Савиньи. Система современного римского права

Нередко этот взгляд на природу и содержание закона понимали неправильно, будто вследствие этого законодателю отводится подчиненное, не подобающее ему положение, и даже так, будто вследствие этого все занятие законодательством объявляется заведомо ненужным, даже вредным. Это недоразумение устраняется лучше всего путем демонстрации истинного влияния законодательства на формирование права и того, какая особенная роль должна отводиться этому влиянию. Это важное влияние проявляется нагляднее всего в двух отношениях: во-первых, как дополнительная помощь позитивному праву; во-вторых, как поддержка его постепенного дальнейшего развития.
В первом отношении следует напомнить о том, что уже было сказано при рассмотрении обычного права (§ 12). При всей надежности оснований позитивного права кое-что в частном может остаться неопределенным, особенно у тех народов, способности которых больше развиваются в других направлениях, нежели формирование права. К этому добавляются многочисленные положения, в природе которых заложена определенная свобода своеволия, как, например, все те положения, в которых в виде условия содержится определенный промежуток времени. Во всех подобных случаях необходимо дополнение народного права, и хотя таковое, как замечено выше, может быть дано через обычай, но быстрее и надежнее, т.е. лучше, это достигается с помощью законодательства.
Влияние законодательства на дальнейшее развитие права является более важным, чем влияние на изначальное его формирование. Когда вследствие изменения нравов, взглядов, потребностей необходимым становится изменение существующего права или когда со временем возникает потребность в совершенно новых институтах права, то эти новые элементы могут быть включены в существующее право посредством той самой невидимой внутренней силы, которая изначально породила право. Но это именно тот случай, когда влияние законодательства может быть чрезвычайно полезным, даже незаменимым. Ибо из-за того, что формируются новые элементы лишь постепенно, неизбежно возникает время неопределенного права, а эту неопределенность следует прекращать посредством изречения Закона. Кроме того, все институты права связаны и взаимодействуют между собой, так что с возникновением каждого нового правового положения может незаметно возникнуть противоречие с другими, в себе не измененными положениями права. А из-за этого становится необходимым приведение в соответствие, которого можно уверенно достичь только путем рефлексии и сознательного, т.е. личного, вмешательства . Эти основания приобретают особенно убедительную важность в тех случаях, когда право, нуждающееся в современном изменении, закреплено прежним законодательством; а так как последнему присуща сила сопротивления писаной Буквы, проявляющаяся во всем, то оно часто полностью препятствует постепенному внутреннему развитию права, а часто даже приводит к его падению до неудовлетворительного состояния . Наконец, в истории каждого народа наступают такие этапы развития и состояния, которые неблагоприятны для правотворчества посредством общего народного сознания (§ 7). В таких случаях эта деятельность, необходимая при любых обстоятельствах, естественным образом приходится на долю законодательства. Никогда такое положение дел не проявлялось так заметно и настолько неожиданно, как в эпоху Константина, начиная с которого развитием права стало заниматься исключительно императорское законодательство, в высшей мере деятельное.
Итак, из этих рассуждений следует, что законодательству ни в коем случае нельзя отводить подчиненную роль по сравнению с чистым (т.е. не перешедшим в законодательство) народным правом; но следует остерегаться также и обратного заблуждения, согласно которому народное право следовало бы считать вынужденной заменой случайно недостающего законодательства, о которой больше не могло бы быть и речи, как только возникало бы последнее. Последовательное осуществление такого воззрения приводит к тому, что начинают считать невозможным изменение закона посредством более нового народного права (отменяющий обычай, аброгация). Если же за обеими формами правотворчества будет признано равное самостоятельное значение, то тогда станет ясно, что естественная, способствующая дальнейшему развитию сила народного права не может быть отменена тем случайным самим по себе обстоятельством, что его прежнее творение приобрело форму законодательства.
