Савиньи. Система современного римского права

Женщины находятся в совершенно ином положении, чем несовершеннолетние. Они вообще не обладают общим правом на реституцию, т.е. даже в случае ошибки. Если же случай причинения им ущерба вследствие ошибки характеризуется тем, что от этого и без того (даже мужчинам) предоставляется помощь, тогда женщинам предоставляется льгота, согласно которой даже юридическая ошибка может пойти им на пользу, а не только, как у мужчин, фактическая. Таким образом, они также относятся к лицам quibus jus ignorare permissum est, и это является единственным подобием, которое мы можем допустить между ними и несовершеннолетними.
Здесь, однако, следует отметить еще одно важное изменение права. Изначально эта льгота женщинам в отношении юридической ошибки была такой же неограниченной, как и у несовершеннолетних. Но в 469 г. император Лев отменил ее как общее правило, сохранив только в виде исключений в тех отдельных случаях, в которых ее применение особо упоминалось в прежних законах . Явные следы этого изменения права частично сохранились в интерполяциях , частичнов таких фрагментах, в которых прежнее широкое право не высказывается, зато явно предполагается . Только в одном виде юридических сделок juris ignorantia не должна была идти на пользу женщинам даже в древнем праве, а именно при дарении .
Таким образом, теперь нам необходимо найти те отдельные случаи, в которых женщины в виде исключения были вправе ссылаться на свое незнание права, и только к нему следует относить высказывание из конституции Льва (in his tantum casibus) согласно содержанию законодательства Юстиниана.
К ним относится допущение непригодного поручителя к процессу (п. XIX, сн. 2 на с. 524).
Кроме того, непредставление доказательственных документов (п. XXIX).
Кроме того, несоблюдение формальностей, которые следовало соблюдать после расторжения брака в случае беременности (п. XXIX).
Кроме того, уплата долга, от которого ее защищала exceptio Scti Vellejani, если женщина не знала об этом сенатусконсульте .
Кроме того, к ним относятся также случаи из уголовного права, в которых женщина совершала ошибку вследствие незнания совершенно позитивного уголовного закона (juris civili). В этом отношении женщина и ныне занимает почти одинаковое положение с несовершеннолетними. В качестве подобных случаев называют Incestus juriscivilis, Sc. Turpillianum и нарушение, совершаемое женщиной, которая включает в диктуемое ей завещание распоряжения в свою пользу; это последнее, однако, только при особых, извинительных обстоятельствах (п. XXI).
Зато теперь юридическая ошибка больше не идет на пользу женщине в следующих важных случаях:
– в правоосновании для приобретения в силу давности;
– в сроке bonorum possessio ;
– в сроке исковой давности.
Ибо для тридцатилетней давности ей категорически отказано в привилегии (п. XXVII), а для более коротких сроков привилегия для нее не названа отдельно, следовательно, она больше не может претендовать на нее согласно закону императора Льва, хотя до этого закона она, несомненно, обладала таким правом.

XXXII.

Далее следует рассмотреть состояние абсолютно грубых, необразованных людей (Rusticitas), общее незнание которых не оставляет никаких сомнений и в отдельном незнании права .
У них, так же как и у женщин, нет общего основания для реституции. Только в следующих отдельных случаях незнание ими права идет им на пользу:
– если они упустят срок bonorum possessio, хотя это недопустимо как раз у женщин (п. XXIV) ;
– при непредставлении доказательственных документов (п. XXIX);
– при совершении некоторых наказуемых действий, наказуемости которых присущ совершенно позитивный характер, а именно при нарушении эдиктов властей, Sc. Silanianum и при неподчинении in jus vocatio (п. XXI).
В других случаях, а именно при приобретении в силу давности и исковой давности, нельзя утверждать исключение в пользу этого состояния.

XXXIII.

