Савиньи. Система современного римского права

Применительно к отдельным случаям мнения криминалистов разделились следующим образом: первая крайность ведет к тому, чтобы считать жизнеспособность существенной составной частью corpus delicti, так что при ее отсутствии должно отпасть любое наказание. Так учит Фойербах, однако только в случае прямого детоубийства и только из-за высказывания в «Каролине» ; как бы он подходил к другим, аналогичным случаям, невозможно понять. У Миттермайера это мнение доведено до крайности . У него нежизнеспособны все, кто не смог прожить длительное время, независимо от того, вызвано это преждевременными родами или пороками организма; он причисляет сюда даже тех, кто в отдельных, им же указываемых случаях действительно прожил четыре и даже десять дней; каждый подобный ребенок «не может быть назван в самом деле живым», ему присущи лишь «симптомы кажущейся жизни», «в данном случае не вызывает сомнений, что у него жизнь не отняли». Этому учению, которое не ограничивается прямым детоубийством, нельзя отказать во внутренней взаимосвязи, но я сомневаюсь в том, что Миттермайер четко представлял себе весьма далеко идущие практические последствия своего подхода. С целью устранения этого щадящего отношения к детоубийце, что может способствовать только сокрытию самого вопроса, попытаемся предположить, что акушерка, которую на свою сторону переманивают алчные родственники по боковой линии, душит абсолютно развитого, несомненно живого ребенка. Она, согласно только что изложенному учению, должна быть совершенно ненаказуемой уголовным судьей, как только врачи заявят, что у ребенка имелся такой органический изъян, что он не смог бы долго прожить и без совершения указанного действия; в крайнем случае она может подвергнуться дисциплинарному наказанию со стороны медицинского учреждения. Другие в случае отсутствия жизнеспособности хотят исключить только полагающееся по закону наказание, да и то лишь в случае прямого детоубийства; они далеки от того, чтобы подразумевать безнаказанность, т.е. лишать нежизнеспособного ребенка любой защиты со стороны законов. К ним относится прежде всего Карпцов, который допускает более «мягкий» подход в таком случае лишь в том смысле, что детоубийцу можно было бы «пощадить» более суровым наказанием, чем наказание мечом . Еще другие, наконец, вообще не учитывают жизнеспособность, так что при убийстве нежизнеспособного ребенка допускают даже полагающееся по закону наказание . Итак, названные учителя права, которые в гражданском праве отказывают нежизнеспособным детям в правоспособности, относятся к этим разным мнениям криминалистов следующим образом. Если они принимают мнение Миттермайера, то являются последовательными; если, напротив, допускают при убийстве какое-либо наказание, будь то ординарное или экстраординарное, то они непоследовательны, и вот это и есть та новая непоследовательность, которую здесь следовало подчеркнуть.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Итак, если по всем этим причинам предположение жизнеспособности как условия правоспособности следует полностью отвергнуть, то можно было бы подумать, что она вообще является изобретением новых учителей права и что римляне вовсе не задумывались над этим.
Однако это невозможно утверждать, скорее, им хорошо было известно указанное учение. При этом менее всего может обращать на себя внимание то, что римские авторы-неюристы не совсем должным образом разделяют решающие здесь вопросы, а именно: сколько дней после зачатия необходимо для того, чтобы рожденный живым ребенок смог жить дальше; сколько вообще может продолжаться беременность? Выдержками из древних авторов по этим вопросам, если они касались права, являются следующие.
Plinius, Hist. nat., Lib. 7, C. 4 (al. 5): «Ante septimum mensem haud unquam vitalis est. Septimo nonnisi pridie posteriore plenilunii die aut interlunio concepti nascuntur. Tralatitium in Aegypto est et octavo gigni. Jam quidem et in Italia tales partus esse vitales, contra priscorum opiniones… Masurius auctor est, L: Papirium praetorem, secundo herede lege agente, bonorum possessionem contra eum dedisse, quum mater partum se XIII. mensibus diceret tulisse, quoniam nullum certum tempus pariendi statum videretur».
