Савиньи. Система современного римского права

Исключение, согласно которому раб приобретает naturalis obligatio, в которой сам господин выступает как должник, проявляется двояко в необычных применениях. Во-первых, еще во время нахождения в состоянии раба, когда в отношении с чужими кредиторами возникает вопрос о том, насколько велик пекулий. Согласно общему правилу, действительному для детей и рабов, к пекулию следовало прибавить долги господина рабу – в противном случае долги раба господину следовало вычесть . Таким образом, в этом правиле взаимные обязательства предполагались совершенно действительными (однако только как naturales obligationes), а пекулий рассчитывался таким образом, будто эти долги уже были уплачены наличными деньгами. Естественно, при этом должен быть исключен любой произвол со стороны господина, и поэтому существование и действительность долгов оценивались по тем же правилам, что и при обычных гражданских обязательствах 2. Во-вторых, после освобождения действенно проявлялось это исключение, потому что уплата такого долга патроном вольноотпущеннику никогда не могла быть опротестована как indebitum, даже если патрон при этом ошибался . Только один договор должен был быть ничтожным в таких случаях – продажа вещи господином своему рабу , потому что продажа вещи всегда нацелена на передачу, а передача рабу всегда обеспечивает господина правами; тогда получается, будто господин продал вещь самому себе, что противоречит основным правилам купли-продажи . II. Долги рабов
Здесь полностью отпадают вышеупомянутые сомнения в отношении требований, потому что раб своими действиями мог сделать господина только богаче, но не беднее, долги, стало быть, и без того не относились к господину, если только особые причины не оправдывали это отнесение (например, доверенный пекулий). Таким образом, раб посредством своих действий мог стать должником и своего господина, и третьего лица, но в обоих случаях этот долг являлся только naturalis obligatio и оставался ею также и после освобождения .
Итак, если раб по договору имеет долг перед своим господином, то тогда при этом происходит уже вышеупомянутая deductio из пекулия, и здесь можно наблюдать те же правила, что и для обратного случая (сн. 1 и 2 на с. 413).
Точно так же и в том случае, когда раб обязуется перед посторонним лицом. Применение и подтверждение этого правила встречается во многих фрагментах. Если раб заключает договор, то по нему к нему не может быть предъявлен иск и после освобождения1. Зато все его долги до и после освобождения действительны, поскольку платеж никогда нельзя опротестовать посредством condictio indebiti и поскольку для этого нужно законным образом назначать поручителей и залогодателей . Если он после освобождения принимает на себя подобный долг, то это считается не дарением, а настоящим платежом .
Теперь можно было бы спросить, почему долги рабов после их освобождения остаются naturales и не становятся реализуемыми в судебном порядке. Причина этого, несомненно, заключалась в следующем. Так как раб вообще не мог иметь имущества, то договоры, в которых он обязывался как должник, всегда заключались с учетом его состояния как раба, следовательно, его связи с имуществом господина; таким образом, было бы весьма жестоко, если бы впоследствии разрешили предъявлять к нему иски по ним; последствия naturalis obligatio могли быть тяжкими для него лишь в редких случаях. И именно эта причина объясняет и оправдывает одновременно те некоторые странные исключения, в которых вольноотпущеннику все же могли предъявляться иски по прежним договорным долгам. Первое исключение касалось actio depositi, по которой вольноотпущеннику могли предъявить иск, если он обладал депонированной вещью ; ведь теперь его прежняя несостоятельность не могла быть причиной для отказа от обещанной реституции. Второе исключение касалось actio mandati и negotiorum gestorum, если подобная сделка начиналась во время нахождения в сословии рабов и продолжалась после освобождения таким образом, что при предъявлении иска невозможно было отделить прежнюю часть делопроизводства от последующей . Более важным и чаще встречающимся было третье исключение. Если раб совершал правонарушение, то после освобождения ему мог быть предъявлен иск по нему . Причина этого заключалась в том, что он совершал правонарушение не из-за того, что принимал во внимание управление делами господина (как это следовало бы допускать согласно договору), а из-за недобросовестности; по этой же причине иск следовало предъявлять ему, как только он вообще становился способным предстать перед судом. К этой причине добавляется еще одна – принцип ноксальных исков. Из правонарушения любого раба возникал ноксальный иск против господина; путем отчуждения третьему лицу этот иск переходил к новому приобретателю (noxa caput sequitur); путем отчуждения пострадавшему, а также посредством уступки раба иск аннулировался полностью . Итак, совершенно последовательным было то, что после освобождения иск давали против вольноотпущенника, который отныне был сам себе хозяин. Такое применение встречается в случае кражи, которую совершал раб; после освобождения ему предъявляли actio furti, но не condictio furtiva , потому что лишь первый иск возникал из деликта, второй же – из необоснованного обладания вещью, а подобное обладание никогда нельзя было приписать рабу. Как ни странно, действовало совершенно обратное исключение, если раб совершал правонарушение в отношении собственного господина; из него вообще не возникало обязательство, стало быть, и иск после освобождения , – несомненно, по той причине, что господин и без того обладал совершенно другими и значительно более решительными средствами наказания своего раба за деликты, нежели те, которые ему могло бы дать обязательственное право.
Одно странное исключение из сформулированных здесь основных положений было, кажется, признано в более позднее время. Когда раб обещал своему господину деньги за свое освобождение, а затем не хотел платить, то в этом случае хозяин должен был обладать actio in factum против раба . Несомненно, это считали безымянным контрактом в форме facio ut des и не обращали внимание на то, что договоренность была достигнута во время нахождения его в сословии рабов.