У Военных принимались во внимание два момента ради предоставления больших привилегий: признание того, что в большинстве случаев их занятие препятствовало приобретению правовых знаний, а наряду с этим желание содействовать развитию симпатии к сословию военных посредством привилегий, множество примеров чего встречается и в других местах.
И все же сословие никогда не давало им право общей реституции, как несовершеннолетним, но во многих случаях им дается общая реституция отсутствующих, которая изначально была введена как чрезвычайно справедливая защита военных, находящихся на полях сражений.
Напротив, оправданное незнание права военными все же было признано императорами в целом . Однако это никогда не приводило к общей реституции военных из-за незнания права, а только к отдельным, все же важным привилегиям, обзор которых сейчас будет сделан.
Одну из них развили до обычной правовой формы, и поэтому она больше не рассматривается как основание для реституции: это завещание военных, привилегированная действительность которого прямо обосновывается незнанием ими права .
Военные получают реституцию, если упускают срок для aditio hereditas или для agnitio bonorum possessio .
Если они по незнанию принимали наследство, сильно обремененное долгами, то по прежнему праву получали реституцию в отношении него . Юстиниан сделал ее излишней благодаря тому, что ввел составление инвентарной описи для всех, не только для военных, благодаря чему наследник становился свободным от долгов, превышающих наследство. Для составления этой инвентарной описи, правда, предписаны краткие сроки, но военные опять же освобождены от их соблюдения .
Они не пользуются общим освобождением от уголовных законов. Военный, включавший в диктуемое ему завещание распоряжение в свою пользу, освобождался от наказания (п. XXI, сн. 8 на с. 528).
Даже в Юстиниановом праве нет оснований для того, чтобы выходить за рамки этих отдельных случаев. В современного же праве мы вынуждены утверждать неприменимость даже этих положений, так как они касаются положения военных как отдельного сословия, которые относятся к государственным учреждениям, т.е. к публичному праву .

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Если обобщить представленные здесь классы лиц (п. XXX–XXXIII) с общей точки зрения, то мы обнаружим, что всем им прощают незнание права больше, чем обычно, т.е. что его трактуют в их пользу аналогично фактическому незнанию, однако снова в разной степени, так что невозможно сформулировать коренное практическое правило для всех четырех классов. К ним следовало подходить снисходительно, поскольку в основе этого лежит, несомненно, мысль о том, что у них всегда предполагается незнание права как факт, пока отдельно не будет доказано знание ими права .

XXXIV.