Здесь дважды встречается слово «vitalis», но я не думаю, что оно употреблено здесь в нашем смысле, а именно для обозначения способности живого продолжить свою жизнь. Ибо это слово настолько произвольно чередуется со словами «nasci» и «gigni», что естественнее было бы понимать его как обозначающее рождение живого ребенка вообще (без указанного тонкого различения). Плиний, стало быть, хочет сказать, что дети никогда не могут быть рождены живыми ранее седьмого месяца после зачатия; на седьмом, только если зачатие произошло в определенные дни, определяемые сменой луны; сомнительно, чтобы также и на восьмом; в Египте так полагали всегда, в Италии – лишь в последнее время. Высказывание претора Папирия, наконец, относится к совершенно другому вопросу о том, сколько дней максимально можно отсчитать назад от дня рождения ребенка, чтобы еще можно было предположить зачатие в браке. Весь этот фрагмент, согласно данному объяснению, вовсе не касается нашего рассматриваемого спорного вопроса.
Gellius, Lib. 3, C. 16: «de partu humano… hoc quoque venisse usu Romae comperi: Feminam bonis atque honestis moribus, non ambigua pudicitia, in undecimo mense, post mariti mortem, peperisse; factumque esse negotium propter rationem temporis, quasi marito mortuo postea concepisset, quoniam decemviri in decem mensibus gigni hominem, non in undecimo scripsissent: sed D. Hadrianum, causa cognita, decrevisse in undecimo quoque mense partum edi posse; idque ipsum ejus rei decretum nos legimus… Memini ego Romae accurate hoc atque solicite quaesitum, negotio non rei tunc parvae postulante, an octavo mense infans ex utero vivus editus et statim mortuus jus trium liberorum supplevisset; quum abortio quibusdam, non partus, videretur mensis octavi intempestivitas». (За этим следует дословно включенный фрагмент из Плиния о преторе Л. Папирии.)
Спор об одиннадцатом месяце тоже не затрагивает наш вопрос, зато весьма примечателен спор о восьмом, ибо здесь точно обозначен наш случай – случай живого, но вскоре умершего ребенка, о котором одна из сторон утверждала, что он как восьмимесячный ребенок не был жизнеспособен, а оттого его вовсе не следует считать рожденным живым. К сожалению, он не повествует о решении. Но прежде всего примечательно то обстоятельство, что предметом спора являлась вовсе не правоспособность ребенка, а jus liberorum матери. И эту информацию мы можем довольно уверенно дополнить: спор касался не освобождения матери от наказания (ибо при этом учитывались даже monstra, стало быть, несомненно, и мертворожденные дети) , а вознаграждения, связанного с jus liberorum.
Наконец, самым важным фрагментом является фрагмент у Павла, в котором он перечисляет условия, при которых женщины благодаря jus liberorum становятся способными к наследованию согласно Sc. Tertullianum (одно из самых важных вознаграждений).
Paulus, Lib. 4, Tit. 9 ad Sc. Tertullianum, § 1: «Matres tam ingеnuae, quam libertinae, ut jus liberorum consecutae videantur, ter et quater peperisse sufficient, dummodo vivos, etpleni temporis pariant».
§ 5: «Septimo mense natus matri prodest: ratio enim Pythagorei numeri hoc videtur admittere, ut aut septimopleno, aut decimo mense partus maturior videatur».
Этот фрагмент касается всецело жизнеспособности, так как в нем требуют «vivos et pleni temporis», т.е. предполагают возможность живых и все же недоразвитых (нежизнеспособных) детей. Нельзя сказать, что pleni temporis указывает на то, что на момент наследования требовали даже superstites, так как в другом месте это решительно отрицается ; равным образом нельзя сказать, что якобы требовались дети, рожденные в браке, и что plenum tempus относилось к предположению зачатия в браке, так как на законность детей вообще не обращали внимания у женщин, имеющих jus liberorum, а именно при взаимном праве наследования между матерью и ее детьми . Таким образом, Павел хочет, несомненно, сказать, что каждый из трех детей должен быть рожден не только живым, но и, согласно сроку беременности, жизнеспособным (pleni temporis), чтобы мать могла сослаться на это. Стало быть, он явно предполагает, что возможно более короткий срок беременности будет установлен либо в заключении экспертов, либо благодаря собственному признанию матери, которому, пожалуй, придется верить. Но что же это за срок, которого он требует как plenum tempus? Он ясно говорит об этом в § 5: ребенок должен находиться хотя бы на седьмом месяце, т.