Кроме содержания закона, о котором до сих пор шла речь, необходимо также рассмотреть и его форму. Она определяется как происхождением закона от высшей власти, так и абсолютной силой, с которой он должен действовать. Такому возникновению и такому действию может отвечать лишь абстрактная форма «правила и требования». Все прочее, что можно было бы связать с этим – развитие, изложение, влияние на убеждение, чуждо природе закона и относится к другим сферам. Вследствие этого возникает недоразумение между законом и институтом права, органическую природу которого невозможно исчерпать абстрактной формой первого. И все же если закон должен соответствовать цели органического института права, то законодатель должен иметь самое полное представление о нем, и исходя из этого общего представления он должен искусственно создать абстрактное предписание закона; тот же, кто будет применять закон, должен будет посредством обратного процесса дополнить его органической связью, исходя из которой закон будет представлять собой как бы отдельный срез института права. Названное недоразумение и необходимость такого искусственного процесса встречаются в незначительной мере повсюду, где закон реализует вышеназванные цели дополнения и помощи, ибо и самим этим особым целям присущ абстрактный характер, а оттого их легче достичь посредством абстрактной формы закона.

§ 14. Научное право

С естественным процессом развития связано то, что при продолжающемся формировании отдельные виды деятельности и знаний обособляются; так возникает своеобразное жизненное призвание отдельных сословий. Право, изначально общее достояние всего народа, вследствие все сильнее разветвляющихся отношений в повседневной жизни будет также развиваться в «отдельное», которое уже не сможет быть охвачено знанием, равномерно распределенным в народе. В таком случае сформируется особое сословие знатоков права, которое, будучи составной частью народа, в этой сфере знаний будет представителем общности. Право, осознанное этим сословием, будет только продолжением и своеобразным развитием народного права. Оттого отныне ему присуще двоякое существование: согласно своим основным чертам оно продолжает жить в общем сознании народа, а более точное развитие и применение его в частном становится особым призванием сословия юристов.
Внешние формы деятельности этого сословия дают картину постепенного развития такового. Сначала оно возникает в виде лиц, дающих советы в отдельных случаях – то в виде заключения по решению правового спора , то путем поучения по правильному составлению торжественных правовых сделок. Затем наряду с этим начинают встречаться первые литературные опыты, обычно формуляры – механические наставления по точному исполнению сделок. Мало-помалу деятельность становится умственной и развивается в науку. Теперь возникают теоретические формы изложения права – частично в разнообразных книгах, частично в устных учениях – и практические формы – в решениях судов, которые отличаются от старых народных судов как специальным образованием своих членов, так и традициями постоянных коллегий. Поэтому можно выделить два вида деятельности сословия юристов: материальную, так как бóльшая часть правотворческой деятельности народа отходит к нему, а оно непрерывно осуществляет ее как представитель Целого, и формальную, чисто научную, так как оно доводит до сознания и научно излагает право вообще, каким бы путем таковое ни возникало. В этой последней функции деятельность юристов оказывается поначалу зависимой, получающей свой материал извне. Однако благодаря приданной материалу научности, которая стремится вскрыть его внутреннее единство и придать ему законченную форму, возникает новая органическая жизнь, которая воздействует творчески на сам материал, так что наука как таковая становится новым видом творения права. Насколько важным и благотворным может быть такое обратное воздействие науки на само право, понятно при первом же взгляде; однако и оно таит в себе опасности. Уже в ранние эпохи римские юристы пытались составлять общие формулы подхода ко многим правоотношениям, которые передавались из поколения в поколение благодаря традиции и приобрели большой и прочный авторитет; Гай в особенности сохранил многие из них для нас. Однако они сами (а их словами и Юстиниан) обращают внимание на опасность безоговорочной преданности таковым и высказываются в том смысле, что таковые следует считать попытками охвата права и концентрации его содержания, а не основанием права . В новое время это формальное обратное воздействие стало более широким, разнообразным и сильным, и именно в этом заключается большая опасность при составлении всеобъемлющего сборника права, который неизбежно зафиксирует теперешний результат формального восприятия и избежит естественного очищения и облагораживания посредством научного развития.
В частности, если мы рассмотрим отношение сословия юристов к законодательству, то обнаружим следующее. Оно влияет на таковое путем развития народного права (именно как исконного), которое становится материалом законодательства, и путем юридического образования лиц, воздействующих на законодательство на разных этапах. Это же сословие перерабатывает законодательство и способствует переходу такового в реальную жизнь. Ибо свободные и разнообразные формы, в рамках которых оно может творить, дают ему возможность представить абстрактную норму закона в живой связи с институтом права; сам закон исходил, разумеется, из представления этого института, но это не обнаруживается в нем явно (§ 13). Так, благодаря научной переработке закону облегчается и гарантируется господство над жизненными условиями.