Приложение V.

О способности filiafamilias иметь долги
(к § 67)

Ульпиан говорит о женщинах, что они могли бы наделать договорных долгов только благодаря auctoritas своего опекуна; точно так же говорит Гай . Куяций делает из этого вывод, что дочери, находящиеся в отцовской власти, были вообще неспособны иметь долги, поскольку отец не мог ручаться за них, так что у них никогда не наступало условие, с которым Ульпиан связывает возможность женщин иметь долги . Это утверждение якобы подтверждается аналогией с опекаемым, который также может наделать договорных долгов благодаря auctoritas опекуна, а в отцовской власти, где отсутствует любая возможность auctoritas, полностью неспособен на это .
Однако при более пристальном рассмотрении значимость этой аналогии исчезает полностью. Ведь опекаемый обладает естественной неспособностью к юридическим действиям, которые могли бы сделать его беднее. Эта неспособность искусственно устраняется посредством auctoritas опекуна, однако только в том случае, если в этом возникает потребность. Подобная потребность в самом деле встречается у независимого опекаемого (сироты), потому что он обладает собственным имуществом, которое может часто сопровождаться необходимостью вступления в обязательственные отношения. Такая необходимость не может встречаться у несовершеннолетнего в отцовской власти, у которого нет имущества, поэтому у него отсутствовала потребность устранения естественной неспособности посредством искусственного учреждения. У совершеннолетних женщин дело обстояло иначе. Они также были неспособны на многие действия, но эта их неспособность была чисто искусственной, придуманной не ради их выгоды, а ради выгоды их агнатических родственников или патронов, которым благодаря этому должно было быть дано средство предотвращения лишения или уменьшения будущего законного наследства в большинстве случаев . Это основание произвольного ограничения отсутствовало, пока они жили в отцовской власти, следовательно, не было повода для того, чтобы изменить естественное состояние, согласно которому совершеннолетние дочери были способны иметь долги точно так же, как и совершеннолетние сыновья. В последнее время мнению Куяция был придан особый поворот благодаря различению строго цивильно-правовых и свободных обязательств: первые должны быть связаны с auctoritas и, следовательно, невозможными во время нахождения в отцовской власти; вторые – нет . Однако для такого различения нет никаких оснований ни в словах Гая и Ульпиана, которые говорят в целом о любом обязательстве, ни в характере и цели родовой опеки, потому что долги женщины по займу или по договору купли были для будущего права наследования агнатического родственника не менее опасными, чем долги по стипуляции . Поэтому я считаю, что независимые женщины для любых обязательств (независимо от того, вытекают они из древнего jus civile или нет) нуждались в auctoritas, зато filiaefamilias могли взять на себя обязательства в любом случае уже благодаря своим собственным действиям, как и сыновья (это значит, и те и другие только при условии достижения совершеннолетнего возраста). И если поэтому в вышеприведенном фрагменте Ульпиан связывает долги женщины с условием auctoritas опекуна, то это следует понимать только о таких женщинах, которые вообще имеют или хотя бы могут иметь опекуна , т.е. о независимых. Это ограничение естественно привносится в указанный фрагмент (которое и без того постоянно следует добавлять мысленно во всем первом титуле Ульпиана о несовершеннолетних и женщинах), так что Ульпиан не счел необходимым высказывать его здесь прямо, поскольку это понятно само собой.
