только вследствие случайных, от природы самого имущественного права совершенно не зависящих обстоятельств иск в отдельных случаях не приводит к цели» . Этим может утешиться тот, кто должен без сопротивления отдать все свое имущество, которое он носит при себе в ценных бумагах; он все еще сохраняет право собственности и по-прежнему имеет reivindicatio, грабитель не имеет ничего кроме фактического владения! Это напоминает оборванного человека, который утешался тем, что вор не знает способа употребления вещи. Другие, правда — поневоле, допускают в том случае, когда речь идет об очень значительной ценности, применение силы, но вменяют жертве нападение в обязанность, несмотря на состояние крайнего аффекта, очень часто рассчитать, какое количество силы требуется, чтобы отразить нападение, — если он понапрасну проломит череп нападающему в том случае, когда всякий, кто заранее исследовал бы прочность черепа и мог бы как следует набить руку на правильном ударе, сумел бы сделать его безвредным посредством менее тяжелого удара, — он подлежит ответственности. Они представляют себе положение подвергшегося нападению на подобие положения Одиссея, который готовится к поединку с Иром (Одиссея, ХVIII, 90 и след.):
…Себя самого тут спросил Одиссей богоравный:
Сильно ль ударить его кулаком, чтоб издох он на месте?
Или несильным ударом его опрокинуть? Обдумав
Все, напоследок он выбрал несильный удар…
Напротив, в случаях с менее ценными предметами, напр., золотыми часами или кошельком с несколькими гульденами или даже несколькими сотнями гульденов, подвергшийся опасности не должен причинять никакого телесного вреда противнику. Ибо что значат часы по сравнению с телом, жизнью и здоровыми членами? Первое является чрезвычайно возместимым, второе — совершенно невозместимым благом. Бесспорная истина! — в ней упущено только маленькое обстоятельство: во-первых, что часы принадлежат жертве нападения, а члены — разбойнику, и что эти члены, имея, правда, для последнего очень высокую ценность, для первой не представляют никакой ценности, а затем — по отношению к совершенно бесспорной возместимости часов возникает вопрос: кто возместит их? Судья, который ссылается на нее?
Однако, довольно ученой глупости и извращенности! Какой глубокий стыд должно вызвать в нас зрелище того, как та простая мысль здорового правового чувства, что во всяком праве, хотя бы предметом его были только часы, подвергаются нападению и оскорблению сама личность со всем своим правом и всеми своими качествами, могла настолько заглохнуть в науке, что последняя могла, поднять до степени правовой обязанности отказ от собственного права, трусливое бегство перед неправом! Может ли казаться страшим, что в то время, когда такие воззрения в науке осмеливались появляться на свет, дух трусости и апатической покорности неправу определял также судьбы нации? Благо нам, дожившим до наступления другого времени, — подобные воззрения сделались теперь, просто невозможными, они могли расцветать только в болоте достигшей политического и правового падения национальной жизни.
В только что развитой теории трусости, обязанности отказываться от подвергшегося опасности права, я коснулся самой крайней научной противоположности защищавшегося мною взгляда, который, напротив, считает обязанностью борьбу за право. Не так низко, но все же достаточно низко по сравнению со здоровым правовым чувством находится уровень воззрений одного новейшего философа, Гербарта, относительно последнего основания права. Он видит, это основание в каком-то, иначе невозможно выразиться, — эстетическом мотиве: в нелюбви к спору. Здесь не место доказывать совершенную несостоятельность этого воззрения, — я имею счастливую возможность сослаться в этом отношении на заключение одного моего друга . Если бы эстетическая точка зрения при оценке права была верной, я не знаю, не должен ли я был бы скорее считать эстетически прекрасным в праве не то, что оно исключает борьбу, а то, что оно заключает в себе борьбу. Кто находит, борьбу как таковую эстетически безобразной, при чем оставляется совершенно без внимания этическое оправдание ее, тот должен выбросить всю литературу и искусство от Илиады Гомера и произведений греческой скульптуры вплоть до нашего времени, так как едва ли существует материал, который обладал бы для них большею привлекательностью, чем борьба во всех ее различных формах, и еще пришлось бы сначала поискать человека, в котором зрелище высшего напряжения человеческой силы, прославленное пластическим искусством и поэзией, возбуждало бы вместо чувства эстетического удовлетворения чувство эстетического отвращения. Высшей и плодотворнейшей проблемой для искусства и литературы остается всегда выступление человека за идею, называется ли эта идея правом, отечеством, верой, истиной. А это выступление есть всегда борьба.
Но не эстетика, а этика должна объяснить нам, что соответствует или противоречит сущности права. Этика же, далекая от того, чтобы отвергать борьбу за право, ставит ее в обязанность индивидам и народам в тех случаях, когда имеются на лицо изложенные мною в этом сочинении условия. Элемент борьбы, который Гербарт хочет устранить из понятия права, является искони свойственным, вечно присущим ему элементам, — борьба есть вечная работа права. Без борьбы нет права, как без труда нет собственности. Положению: «В поте лица твоего будешь ты есть хлеб свой» — с полным правом противопоставляется другое: «В борьбе обретешь ты право свое». С того момента, как право отказывается от своей боевой готовности, оно отказывается от самого себя, — в отношении права также верны слова поэта:
Конечный вывод мудрости один:
Лишь тот — свободной жизни властелин,
Кто дни свои в борьбе проводит трудней.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.