Смысл юридического учения об ошибке в немалой степени затушевывался вследствие того, что к нему примешали (отчасти уже в древних источниках права) такие случаи, которые, собственно говоря, к нему не относятся. Ибо о влиянии ошибки можно говорить только в том случае, если обычные закономерные последствия юридических фактов, которые основываются на свободной воле, отменяютсяили изменяются вследствие существования ошибки, потому что воля с учетом этой ошибки считается несовершенной (п. II). Если же случай, в котором встречалась ошибка, уже сам по себе оформлен таким образом, что в нем отсутствуют необходимые условия юридического факта, тогда не ошибка является тем, что препятствует последствиям факта, и оттого неправильно, когда в этих случаях говорят о влиянии ошибки и вообще сопоставляют их с до сих пор рассмотренными случаями. Эти случаи можно назвать случаями ненастоящей ошибки.
Таким образом, если собственник ошибочно полагает, что его вещь принадлежит другому лицу, и высказывает такое мнение дословно, то это не вредит его собственности . Равным образом, если он выражает это посредством того, что оказывает помощь в судебном споре другому, который виндицирует данную вещь у третьего лица , а также, если он выражает это действием, допуская, чтобы плоды от вещи получал другой, которого он считает собственником . Причина отсутствия вреда заключается не в ошибке, а в том, что эти односторонние действия уже сами по себе не обладают юридически обязательным характером.
Если собственник раба признает его по ошибке за свободного человека, то в результате этого раб не становится свободным, а собственник или его наследники всегда смогут виндицировать его in servitutem . Ибо раб становится свободным только при освобождении его с соблюдением определенных форм , а одностороннее признание уже существующей свободы является безразличным и бесполезным действием.
Если наследник включает в наследственную массу не все ценности, которые он получил до открытия наследства, а сонаследники считают, что это все, т.е. не освобождают отсутствующее договором, то они могут востребовать отсутствующее при разделе, так как то предварительное действие само по себе не обладает юридически обязательным характером . Таким образом, это подобно неполному платежу, который считают полным, вследствие чего не исключается истребование остатка .
Тот, кто по ошибке часть своего имущества объявляет материнским, хотя в действительности оно является отцовским, не становится вследствие этого обязанным, так как само по себе подобное одностороннее заявление не имеет обязательной силы .
Согласно древнему праву, лицо, не состоящее в браке, не должно было ничего получать по завещанию, лицо, не имеющее детей, – только половину предназначенных ему ценностей; то, что подобное лицо не могло приобрести, во многих случаях (позже – всегда) должно было доставаться фиску. Только тот, кто добровольно заявлял о распоряжении в завещании в его пользу и своей неспособности приобрести что-то по завещанию, должен был получать в виде вознаграждения за свою откровенность половину части, полагающейся фиску . Если же он делал такое заявление по ошибке, хотя в действительности он не был таким неспособным , то это ошибочное заявление не должно было ему вредить, т.е. он должен был получить все ему причитающееся, не будучи должным отдать половину фиску . Причина этого заключалась, очевидно, не в извинительной ошибке в признании права на наследство, а в том, что право фиска основывалось не на признании права на наследство, а на неспособности приобрести по завещанию (вовсе отсутствующей в подобном случае).