Таким образом, здесь сказывается разнообразное влияние сословия юристов на позитивное право. Против утверждения такого влияния иногда высказывали возражение, что этому сословию недопустимо приписывать такое право. Это возражение было бы обоснованным лишь в том случае, если бы юристы попытались создать закрытое сословие. Но так как юристом может стать каждый человек, кто приложит необходимые для этого усилия, то в названном утверждении говорится лишь о том, что тот, кто сделает право своим жизненным призванием, будет благодаря своим лучшим знаниям оказывать на право бóльшее влияние, нежели другие.
Такой особый вид правотворчества я называю научным правом; в других местах его называют правом юристов.
Итак, мы назвали здесь духовное развитие условием научного права, но это нельзя понимать только как особо высокую степень научного образования, ибо для этого может быть достаточно даже ограниченных начальных знаний, тем более что здесь едва ли кто будет задумываться об установлении четких границ. Но еще более важным является замечание, что подобное обстоятельство, хотя и более ограниченное, может последовать даже из основного закона государства, когда таковое ставит отдельное сословие в такое положение, что оно знает право лучше других сословий. Так, в Риме предполагается существование Prudentium auctoritas в то время, когда еще не было даже намека на научную необходимость таковой, и ее связывают с исключительными знаниями понтификов, следовательно, одновременно с привилегиями сословия патрициев .

§ 15. Источники права в своей взаимосвязи. Природа и происхождение их содержания

Из предшествующего изложения следует, что всякое позитивное право изначально есть народное право и что законодательство дополняет и поддерживает это исконное правотворчество (часто уже в древние времена). Если затем благодаря непрерывному развитию народа к этому добавляется наука о праве, то народное право обретает в законе и науке два органа, каждый из которых существует самостоятельно. Наконец, когда впоследствии ослабевает целостный характер правотворческой силы народа, то она продолжает жить в этих органах. Но тогда от прежнего народного права в его изначальной форме обычно немногое остается заметным, потому что самые важные и самые большие его части будут переработаны в законодательство и в науку и будут обнаруживаться только в них. И может случиться так, что народное право почти полностью скроется за законом и наукой, в которых оно продолжает жить, тогда легко забудутся и не будут осознаваться истинные предпосылки возникновения существующего позитивного права . Особенно законодательство со своей внешней властью обладает подобным превосходством, так что легко возникает иллюзия, будто только оно является истинным основанием возникновения права, а все остальное рядом с ним может подразумеваться только как помощь или суррогат. Здоровое состояние права имеется лишь там, где эти правотворческие силы гармонично взаимодействуют друг с другом, следовательно, не изолируются друг от друга. А так как законодательство и наука непрерывно (намеренно и осознанно) творятся отдельными людьми, то важно, чтобы господствовали и утверждались верные представления о возникновении позитивного права и об истинной связи действующих при этом сил.
Эта внутренняя связь законодательства и науки о праве с народным правом, которое представляет собой их основание, делает подробное изучение содержания народного права тем более необходимым. В таковом мы видим два элемента: индивидуальный, присущий отдельно каждому народу, и общий, основанный на общем человеческой природы. Оба находят свое научное признание и удовлетворение в истории права и в философии права. Среди тех, кто издавна занимался исследованием природы права, есть немало таких, кто трактовал его идею как нечто существующее для себя, не задумываясь над его формой в нынешнем реальном состоянии и над влиянием их идей на это состояние. Но даже те, кто стремился придать своей научной работе определенную связь с реальным состоянием права, часто приходили к односторонней трактовке права вследствие признания либо одного, либо другого из двух названных элементов права. Одни воспринимали содержание права как случайное и безразличное и ограничивались восприятием факта как такового, другие разрабатывали «нормальное право» (Normalrecht), царящее над всеми позитивными правами и которое принесло бы, собственно говоря, больше пользы всем народам, нежели рецепция их позитивного права. Эта последняя однобокость лишает право всякой жизни вообще, в то время как первое заблуждение отрицает в нем всякое высшее призвание. Мы минуем оба ложных пути, если осознаем одну общую задачу, а решение ее по-своему станет исторической задачей отдельных народов. Оживленный спор вокруг этих противоположностей способствовал, конечно, более четкому и определенному их пониманию, но он часто приводил также и к одностороннему отрицанию истинного элемента в усилиях противников. Ибо нам нельзя упускать из виду, что в исследовании, которое кажется ограниченным Частным, может раскрыться понимание Целого, т.е. высшего значения институтов права; с другой стороны, исследование, нацеленное на Общее, может быть в действительности пронизано представлениями об исторической жизни народов. А если при этом будут отброшены в сторону идейные высказывания противников (как ничтожные и преходящие), а внимание будет уделяться научным направлениям нашего времени, то тогда, пожалуй, смогло бы найтись место для отрадной мысли о внутреннем сближении и об истинном прогрессе.