Так обстоит дело при общем рассмотрении; более решающими должны быть отдельные применения, из которых следует, что filiafamilias либо мог брать на себя обязательство, либо нет. Несомненно, мы могли бы найти столько фрагментов подобного рода, что рассматриваемый здесь вопрос никогда не мог бы быть спорным, если бы связь этого вопроса с устаревшей ко времени Юстиниана родовой опекой не стала поводом для того, чтобы опустить большинство выдержек из древних юристов, где затрагивался этот вопрос. На деле же встречается только одно правоотношение, которое непосредственно затрагивает указанный вопрос, – к счастью, настолько ясно и определенно, что фрагмента, в котором говорится об этом, должно быть достаточно для того, чтобы устранить все сомнения. В Sc. Macedonianum говорится о filiafamilias, стало быть, употребляется обычная форма высказывания о мужском поле . Об этом Ульпиан говорит следующее : «Hoc Sc. et ad filias quoque familiarum pertinet. Nec ad rem pertinet, si adfirmetur ornamenta ex ea pecunia comparasse: nam et ei quoque, qui filiofamilias credidit, decreto amplissimi ordinis actio denegatur: nec interest consumti sint numi, an exstent in peculio. Multo igitur magis, severitate Scti, ejus contractus improbabitur, qui filiaefamilias mutuum dedit». Итак, если из денежной ссуды, данной дочери, должна была возникнуть эксцепция согласно сенатускон-сульту, то должен был существовать иск, следовательно, дочь вообще была способна делать договорные долги. Мне кажется, что благодаря этому фрагменту вопрос становится решенным, однако я не хочу умалчивать о возможных возражениях, которые можно было бы высказать против этого. Во-первых, можно было бы сказать, что автором того, что мы здесь читаем, является не Ульпиан, а Трибони-ан, который стремился к уничтожению любых следов родовой опеки. Правда, никто не зашел бы столь далеко, чтобы утверждать, что весь приведенный здесь фрагмент является выдуманным; однако весьма возможно, что Ульпиан говорил прямо только об эксцепции отца против actio depeculio и что это ограничение было опущено компиляторами. Во фрагменте Институций (сн. 3 на с. 420), правда, сказано прямо, что эксцепция справедлива как для дочери, так и для отца, однако Институции являются вообще новым трудом. Допущение такой интерполяции было бы возможно, если бы по другим свидетельствам мы знали о том, что дочь не могла брать на себя обязательств. Но так как подобные свидетельства отсутствуют, а общие основания говорят скорее в пользу обратного предположения, то было бы совершенно некритически абсолютно ни с того ни с сего допустить интерполяцию в указанном фрагменте, не вызывающем сомнений, лишь ради поддержки предвзятого мнения, вовсе не обоснованного другими фрагментами. Во-вторых, можно было бы сказать, что Ульпиан подразумевал тех женщин, которые благодаря рождению трех детей были освобождены от необходимости любой опеки. Однако, насколько мы знаем, jus liberorum никогда не относилось к дочерям в отцовской власти; для них это было бы бессмысленно. Независимые женщины благодаря этому должны были обретать способность к разным приобретениям, а также свободно распоряжаться своим имуществом; filiafamilias, напротив, не могла вообще ничего приобретать для себя или распоряжаться имуществом (которого у нее никогда не было), так что указанное право заключалось бы для нее только в редкой, невероятной привилегии иметь долги, на что она в противном случае была бы неспособна, согласно опровергаемому здесь мнению.
Кстати, здесь кроме указанного главного фрагмента во внимание принимаются еще и следующие отрывки.
1. Vat. Fragm., § 99: «P. respondit: Filiafamilias ex dotis dictione obligari non potuisse». Данное положение можно было бы считать простым применением общей неспособности к долгам, которая подтверждалась бы благодаря этому. Однако если принять во внимание, что dotis dictio была чрезвычайно своеобразным институтом, в особенности то, что способны на это были только женщина, ее должник, ее отец и ее дедушка , то тогда указанную аргументацию придется, пожалуй, признать совершенно недопустимой.