Аналогичным случаем является такой, когда кто-либо похищает у другого свою собственную вещь, которую он считает чужой, которой тот владел безо всякого права на нее (даже без jus in re), завладев ею, возможно, путем кражи. И хотя похищающий собственник намеревается украсть, он все же не совершает кражу, так как к сущности кражи относится нарушение права, что в этом случае невозможно. Таким образом, его освобождает не извинительная ошибка, а то обстоятельство, что вообще отсутствует понятие кражи (corpus delicti) .
Далее, с аналогичной точки зрения следует рассматривать и те случаи, которые называют error in corpore или in substantia. В них вообще не говорится о несовершенной и поэтому менее действенной воле (как при настоящей ошибке), а скорее об отсутствии совпадения самой воли с изъявлением воли . Покажем это коренное различие на примере. Если заключается договор купли-продажи раба Стиха, а у продавца есть два раба с таким именем и каждый из контрагентов думает о другом Стихе, то ни один из них не ошибся, напротив, у каждого из них была определенная и правильная мысль, зато отсутствует только совпадение, которое существовало лишь мнимо, и только в этом оба ошибались. Таким образом, мы имеем дело с незаключенным договором, недействительным вследствие ошибки. Напротив, существование какого-либо договора отсутствует точно так же, как если бы один из них предложил договор, второй ответил отрицательно, а первый ошибочно посчитал бы, что ему ответили утвердительно.
Наконец, к этой ненастоящей ошибке относятся также некоторые случаи, уже рассмотренные выше. Ибо если из-за ошибки отрицается такое толкование действия, благодаря которому его иначе следовало бы считать молчаливым волеизъявлением (п. XII), то тем самым мы не пытаемся исключить закономерное действие юридического факта, а скорее отрицаем его существование и пытаемся вскрыть лишь мнимую видимость, которая могла бы побудить нас допустить это существование. Точно так же обстоит дело в тех важных случаях, в которых из-за ошибки мы не можем допустить существование злого умысла,а также, стало быть, вынуждены лишь отрицать любое его юридическое последствие, так как он вообще отсутствует (п. XX–XXIII).
Поскольку я утверждаю, что все эти случаи ненастоящей ошибки следует удалить из учения об ошибке, можно было бы возразить, что это является ненужной, чисто теоретической строгостью, ведь результат будет таким же. Однако практическая выгода от такого различия весьма велика. Основное правило настоящей ошибки звучит так, что она, если вообще имеет влияние, все же должна утратить это влияние, если она является такой, в которой виновно лицо, а именно юридической ошибкой. Во всех сопоставленных здесь случаях, напротив, ничего не может зависеть от указанного обстоятельства. Тот, стало быть, кто своим односторонним заявлением ошибочно признает свою вещь собственностью другого лица, не связывает себя им, даже если в основе его ошибочного мнения лежит юридическая ошибка. В одном из вышеприведенных фрагментов это даже признано прямо (сн. 3 на с. 555). Правда, в другой выдержке (сн. 6 на с. 556) высказывается противоположное утверждение: ошибочный донос на себя фиску не должен наносить вред лишь в том случае, если ошибку оправдывает полная необразованность или женский пол ошибающегося лица. Однако это (полностью противоречащее природе выморочности) положение высказывается все же только как возможный вывод из одного (отличающегося от других своим содержанием) рескрипта, но не утверждается определенно; в нем едва ли можно не заметить принадлежность к фиску. Равным образом в error in corpore совершенно безразлично, легко ли можно было избежать ошибки, т.е. виновно ли в ней лицо. Наконец, там, где злой умысел исключается вследствие ошибки, совсем не имеет значения свойство ошибки, так что даже юридическая ошибка не имеет отрицательных последствий, как это прямо признано в одном фрагменте римского права (п. XXII).