Ту названную общую задачу всякого права можно легко свести к нравственному предназначению человеческой натуры, как оно изложено в христианских жизненных принципах. Ибо христианство мы должны признать не просто Правилом жизни, ведь оно действительно преобразило мир, так что все наши помыслы (насколько бы чуждыми и даже враждебными они таковому ни казались) все же пронизаны им и находятся в его власти. Благодаря этому признанию одной общей цели право никоим образом не растворяется в другой области и не утрачивает своего самостоятельного существования. Напротив, оно оказывается своеобразным элементом в ряду условий общей задачи, оно безгранично господствует в своей области, а благодаря связи с Целым оно становится высшей Истиной. Принятия одной цели вполне достаточно, нет никакой необходимости ставить рядом с ней совсем другую, известную под именем «общественное благополучие», т.е. принимать наряду с нравственным принципом еще и независимый от него экономический. Так как последний нацелен на расширение нашего господства над природой, то он будет увеличивать и облагораживать только те средства, благодаря которым будут достижимы нравственные цели человеческой натуры. Но в этом нет новой цели.
Если мы рассмотрим с этой точки зрения позитивное право определенных народов, то увидим, что в творении такового оба эти элемента права по большей части выступают вовсе не как разные, а как одна и та же неделимая созидательная сила. Оба элемента нередко вступают в определенное противоречие друг с другом, подавляют и ограничивают друг друга, чтобы затем раствориться в высшем Единстве. В этом противоречии пред нами предстает особый, или национальный, элемент и все частное, что содержится в логической последовательности такового, в качестве Буквы права (jus strictum, ratio juris) ; в подобной замкнутости оно несовершенно и ограниченно, но оно обладает способностью с течением времени включать в себя родственные ему общие принципы и расширяться благодаря им. Общий элемент, напротив, снова предстает в разных образах. В самом чистом и самом непосредственном виде в нем действует нравственная природа права в целом, т.е. признание равного нравственного достоинства и свободы человека, окружение этой свободы институтами права со всем тем, что следует из природы и назначения этих институтов благодаря практическим выводам и у новых авторов называется «природа вопроса» (aequitas, или naturalis ratio). Общий элемент права проявляется косвенно и разнородно: 1) как соблюдение нравственных целей вне правовой области (boni mores), а в праве нового времени – и церковных целей; 2) как соблюдение интересов государства (publica utilitas, quod reipublicae interest); 3) как отцовская забота о благе отдельных лиц (ratio utilitatis), например поощрение оборота, защита некоторых классов, например женщин и детей, от особых опасностей. После такого обзора основания возникновения можно классифицировать и следующим образом. Либо они возникают в самой области права (jus strictum и aequitas), либо при одновременном содействии таких принципов, которые выходят за рамки этой области, хотя и имеют с ней общую цель (boni mores и любой вид utilitas).
Благодаря признанию обоих элементов любого позитивного права – общего и индивидуального – законодательство приобретает новое и более возвышенное призвание. Ибо именно во взаимодействии этих элементов заключается самый важный мотив развития народного права, причем повсюду все будет сводиться к тому, чтобы лучше осознать общую цель и приблизиться к ней, не ослабляя живой силы индивидуальной жизни. На этом пути предстоит еще многое сделать, преодолеть некоторые преграды, и в этом законодательная власть может оказать помощь невидимо действующему народному духу. И ни одно занятие не требует такой осторожности, как это, чтобы одностороннее мнение или своеволие не вытеснило живое, царящее и развивающееся право. Прежде всего в этом законодателю важно понимание истинной свободы, которое обычно отсутствует у тех, кто говорит о ней перед другими.

§ 16. Абсолютное и содействующее право, регулярное и аномальное право

При рассмотрении элементов объективного права мы обнаруживаем две противоположности, которые следует рассмотреть уже в этой части изложения, потому что они имеют большое значение для учений, которые будут изложены ниже.