2. В заключительных словах L. 141, § 2 de V. O. (сн. 3 на с. 418) filiafamilias impubes объявляется неспособной иметь долги, как иpupillis in parentis potestae. Это уравнивание ничего не решает непосредственно по нашему вопросу, касающемуся совершеннолетних женщин, хотя оно усиливает и без того существующую вероятность того, что между обоими полами не существовало никакого различия в том случае, если родовая опека не могла иметь места. Но недавно было высказано утверждение, что последние слова указанного фрагмента интерполированы, а у Гая (автора этого отрывка) якобы написано: «idem et in filiafamilias pubere dicendum est» . В таком виде этот фрагмент подтверждал бы, правда, оспариваемое здесь мнение, и если бы у нас были другие свидетельства этому, то тогда названное предположение можно было бы весьма правдоподобно использовать для того, чтобы связать приведенный здесь фрагмент непосредственно с другими названными свидетельствами. Но так как подобные свидетельства отсутствуют, а приведенные выше основания скорее противоречат этому, то нельзя допускать сначала интерполяцию в указанном фрагменте, а затем приводить историческое доказательство в виде таким образом переработанного текста.
3. L. 3, § 4 commodati (13. 6): «Si filiofamilias servove commodatum sit, dumtaxat de peculio agendum erit: cum filio autem familias ipso et directo quis poterit. Sed et si ancillae vel filiaefamilias commodaverit, dumtaxat de peculio erit agendum». Основная мысль фрагмента касается того, что иск actio commodati (в более широком распространении, чем прочие иски) нельзя предъявлять против отца или господина, а всегда только против коммодатария вследствие ранее доверенного ему peculii. Наряду с этим по поводу сына добавляется положение, что и лично против него можно предъявить иск. Так как такое дополнение не повторяется относительно дочери, то из этого хотелось бы сделать вывод, что против нее иск предъявить нельзя. Однако проще и естественней предположить, что Ульпиан просто не повторил это дополнение в отношении дочери, так как полагал, что каждый мысленно и без того его добавит. Если бы он подразумевал противоположное, то едва ли использовал бы в отношении дочери точно такие же слова, что и в отношении сына, а на противоположность указал бы, просто опустив это дополнение. Правда, можно было бы сказать, что Ульпиан определенно высказал эту противоположность и что указанное дополнение, касающееся родовой опеки, было опущено компиляторами. Однако если бы компиляторы действительно обнаружили подобное дополнение, то они едва ли ограничились бы его простым вычеркиванием, вследствие чего возникала бы ныне существующая неопределенность; они скорее прямо высказали бы полное тождество обоих полов, чего легко можно было бы добиться простым повторением дополнения, которое Ульпиан делает в отношении сына.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Наконец, у оспариваемого здесь мнения можно было бы попробовать отвоевать еще одну сторону – сторону судебного преследования. Можно было бы сказать, что если даже filiafamilias обладала способностью быть должником, то против нее никогда не мог быть предъявлен иск, так как Ульпиан говорит, что женщина могла предстать перед legitimum judicium (сн. 1 на с. 418) только с опекуном, а filiafamilias никогда не могла иметь опекуна. В отношении этой процессуальной защиты указанного мнения необходимо заметить следующее.
Во-первых, то же, что уже выше было сказано по поводу долгов. Необходимость в auctoritas относилась только к тем женщинам, которые вообще имели или должны были иметь опекуна, т.е. к независимым, а не к живущим в отцовской власти.