е. беременность должна длиться более шести полных месяцев, и это указание по практическому праву полностью совпадает с минимумом, который называют Ульпиан и Павел при предположении отцовства в других фрагментах (сн. 3 на с. 393), а именно со 182 днями. До сих пор все ясно и взаимосвязано, но возникает большая трудность из-за того, что Павел, называя в § 5 семь месяцев, пытается подтвердить это авторитетом Пифагора; ибо согласно Пифагору, говорит Павел, развитый ребенок рождается «aut septimo pleno, aut decimo mense». Это не совпадает ни с предшествующими словами, ни с вышеприведенным правилом, согласно которому достаточно уже начала седьмого месяца. Поэтому Ноодт предложил следующую незначительную эмендацию, которая с тех пор была подтверждена, кроме того, благодаря сопоставлению с древней рукописью: «ut aut septimo, aut pleno decimo mense» ; из-за этого возникает кажущееся соответствие правилу Ульпиана о промежутке времени между 182 и 300 днями. Однако все же только кажущееся, так как «pleno decimo mense» означает не «в течение всего десятого месяца» (будь то в его начале, в середине или в конце), как это должно было бы быть в соответствии с правилом Ульпиана, а точно в конце его (то же самое, что и «completo decimo mense»), так что ребенок середины десятого месяца был бы недействителен. На самом деле разрешение этой трудности заключается в другом моменте. Павел приводит «aut septimo pleno, aut decimo mense» не в качестве довода практического права, а исключительно как мнение Пифагора. К счастью, мы весьма хорошо знакомы с этим мнением благодаря другому автору . Согласно ему, ребенок может родиться живым только в два отдельных дня, а вовсе не в промежуток между ними, а именно только на 210-й день после зачатия (aut septimo pleno) и на 247-й день (aut decimo mense): первый – это minor partus, или septemmestris, а второй – major, или decemmestris. Он доказывает это весьма странным, запутанным вычислением, которое, однако, в себе столь взаимосвязано, что при этом вовсе невозможно подумать об ошибке. То, что и Павел воспринял это учение точно так же, следует из совпадения результатов, в особенности из «aut-aut» у Павла, что очень хорошо сочетается с двумя отдельными, альтернативно действительными днями, но вовсе не сочетается с двумя конечными точками равным образом действительного промежутка времени. Если же сравнить теперь правило Пифагора с правилом римского права, которое признает и Павел, то обнаружится полное отличие, поскольку Пифагор допускает возможное рождение живым только на 210-й день, а римское право (и как раз сам Павел в этом нашем фрагменте) уже на целый месяц раньше, а именно без ограничения определенным днем. Таким образом, отсюда следует, что у Павла ссылка на авторитет Пифагора является не более чем бесполезной, даже бессмысленной неприемлемой ученостью – неприемлемой потому, что правило римского права и правило Пифагора действительно полностью отличаются друг от друга, и даже после упоминания у Павла у них нет ничего общего, кроме одинаково звучащих (но в разном смысле употребляемых) слов «septimo mense».
Из этого исследования вытекает следующее. Павел говорит, что ребенок, хоть и живой, но не жизнеспособный (т.е. по крайней мере не семимесячный), не может быть причислен к тем трем детям, благодаря которым мать приобретает право по Sc. Tertullianum. Могло возникнуть сомнение, а не было ли это лишь мнением указанного отдельного юриста? Я так не думаю, потому что Геллий рассказывает о судебном деле, касавшемся даже восьмимесячного ребенка; кажется, стало быть, напротив, что поначалу неуверенное мнение сформировалось под конец в твердое правило, согласно которому не должны были учитываться только те дети, которые родились до начала седьмого месяца беременности. А у Павла и Геллия это правило касается исключительно обоснования jus liberorum, причем у Павла – точно вознаграждений (что остается неопределенным у Геллия). Зато у нас нет никаких оснований полагать, что Павел или какой-либо другой юрист требование жизнеспособности применяли также и к правоспособности самого ребенка, родившегося живым .
Итак, что же следует из всего этого для традиционного учения о жизнеспособности в применении к Юстинианову праву? Да абсолютно ничего, скорее еще одно основание против этого учения. Теперь уже и так речь больше не шла о jus liberorum. Насколько нам известно, и ранее не выдвигалось требование жизнеспособности для правоспособности ребенка. И если бы даже некоторые древние юристы утверждали это, то это придавало бы нам еще больше уверенности в том, что компиляторы умышленно отбросили данное учение, так как оно не включено в наши сборники права, а совершенно общие выражения в самых главных фрагментах в Кодексе скорее ему прямо-таки противоречат .