XXXV.

Возвращаюсь теперь к временно отложенному, важному и спорному вопросу о том, можно ли обосновать condictio indebiti не только фактической (что не вызывает споров), но также и юридической ошибкой. На этот вопрос я должен дать решительный отрицательный ответ, и в этом меня поддерживают многие правоведы .
Высказанный здесь отрицательный ответ неизбежно следует из всей сути ошибки, представленной в данном трактате. Она не должна помогать повсюду, а только в отдельных исключительных случаях; condictio indebiti также не подразумевается сама по себе, ведь уплатившее лицо добровольно отдало деньги, и если ему разрешается потребовать вернуть их, то это является особой льготой из соображений справедливости . В тех же случаях, в которых ошибку можно выставить как довод для предотвращения ущерба, такая помощь должна быть исключена в случае непростительной ошибки, а такой, как правило, считается любая юридическая ошибка (п. III). Эти общие рассуждения обосновывают отрицательный ответ на поставленный вопрос, и этот отрицательный ответ получает большую поддержку благодаря тому, что указанные рассуждения оправдали себя в применении к стольким многим другим правоотношениям, в которых ошибка имеет влияние.
Хочу сразу же добавить некоторые, уже обоснованные выше ограничения этого положения, благодаря чему противники, возможно, смогут согласиться с ним. Положение недействительно, если ошибка касается не содержания нормы права, а юридической оценки запутанного факта согласно норме (п. I, V). Оно также недействительно, если саму норму права трудно узнать, что будет встречаться преимущественно в случае спорного права и в случае партикулярного права; ибо в таких случаях даже наведение справок у правоведов часто не дает уверенного результата, вследствие чего, стало быть, юридическая ошибка, если она встречается, будет оправданной (п. IV). Чаще всего это будет иметь место при нашем современном состоянии права, но и у самих римлян недостаточно примеров юридической ошибки, при которой, согласно данному принципу, следовало разрешать condictio indebiti: так, например, если наследник выплачивал возложенный на него отказ с обязательным действием при невозможном условии или если договор купли заключался по цене, определенной третьим лицом, а покупатель платил деньги . Ибо в обоих этих случаях до Юстиниана действительность обязательства была спорной, и поэтому ни одна из сторон не могла считать имеющуюся юридическую ошибку непростительной, легко предотвращаемой. Далее, высказанное положение не может применяться в том случае, если не сама ошибка как таковая, а нечто иное, выходящее за ее рамки, является решающим. Это имеет место в том случае, если получатель дает повод для ошибки или хотя бы умышленно допускает ее (п. V). В таком случае получение денег считается даже настоящей кражей ; при этом, естественно, нет разницы в том, была это фактическая или юридическая ошибка дающего лица. Но тогда, если быть последовательным, и в случае, когда сначала давали не деньги, а оформляли договором обязательство (indebita obligatio) , должнику следует разрешить condictio indebiti. И даже если попытались бы отказать ему в этом, то хотя бы doli actio ему следовало бы предоставить, в чем выражался бы более суровый подход к противной стороне. То, что здесь утверждалось в отношении злого умысла, должно иметь силу и в исключительных случаях, когда даже сознательно уплаченное можно потребовать вернуть с помощью кондикции, как в карточном долге, при не зарегистрированном должным образом большом дарении и при ростовщических процентах; ибо там, где даже знание уплачивающего лица не препятствует кондикции, тем более не может препятствовать юридическая ошибка, если она имеет место, так как в этом случае решающим моментом является не юридическая ошибка, а радикальное применение абсолютных норм права. Наконец, это положение не может действовать во вред тем лицам, которым в целом прощают юридические ошибки. Бесспорно, это случай с несовершеннолетними (п. ХХХ). В прежнем праве так же дело обстояло с женщинами; в Юс-тиниановом праве в качестве единственного исключения сохранился случай, когда женщина по незнанию Sc. Vellejanum совершает платеж, что она могла бы не делать (п. XXXI, сн. 3 на с. 551).