Во-вторых, древние юристы, учитывая legitimum judicium, ни в коем случае не могли бы так определенно утверждать неспособность женщин вообще, так как в их эпоху большинство процессов в Римской империи были не legitimajudicia, аjudicia quae imperio continebantur, которых правило Ульпиана вовсе не касалось. Сюда относились не только все процессы за пределами города Рима и его ближайшего окружения, но также и большая часть процессов в самом Риме ; в случае многих исков каждая отдельная сторона могла даже добиться более свободного ведения процесса , благодаря чему тогда преодолевалось бы препятствие, которое возникало только при применении более строгого legitimum judicium.
Наконец, в-третьих, Ульпиан говорит дословно только о женщине как истице, а не как ответчице («si… agant», а не «si conveniantur»), и поэтому можно было бы предположить, что тем самым хотели ограничить женщину скорее в произвольном решении предъявить иск, чем в вынужденной защите от иска третьего лица, например по долгам, которые перешли к ней из отцовского наследства. Если же необходимость в auctoritas вообще не касалась ответчицы, то эта необходимость не могла быть даже кажущимся основанием для отказа filiafamilias в способности быть ответчицей. Если же предположить, что выражению «si agant» хотели придать более широкое значение и понимать под ним как ответчицу, так истицу, то по меньшей мере нельзя отрицать того, что под этим выражением понималась также и истица. Стало быть, если бы удалось показать, что во времена древних юристов filiafamilias действительно могла выступать как истица, то указанное принятие во внимание legitimum judicium не могло лишить ее этой возможности, и тогда указанное негативное положение можно было бы без опасений использовать всюду для опровержения ее кажущейся неспособности быть ответчицей. Итак, встречается ли в самом деле filiafamilias в качестве истицы у древних юристов? Как правило, разумеется, нет, зато встречается по материальной причине, которая не имела ничего общего с полом, а обосновывалась непосредственно отцовской властью и поэтому распространялась одинаково на сыновей и дочерей. Ни первые, ни вторые, как правило, не могли быть истцами, так как у них не было прав, которые следовало доказывать исками, а именно имущества и долговых требований (§ 67). Но в виде исключения они могли тем не менее предъявлять отдельные иски, и в этих исключительных случаях способность дочери была никак не меньше способности сына. Так, прямо говорится о том, что в отдельных случаях сын мог подавать иск по поводу нанесенного оскорбления от собственного имени, равно как и дочь в таких же случаях . Упоминается также о том, что filiafamilias в некоторых случаях после развода могла сама (без отца) предъявить dotis actio . Если в этих двух исках форма legitimum judicium не была помехой дочери как истице, то данная форма не может быть основанием для того, чтобы считать ее неспособной быть ответчицей в древнем процессе; напротив, она была к этому так же способна, как и сын, т.е. в более широком распространении, потому что материальная причина, которая, как правило, препятствовала сыновьям и дочерям быть истцами, никоим образом не влияла на отношение ответчика, поскольку они могли иметь долги, по которым им так же, как и независимым лицам, могли быть предъявлены иски.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Кратко обобщив все эти основания, мы получим, что кажущееся различие между сыновьями и дочерьми в способности вступать в обязательственные отношения основано на ошибочном предположении, что, напротив, filiafamilias была способна иметь долги так же, как и ее брат, тоже находящийся в отцовской власти.