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Излагать мнения и основания учителей права по этому спорному вопросу оттого трудно, что у большинства из них не было о нем ясного представления. Они постоянно путают жизнеспособность как условие правоспособности с предположением отцовства, а оттого не различают то двоякое влияние, которое могло бы иметь заключение врачей: во-первых, когда возникает вопрос, обладал ли правами ребенок, умерший сразу же после рождения; во-вторых, когда для продолжающего жить человека оспаривается его зачатие в браке . По нашему мнению врачам в обоих случаях нечего делать: ни в первом случае – потому что ребенок, который после рождения действительно прожил лишь мгновение, всегда обладает правами; ни во втором случае – потому что позитивное право сформулировало для этого твердые правила, несомненно, именно ради исключения опасности индивидуального суждения . Но какое бы мнение ни возобладало по этим двум вопросам, все же нельзя отрицать того, что без их точного разделения невозможно добиться их глубокого понимания.
В осуждаемом здесь смешении понятий всех остальных опережает Глюк, который и здесь, как обычно, оказывается весьма полезным благодаря богатым сведениям об авторах как медицинских, так и юридических .
В качестве достоверных защитников учения о жизнеспособности можно назвать следующих.
1. Alph. a Caranza, De partu naturali et legitimo, cap. 9. Он молча предполагает безо всяких исследований, что жизнеспособность является условием правоспособности и исследует только вопрос о том, на каком месяце беременности возникает правоспособность. Он совершенно произвольно воспринимает разнообразные споры древних юристов между собой и конфликт нового права с древним, а после того как он пытается весьма неуклюже выпутаться из трудностей, созданных им самим, он в конце концов приходит в п. 37 и 38 к поразительному результату, что дети, рожденные на пятом и шестом месяцах беременности, являются жизнеспособными и правоспособными, а рожденные на третий и четвертый – нет.
2. G.E. Oeltze, De partu vivo vitali et non vitali, Jenae, 1769. Он определенно защищает правило, что нежизнеспособный ребенок, т.е. рожденный ранее седьмого месяца, не имеет прав; у него встречаются четкие понятия и некоторый ценный литературный материал, но доказательства в пользу своих утверждений необыкновенно слабые. Хочу кратко их представить:
1) нежизнеспособный ребенок не может принести пользу своим сородичам, поэтому он подобен мертворожденному (§ 15);
2) L. 12 de statu hom. (1. 5). Здесь он толкует выражение «septimo mense nasci perfectum partum» как vitalem, что было бы приемлемо согласно самим словам, но полностью опровергается концовкой фрагмента (см. выше, сн. 1 на с. 404). Он пытается ускользнуть от этого опровержения посредством того, что понимает слова «justum filium esse» в конце как слова о правоспособности сына, так как они явно могут обозначать только его легитимность – рождение ex justis nuptiis (§ 16);
3) в L. 2 C., de posthumis (6. 29) сказано, что abortus не имеет прав, а так как нежизнеспособный ребенок является abortus, то и у него нет прав (§ 19);
4) в L. 3 C., de posthumis (6. 29) высказано условие «si vivus perfecte natus est», что означает «жизнеспособный ребенок» (§ 21). Однако «pefecte natus» означает противоположность не недоразвитому ребенку, а лишь тому, который умирает еще при рождении, до полного отделения от матери. И если бы это не выражалось уже самим словом, то все сомнения были бы развеяны следующим за ним повторением в словах «si vivus ad orbem totus processit».
3. Галлер (Haller) (см. сн. 1 на с. 396) принимает требование жизнеспособности как не вызывающее сомнений, но явно только после заверения нескольких юристов, что это действительно так, и, кажется, с определенным внутренним сопротивлением. Он называет вместе с тем (р. 321, сн. q) большое число защитников противоположного мнения.
4. Хофакер (Hofacker) (t. 1, § 237) решительно отказывает в правоспособности нежизнеспособному ребенку и полностью отождествляет его с нерожденным.
В разные времена встречаются также, напротив, весьма определенные защитники правильного мнения. Если взглянуть на чисто практический результат, то уже упоминавшегося выше в пользу противоположного мнения Каранцу следовало бы причислить сюда, хотя он и отказывает на словах в правоспособности нежизнеспособным детям, но на деле же во всех действительно спорных случаях предоставляет им правоспособность благодаря тому, что объявляет пятимесячных и шестимесячных детей живыми. Однако нет недостатка в таких авторах, которые прямо и на словах полагают, что для правоспособности требуется исключительно рождение живым, а не жизнеспособность. К ним относятся следующие.
Из прежнего времени: Carpzov (jurisprudentia forensis, p. 3, const. 17, defin. 18).