XXXVI.

В пользу противоположного мнения приводят следующие общие основания.
1. Правило, что никто не должен обогащаться в ущерб другому . Однако этому правилу присущ настолько общий и неопределенный характер, что его вообще невозможно применить к оценке практических вопросов права; оно повлияло лишь на возникновение некоторых норм права, так что оно содержится в действительно практических правилах не более как отдельный элемент, в которых оно обретает жизнь и силу только в связи с конкретными предпосылками. Так, оно действительно упоминается в названных фрагментах (сн. 3 на с. 560), а именно как элемент практического правила, действующего в condictio indebiti, так что по нему одному мы не можем определить объем чисто практических условий, помимо того необходимых для condictio indebiti. Если же мы попытались бы действительно предоставить указанному правилу практическое применение согласно его буквальной формулировке, то были бы вынуждены тотчас же повернуть назад в результате последствий. Ибо, согласно этому правилу, можно было бы опротестовать любую дорогую покупку, так как вследствие нее продавец станет богаче на величину ущерба покупателя. Это привело бы к утрате безопасности живого гражданского оборота, которая основывается на возможности прибыли и утраты путем свободного обмена.
2. Обстоятельство, что error в столь многих выдержках, а именно в титуле Дигест de condictione indebiti, называют в целом условием кондикции, не исключая юридическую ошибку . Это основание опровергается выше представленной взаимосвязью, в которой встречается только юридическая ошибка. Разумеется, error является истинным условием кондикции, но во всех применениях (не только в случае кондикций) к этому понятию добавляли уточняющее определение, что ошибка, чтобы быть действенной, только не должна быть непростительной ошибкой, куда, как правило, относится любая юридическая ошибка. Нужно ли или можно ли повторять это уточняющее определение при каждом отдельном упоминании ошибки? Было достаточно упомянуть его в отдельных выдержках, а самым подходящим местом для этого был как раз титул de juris et facti ignorantia. Такое понимание вопроса полностью подтверждается убедительной аналогией с иском actio quod metus causa. В нем metus является общим условием, которое просто упомянуто в эдикте, а также в многочисленных применениях в титуле Дигест. Вскользь сказано, что просто опасения недостаточно – необходимо лишь опасение большого зла, которое обосновывается только вероятностью такого зла, а не трусостью, недостойной мужчины . Неужели это ограничение следовало повторять в каждом отдельном применении и должны ли мы потому, что это не сделали, разрешать иск при любом опасении? Случай представляется точно таким же, как и при исключении юридической ошибки в качестве повода для condictio indebiti.
3. Юридическую ошибку можно вообще использовать просто для предотвращения ущерба, но это, а не прибыль всегда является целью кондикции. Здесь я вынужден сослаться на то, что было сказано выше о несостоятельности всего этого различия, а также, в частности, на то, что такое различие именно в применении к кондикции не приводит к уверенному результату .
4. Вообще ошибка требуется в кондикции только для того, чтобы исключить намерение подарить , но такое намерение отсутствует и в юридической, и в фактической ошибке. Это основание характеризуется наибольшей видимостью, однако не является решающим. Установлено, что сознательный платеж (за некоторыми исключениями) нельзя требовать вернуть, зато, пожалуй, можно из-за фактической ошибки; юридическая ошибка вызывает споры. Со случаем сознательного платежа можно было легче и проще всего покончить благодаря намерению подарить, и поэтому пускали в ход преимущественно это основание. Но отсюда не следует, что оно является единственным основанием и что при его отсутствии силу должно иметь противное. Как раз в противном случае любое применение кондикции требует позитивного обоснования, которое заключается в ошибке, а ошибка повсюду, чтобы быть способной иметь силу, должна быть извинительной, стало быть, кроме прочего, не быть юридической ошибкой.