Если мы рассмотрим сначала отношение правовых норм к правоотношениям, над которыми они господствуют (§ 5), то обнаружим следующее различие. Часть таковых должна господствовать с неизменной необходимостью, не оставляя свободы индивидуальной воле; я называю их абсолютными или повелевающими (absolute oder gebietende) правовыми нормами. Основание этой необходимости может заключаться в природе самого правового организма (в том, как он проявляется в этом позитивном праве), или в политических и экономических целях, или даже непосредственно в нравственных аспектах (§ 15). Другая часть сначала оставляет за индивидуальной волей свободу власти, и если только эта воля не осуществляет свою власть, ее место занимает правовая норма, чтобы придать правоотношению необходимую определенность; эти правила, которые можно считать толкованием неполной воли, я называю содействующими (vermittelnde). Римские юристы определенно признавали эту противоположность. Они чаще всего называли правила первого вида jus publicum , а также jus как таковое , jus commune или juris forma . Нередко они специально называют то отношение, из-за которого правило обладает этим свойством, а именно государственный интерес или хороший тон . Правила второго вида, природа которых обычно сама по себе следует из противоположности, не имеют таких регулярно повторяющихся названий . Отчасти эта же мысль взята за основу и у новейших авторов, когда они подразделяют законы на повелевающие, запрещающие и разрешающие . В этой классификации следует в первую очередь осудить ограничение ее законами, ибо такая же противоположность может встречаться и в обычном праве. Кроме того, повелевающие и запрещающие законы различаются только логической формой утверждения и отрицания, безразличным самим по себе обстоятельством, которое не может быть обоснованием такого подразделения. Наконец, то, о чем говорится в третьем виде, это вовсе не разрешение, а, скорее, дополнение неудовлетворительного определения воли. Разрешение могло бы вообще иметь смысл в отношении предполагаемого запрета – будь то его отмена посредством разрешения или его ограничение в виде исключения. На самом же деле это выражение касается главным образом таких законов, в которых за определенными лицами признается дееспособность, следовательно, собственно говоря, отрицается ее отрицание. Среди названных специальных правовых терминов имеется один, который надо объяснить подробнее, потому что его многозначность вызвала множество недоразумений, а именно выражение publicum jus. Publicum вообще – это populicum, т.е. то, что связано с populus. Это основное понятие имеет следующие вариации. Во-первых, может подразумеваться populus Romanus (значение, в котором оно регулярно употреблялось) или populus отдельного города . Во-вторых, Publicum может касаться populus как целого (как ager publicus, bonorum publicatio и т.д.), так и всех отдельных членов такового (как res publicae в общем пользовании отдельных людей) . Что касается в особенности publicum jus, то это выражение может обозначать самые разные отношения jus к populus. Так, publicum jus означает, во-первых, публичное право, т.е. правовые нормы, предметом которых является populus (§ 9); кроме того, правовые нормы вообще (объективное право), которые возникают путем признания populus (§ 7, 8) ; наконец, те нормы частного права, в которых выражен интерес populus (publice interest, publica utilitas) и которые поэтому не зависят от индивидуальной воли, т.е. абсолютные правовые нормы (сноска (a)). Однако выражение publicum jus употребляется не только в отношении правовых норм (объективное право), но и в отношении потребностей отдельных людей (субъективное право). Так, publicum jus означает всеобщее пользование реками и дорогами ; точно так же publica jura означают права, полагающиеся отдельным лицам как сенаторам, как членам Народного собрания и т.д. Упущение из виду этих разных, однако схожих значений нередко становилось причиной значительных заблуждений .