Из нового времени: J.A. Seiffert (Erörterungen einzelner Lehren des Römischen Privatrechtes, Abtheil. 1, Würzburg, 1820, S. 50–52). Здесь правильно показано различие между предположением отцовства и условиями правоспособности, а жизнеспособность как ее условие решительно отвергается, но это сделано без развития оснований и противоречий указанного утверждения, ведь только благодаря этому можно предотвратить постоянный возврат к старым ошибкам.
Равным образом в пользу правильного мнения высказывается Ван-геров (Vangerov) (Pandekten, S. 55).

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

В новых сводах законов об этом встречается следующее. Прусскому земскому уложению понятие жизнеспособности неизвестно, напротив, оно повсюду связывает правоспособность исключительно с рождением живого ребенка. Так в гражданском праве (I, 1, § 12, 13), равным образом и в уголовном праве – в наказаниях за детоубийство (II, 20, § 965, 968, 969). В Code civil жизнеспособность включена как условие правоспособности. Если ребенок рождается живым, но не viable, тогда для него не может быть приобретено имущество ни путем наследования по закону, ни путем дарения или завещания (art. 725, 906). Как правило, супруг может отказаться от признания ребенка, если тот рождается ранее истечения 180 дней после заключения брака; этот отказ недействителен «si l’enfant n’est pas declare viable» (art. 314). В Code penal жизнеспособность не принимается во внимание.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

С рассмотренными здесь вопросами весьма тесно связаны два других, которых я до сих пор не касался лишь потому, что для меня было очень важно не прерывать взаимосвязь вышеприведенного исследования.
Первый из этих вопросов касается применения сформулированного в римском праве предположительного срока беременности к внебрачным детям. В самом римском праве, правда, об этом не могло быть и речи, потому что оно в юридическом смысле вообще не признает внебрачных детей мужчины, а именно вовсе не считает их когнатами отца. Лишь в новом праве весьма ограниченно учитываются дети мужчины от конкубины, да и то всегда только при условии, что он сам хочет этого, т.е. признает их; таким образом, и в этом случае речь не идет о предположении отцовства. Однако в новых государствах практика (в отличие от римского права) признала даже претензии внебрачных детей к отцу. И теперь учителя права пытаются применить презумпцию римского права и к этому, формулируя правило: если в отношении мужчины благодаря признанию или доказательству будет установлено, что в течение четырех месяцев между 182 и 300 днями до рождения у него хоть раз были близкие отношения с матерью, то ребенку предоставляется право требования к нему как к отцу, и к этому одновременно присоединяются претензии матери. Принятие этого правила было неизбежно как временная мера, потому что не было другого выхода. Только не стоит обманываться, будто здесь действительно применили аналогию римского права. Ведь предположение в римском праве основывается на святости брака, который распространяет свое достоинство на все, что в нем происходит. От этого полностью отличается предположение причинной связи между одним доказанным случаем сожительства и родами, произошедшими через 182–300 дней. Это последнее предположение оказывается (при его последовательной реализации) вовсе не выдерживающим критики, так как оно приводит к тому, что на деле ребенок мог бы быть зачат многими отцами (сн. 2 на с. 393). Таким образом, остается лишь признать, что указанное предположение для внебрачных детей представляет собой произвольное, но неизбежное допущение.
Второй вопрос касается подхода к этому же вопросу в новых законодательствах. В большинстве случаев они включили в себя предположение римского права – только с некоторыми модификациями.
Французский свод законов ближе всего следует за римским правом. В нем предположение устанавливается между 180 и 300 днями и в качестве опровержения допускается только доказательство невозможности. Однако если супруг утверждает внебрачное происхождение ребенка, родившегося ранее 180-го дня, то он исключается из этого утверждения благодаря определенным, ранее имевшим место похвальным действиям (art. 312–315). Внебрачные дети не имеют никаких притязаний к отцу.
Австрийский свод законов устанавливает предположение (как и римское право) между шестым и десятым месяцами, не говоря (что, однако, скорее всего подразумевается), что против этого действительно только доказательство невозможности. Однако он оговаривает, что для ребенка, рожденного раньше или позже срока, подлинность его брачного происхождения может быть установлена посредством врачебного заключения (§ 138, 155, 157). Подобное предположение должно быть действительным и для внебрачных детей, если рождение произошло между шестым и десятым месяцами после доказанного сожительства (§ 163).