XXXVII.

До сих пор вопрос рассматривался с учетом общих оснований, высказанных для обоих мнений; теперь хочу обратиться к отдельным высказываниям в наших источниках права, в которых дают ответ на вопрос отчасти в целом, отчасти в применении к особым случаям. Выдержками, в которых ответ дан в целом, являются следующие.
L. 10 C., h. t.: «Cum quis jus ignorans indebitam pecuniam solverit, cessat repetitio. Per ignorantiam enim facti tantum repetitionem indebiti soluti competere tibi notum est».
L. 6 C., h. t.: «Si… indebitam, errorefacti, olei materiam spopondisse… animadverterit… condicentes audiet».
L. 7 C., h. t.: «Error facti, necdum finito negotio, nemini nocet».
L. 6 C., de cond. ind. (4. 5): «Si per ignorantiam facti non debitam quantitatem pro alio solvisti… restitui eo agente providebit».
L. 7 C., eod.: «Fideicommissum vel legatum indebitum, per errorem facti solutum, repeti posse, explorati juris est».
Тот, кто читал эти совпадающие выдержки, не имея какого-либо мнения по данному вопросу, едва ли мог усомниться в их решающей силе. Посмотрим, что наши противники возражали на это . Всем указанным выдержкам, говорят они, присущ большой недостаток, заключающийся в том, что они являются рескриптами; рескрипту же никогда нельзя доверять полностью, потому что неизвестно, что еще говорилось наряду с сообщенной выдержкой и что из правила, якобы включенного в нее, может относиться к особым условиям отдельного случая. Это основание, вообще лишающее силы рескрипты, может, однако, применяться только с большой осторожностью. В четырех последних из приведенных фрагментов создается видимость, что в них наше правило для юридической ошибки можно найти только посредством argumentum a contrario, что, однако, более сомнительно в рескриптах, чем в других выдержках. Таким образом, допустимо, что в этих четырех фрагментах императоры говорили о допустимости фактической ошибки, не пытаясь при этом указать на недопустимость юридической ошибки как на противоположность. Однако это все же невозможно, так как обычно всюду противоположность обоих видов ошибки встречается в таком виде, что одна помогает, а другая – нет. Таким образом, если кто-либо в каком-либо применении говорит о «помогающем» характере фактической ошибки (как это происходит в указанных четырех выдержках), он обязательно должен будет вспомнить при этом о «не помогающем» характере юридической ошибки, так что он почти неизбежно должен был бы сказать об этом, если не хотел признать ее. Однако даже такая слабая видимость исчезает в первой напечатанной выдержке. В ней самым определенным образом сказано, что фактическая ошибка помогает в получении condictio indebiti, а юридическая ошибка – нет. Как же возражает на это Мюленбрух? Да никак, говоря, что это рескрипт и что при этом могло иметься нечто, что могло бы ограничивать или, собственно говоря, уничтожать высказанное правило. Но нет, он даже говорит, что стояло рядом, а именно случай Фальцидиевой четверти наследства. Но, во-первых, это чисто произвольное дополнение, а во-вторых, это вовсе не приводит его к его же цели, как это тотчас покажет следующий фрагмент. Да и вообще, называется ли это толкованием? Римляне также знали, что представляют собой рескрипты и как следует к ним подходить, чтобы освободить суть чистого правила от оболочки его случайного конкретного окружения. О той части рескрипта, которую включили в Кодекс, они, несомненно, сказали бы так, как они действительно говорят о других рескриптах: «ilia pars rescripti generalis est» .
К тем выдержкам, в которых говорится в общем, теперь хочу еще добавить следующие, в которых говорится о недопустимости юридической ошибки в отдельных применениях .
L. 9, § 5 h. t. У наследника, который выплачивает весь завещательный отказ, не вычитая из него Фальцидиеву четверть, на что он был вправе, нет condictio indebiti, если поводом для этого послужила юридическая ошибка. Данное положение подтверждается подробным рескриптом императора . Пожалуй, следует отметить, в каком контексте стоит этот фрагмент. Павел (в princ.) довел общее положение до крайности, говоря, что фактическая ошибка является безвредной, а юридическая – вредной. Эти положения сопровождаются то ограничениями, то пояснениями в виде применений, и подобное применение вредности юридической ошибки пространно изложено и в вышеназванном § 5. Если у кого-либо остались бы сомнения в том, что имелось в виду это, то благодаря следующим словам рескрипта исчезли бы все сомнения:
«Quod si ideo repetitionem ejus pecuniae habere credunt, quod imperitia lapsi legis Falcidiae beneficio usi non sunt: sciant, ignorantiam facti non juris prodesse: nec stultis solere succurri, sed errantibus».
Таким образом, из-за юридической ошибки они не должны иметь кондикцию, а именно потому, что в юридической ошибке заключается безрассудное легкомыслие, за последствия которого они должны отвечать по праву. Пожалуй, понятно, что решение и его основание остались бы совершенно неизменными, если бы имелся какой-нибудь другой повод для кондикции; таким образом, упоминание Фальцидиевой четверти наследства было абсолютно безразличным дополнительным обстоятельством. По поводу этого фрагмента Мю-ленбрух говорит , что основанием решения является исключительно
Фальцидиева четверть. Ибо полная выплата завещательных отказов является не naturalis obligatio, а делом совести; результатом этого является то, что кондикция отменяется вследствие юридической ошибки, а при любом другом недолжно уплаченном имела бы силу. Однако вследствие такого истолкования, во-первых, произвольно игнорируется вышеизложенный контекст всего фрагмента. Равным образом игнорируется истинный смысл высказываемого императорами основания, которое полностью подходит к любому иному недолжно уплаченному. А что делает здесь дело совести, которое не порождает naturalis obligatio? Оно могло бы иметь значение только как движущий мотив выплаты, но тогда наследников следовало бы хвалить за их великодушие, а не бранить как stulti; таким образом, в данном случае речь шла вообще не об этом, а скорее о совершенно противоположном мотиве – о юридической ошибке . Таким образом, все толкование, предпринятое Мюленбрухом для спасения своего мнения, является полностью навязанным этому фрагменту. Вместе с тем данное толкование он использует для измышления судебного дела, которое якобы изначально упоминалось в L. 10 C., h. t. . И если бы ему простили и этот вымысел, то тем самым ничего не добились бы в защите его дела против L. 10 C., h. t.
В другом фрагменте, L. 2 С., si adv. sol. (2. 33), наше правило высказано в следующем, более общем применении:
«Indebito legato, licet per errorem juris a minore soluto, repetitionem ei decerni, si necdum tempus, quo restitutionis tribuitur auxilium, excesserit, rationis est».

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.