Вторая противоположность касается различного происхождения правовых норм: возникли ли таковые в чисто правовой области (будь то jus или aequitas) или же в иной области (§ 15). Когда эти последние, как чуждые элементы, попадают в право, то они модифицируют его чистые принципы и в этом отношении действуют contra rationem juris . Поэтому я называю их аномальными (anomalische), римляне называют их Jus singulare и считают основанием их возникновения отличные от права utilitas или necessitas . Право, возникшее в правовой области, я называю регулярным (regelmäßige Recht); обычно римляне вообще никак не называли таковое, но в этом значении встречается название Jus commune . Но чаще всего Jus singulare выражалось у римлян посредством выражения привилегии (privilegium). Так, встречаются привилегии солдат в завещаниях , нескольких лиц в освобождении от опеки , особенно часто – в виде льгот некоторым кредиторам в конкурсном производстве , а именно фиску, несовершеннолетним, требованиям возврата приданого и т.д., т.е., помимо прочего, тем требованиям, которые впоследствии получили еще большее преимущество молчаливого залогового права . Во всех этих случаях privilegium имеет то же самое значение, что и Jus singulare. Если мы попытаемся узнать полнее характер этого Jus singulare, то оно окажется чисто позитивным, в большинстве случаев таким, что его можно свести к воле определенного законодателя , в более редких случаях – творением древнего национального мнения, следовательно, творением с неизвестным источником, например запрет дарения между супругами, основанный на нравственных взглядах, а не на правовом принципе . Кроме того, аномальное право относится логически к регулярному праву как исключение к правилу, но такое отношение является выведенным, а суть дела – не в этом. Наконец, аномальное право (что уже заложено в его характере исключения) всегда ограничено определенными классами лиц, вещей или правовых сделок. Но такое отношение является, во-первых, неопределенным, ибо придумать понятие подобных классов можно любое (как, например, все право купли имеет силу только для класса покупателей и продавцов), кроме того, оно является подчиненным (а также исключением, о чем говорилось выше), и абсолютно неправильно многие усматривали суть Jus singulare в этом. Если бы это было так, то тогда это положение можно было бы высказать наоборот, и тогда каждое право особых классов всегда должно было бы оказаться Jus singulare, что, однако, ни в коем случае не может быть приемлемо. Так, например, Юстинианово приобретение в силу трехлетней давности касалось только движимого имущества и тем не менее не было Jus singulare. Преимущество несовершеннолетних в actio tutelae есть Jus singulare, а их недееспособность таковым не является. Sc. Vellejanum [сенатусконсульт Веллеяна] есть Jus singulare женщин, их исключительная способность жить с мужчинами в правоотношении супружества таковым не является. Таким образом, ограничение права определенными классами не является тем, благодаря чему право становится Jus singulare. Цель самого обыкновенного отнесения к отдельному классу есть не равный подход ко всем участникам, как в регулярном праве (aequitas), а, скорее, выгода или убытки для этого класса в результате вмешательства в право utilitas. В первом случае, который встречается чаще, это право называется beneficium . Примерами второго случая в новейшем римском праве являются важные особые права еретиков и евреев. Согласно этому изложению понятие Jus singulare есть общее понятие, а не историческое. Однако оно может приобретать исторический характер, поскольку право может ассимилировать принцип, изначально ему чуждый, так что то, что изначально считалось utilitas, по истечении времени будет восприниматься как ratio juris. Это произошло, несомненно, с приобретением владения через свободных посредников, и, пожалуй, также следует воспринимать Singularia в займе .
Большая путаница в этом учении была вызвана тем, что смешали в одну кучу Jus singulare и то, что мы обычно называем сегодня привилегиями, а именно – индивидуальные исключения из применения правовых норм, установленные высшей государственной властью. Чтобы понять это, необходимо четко отличать связь понятий от терминологии . Подобные индивидуальные исключения вообще не являются элементами общего права и полностью отличаются этим от Jus singulare. Общим у них является характер исключения из правила; кроме того, возникновение благодаря одностороннему заявлению законодательной власти. Однако указанное подобие является случайным, необязательным, так как оно может возникать благодаря договорам. С терминологией же дело обстоит так. В древнейшем языке эти индивидуальные исключения на самом деле называются privilegia . В наших источниках права, напротив, privilegium является регулярно встречающимся названием Jus singulare, и оно, как говорилось выше, встречается во многих местах. А индивидуальные исключения очень редко упоминаются в источниках права, а там, где они встречаются, их не называют никаким соответствующим специальным правовым термином: их либо просто описывают , либо называют personales constitutiones или даже privata privilegia .
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
ИСТОЧНИКИ СОВРЕМЕННОГО РИМСКОГО ПРАВА

§ 17. А. Законы

Все, что до сих пор было сказано о природе источников права в целом (§ 4–16), применим теперь к современному римскому праву, которое является задачей данного сочинения (§ 1–3). Необходимо, следовательно, указать то особое место, которое занимают законодательство, обычное право и научное право как источники современного римского права.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.