Приложение VI.

Status и Capitis deminutio
(к § 64–68)

I.

В системе права были представлены условия правоспособности, а также ее степени (§ 64–67), с которыми затем было связано учение о трех видах Capitis deminutio (§ 68). Мнения большинства новейших писателей отличаются двояким образом от изложенных там воззрений: во-первых, вследствие примешивания особого учения о status, понятию которого в моем изложении не нашлось места; во-вторых, вследствие абсолютно отличного понятия minima Capitis deminutio, из-за чего общее понятие Capitis deminutio должно было обретать совершенно иной вид. Здесь я хочу сделать предварительный обзор самых известых авторов, писавших об этих схожих предметах, чтобы позже вкратце обратиться к ним.
О Status:
Feuerbach, Civilistische Versuche, Bd. 1, Giessen 1803, Num. 6 (S. 175–190);
Löhr, Über den Status, Magazin für Rechtswissenschaft, Bd. 4, N. 1, S. 1–16 (1820).
О Capitis deminutio:
Hotomanus, Comm. ad. Inst. tit. de capitis deminutione (1. 16);
Conradi, Parerga, p. 163–193 (1737);
Glück, Pandekten, Bd. 2, § 128 (1791);
Ducaurroy, Thémis, Vol. 3, p. 180–184 (1821);
Zimmern, Rechtsgeschichte I, 2, § 229 (1826);
Seckendorf, De capitis deminutione minima Colon., 1828;
Niebuhr, Römische Geschichte, Bd. 1, S. 606 (4. Ausg.); Bd. 2, S. 460 (2. Ausg.). Здесь этот вопрос рассматривается касательно прежнего государственного устройства, а не с позиции источников права.

II.

Итак, традиционное учение новых авторов о Status звучит следующим образом . «Status» называется свойство, благодаря которому

человек обладает определенными правами. Подобные же свойства бывают двух видов: «естественные» (St. naturales) в неограниченном количестве, как, например, деление людей на мужчин и женщин, на здоровых и больных и т.д.; «моральные» или «юридические» (St. civiles), которых имеется три (не более и не менее): Status libertatis, civitatis, familiae. Некоторые называют их principales или Status в собственном смысле, поэтому естественные тогда должны называться так лишь иносказательно.
Рассмотрим сначала Status naturalis. В основу положено одно намерение – дать предварительный общий обзор таких характерных свойств людей, от которых где-то в правовой системе зависят особые последствия. Еще ни одному из авторов не удалось реализовать эту идею полностью . Вызывает также большие сомнения, что благодаря такому построению можно будет добиться большей ясности и основательности изложения; напротив, будет более разумным, если материалы, которые обычно собирают под названием естественного Status, отчасти будут размещены в тех местах системы, где они имеют практическое значение, отчасти будут сочтены известными по другим источникам. Уже из такой постановки вопроса следует, что оспариваемому здесь мнению не будут приписываться исторические основы (даже его защитниками), стало быть, что предметом вопроса скорее будет целесообразность определенного метода изложения, а не правовые понятия или нормы права.
Осуждения же в этом вопросе заслуживает вышеназванное общее понятие Status. В этом понятии Обладание правами толкуется как свойство человека, так что Status civitatis, например, воспринимается как совокупность тех прав, которые полагаются гражданину. Если принять такой подход, то совершенно непонятно, отчего же его нельзя было реализовать последовательно, поскольку все прочие права можно столь же хорошо, как и право на свободу и гражданство, подвести под понятие свойств правомочного. Тогда мы вынуждены были бы принять Status супруга, собственника и фруктуария, кредитора, наследника и т.д., а вся правовая наука заключалась бы в учении o Status. Другими словами, это означает только то, что учение о Status превратилось бы в учение о правах вообще, следовательно, считалось бы несостоятельным как особое, самостоятельное учение . Таким образом, само по себе учение оказывается несостоятельным по логическим причинам, если не придать ему совершенно иное значение, отличное от традиционного, связав его с Правоспособностью, о чем речь пойдет ниже.

III.

Самым же важным является содержание, которое пытаются придать указанному учению о Status (а именно о цивильном Status), т.е. понятие, которое будет связано с каждым из трех так называемых Status. При этом первые два не вызывают больших затруднений. Status libertatis, говорят, указывает на обстоятельство, что некто является свободным человеком; St. civitatis – на то, что он гражданин, включая все права, которыми он должен пользоваться как свободный человек или как гражданин. Указанное объяснение кажется столь естественным (ведь название ведет непосредственно к этому), но из-за этого оно не является столь же достоверным. У так называемого Status familiae подобное непосредственное указание посредством самого названия отсутствует, да и его объяснение издавна пошло двумя совершенно разными путями, каждый из которых, в свою очередь, приводил к новым ответвлениям.
Первое объяснение сводится к тому, что Status familiae относят к совокупности тех лиц, которые находятся в агнатическом родстве, т.е. к Агнатической семье, так что Status familiae человека должен был бы означать его принадлежность к определенной, отдельной агнатической семье, включая все вытекающие отсюда права. При этом, правда, сразу же бросается в глаза полное отсутствие внутренней взаимосвязи этого третьего Status с двумя первыми, так что совершенно непонятно, почему именно это правоотношение и никакое другое не может быть включено с указанными двумя в одно общее родовое понятие. То, что агнатическое родство обосновывает важные права, никоим образом не объясняет это обстоятельство; ведь никто не будет отрицать обоснование важных прав браком, отцовской властью, патронатом, однако никто брак, отцовскую власть или патронат не называет Status. Можно было бы попытаться ответить на эту реплику, что Status familiae должен был означать не столько положение в одной определенной агнатической семье, сколько вообще способность к агнатическому родству. Однако и такой выход из положения оказывается недопустимым, так как указанная способность полностью совпадает с гражданством, т.е. непригодна для того, чтобы образовывать отдельный Stаtus, отличный от права гражданства.
Второе объяснение относит Status familiae к подразделению людей на зависимых и независимых (§ 67). Определение Status familiae человека означает, таким образом, нечто вроде указания на то, является ли он sui juris или alieni juris. И тотчас же появляется возможность отвергнуть все высказанные выше возражения. У третьего Status с двумя первыми общее выражается в том, что он, как и первые, относится к правоспособности. То, что вообще существуют три условия высшей правоспособности – свобода, гражданство, независимость, и без того не вызывает сомнений. И для этого неоспоримого учения в указанных трех Status мы нашли бы теперь подобающее выражение. Выражение Status libertatis, например, обозначает у нас отныне не свободу саму по себе, а обусловленную свободой правоспособность; и теперь вовсе не кажется непоследовательным, что свободу, право гражданина и независимость (семью) называют Status, зато собственность, брак, право наследования и т.д. исключают из этого названия, так как приобретение указанных прав не вносит никаких изменений в нашу правоспособность, хотя и дает нам важные полномочия. С другой стороны, с этой точкой зрения можно легко и естественно связать три вида Capitis deminutio. Каждый вид Capitis deminutio представляется нам как деградация одного из трех Status. И теперь во всех отношениях обнаруживается вполне удовлетворительная внутренняя взаимосвязь вместо произвольности и непоследовательности, которая воспринималась при другом способе объяснения.
И все же эта внутренняя взаимосвязь может считаться лишь негативным оправданием объяснения, предпринятого в конце. Разумеется, невозможно терпеть нелогичное, но и логически безупречное не может быть исторически верным оттого, что оно логически безупречно. И действительно, последующее ниже исследование покажет, что и это последнее объяснение, несмотря на его формальную безупречность, все же следует отвергнуть.

IV.

Гуго, правильно понимания неудовлетворительность традиционного учения о Status, не просто отверг эти три Status, но и отрицал любое техническое значение выражения Status. Слово Status, равным образом и conditio, тождественно, согласно нему, состоянию или свойству вообще; оно употребляется юристами в случае необходимости, как и любое другое слово из повседневной жизни, и вовсе не является юридическим специальным термином .

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.