Прусское земское право сильнее всего отличается от римского права, а в главном вопросе, как создается впечатление, не столько умышленно, сколько по недопониманию римского правила. Предположение подлинности ребенка основывается на том, что ребенок «зачат или рожден в браке» (II, 2, § 1). Таким образом, это предположение одинаково справедливо как для рождения через месяц после заключения брака, так и через девять . Оно исключается только доказательством того, что в период между 302 и 210 днями до рождения у мужа «не было брачных половых сношений» с женой; целью этого доказательства, как явствует из последующих комментариев, должна была быть невозможность сожительства (ib., § 2–6). Если после смерти мужа рождается ребенок, то наследники могут предположение, основанное на 302-м дне, сделать не имеющим силы посредством врачебного заключения (§ 21). При двух быстро следующих друг за другом браках внимание уделяли 270-му дню (§ 22, 23). У внебрачных детей отцовство предполагается, если между 210-м и 285-м днями до рождения имело место доказуемое сожительство; оно предполагается даже до 210-го дня, если к этому еще добавляется врачебное заключение (II, 1, § 1077, 1078).

Приложение IV.
О действенности договорных обязательств
римских рабов
(к § 65, сн. 1 на с. 24)

Когда римский раб предпринимал такие действия, из которых для свободного гражданина могли бы возникнуть обязательства, то их действенность могла обсуждаться при совершенно разных обстоятельствах: во время пребывания в сословии рабов и после освобождения. Во время нахождения в сословии рабов civilis obligatio была невозможна сама по себе, так как раб вообще не мог предстать перед судом ни как истец, ни как ответчик; naturalis obligatio, правда, была допустима в этом состоянии. После освобождения, напротив, была возможна как civilis, так и naturalis obligatio. Чтобы можно было определить, что римляне действительно полагали по этому поводу, необходимо различать два основных вопроса: мог ли раб приобретать требования; мог ли он брать на себя обязательства и долги? Или, что означает то же самое: мог ли он быть кредитором и мог ли он быть должником?
I. Требования рабов
Они, как правило, были оттого невозможны, что раб своими юридическими действиями всегда приобретал и должен был приобретать права для господина, так что никакое приобретение не могло доставаться ему самому. Эта причина делала его в равной мере неспособным быть кредитором и в naturalis , и в civilis obligatio. Если же это основание отсутствовало, то раб должен был бы иметь возможность быть кредитором в виде исключения. Подобное исключение имело место, во-первых, у раба без господина, во-вторых, при договоре с самим господином, так как тот становился в этом случае должником и поэтому не мог быть одновременно и кредитором. В обоих случаях сам раб приобретал naturalis obligatio, которая оставалась naturalis и после освобождения и никоим образом не превращалась в civilis. Из этих исключений мы можем доказать только второе, а первое также должно считаться возможным безо всяких сомнений согласно всему контексту решающих в этом случае норм права. Хочу назвать теперь самые важные фрагменты, в которых признают то само правило, то упомянутые исключения.
Правило высказывается только в одном фрагменте, в котором оно применяется при оценке необычного судебного дела, а именно в L. 7, § 18 de pactis (2. 14). В завещании раб освобождался под условием и назначался наследником. В то время как условие еще не наступило, стало быть, он еще был рабом, он заключил с кредиторами умершего договор, обременяющий наследство; когда наступало условие и он благодаря этому становился наследником, мог ли он кредиторам по этому договору противопоставить exceptio pacti? Ульпиан отрицает это на основании «quoniam non solet ei proficere, si quid in servitute egit, post libertatem: quod in pacti exceptione admittendum est». Здесь прямо высказано наше правило и применено к приобретению простой эксцепции посредством naturalis obligatio, но затем следует удивительное объяснение, которое устанавливает для практического успеха как раз противоположное: после получения свободы раб все же может достичь своей цели в форме doli exceptio. Это подтверждается на примере сына, который еще при жизни отца заключил с его кредиторами договор об освобождении от исполнения обязательств и который также мог воспользоваться хотя и не pacti, но doli exceptio после того, как позже стал наследником отца: «Idem probat, et si filius vivo patre cum creditoribus paternis pactus sit: nam et huic doli exceptionem profuturam. Immo et in servo doli exceptio non est respuenda». Тем самым, несомненно, должно быть сказано, что раб обладает doli exceptio, даже если он заключил договор при жизни своего господина, тем более, стало быть, если это происходит после его смерти, но до исполнения условия освобождения и введения в наследство . В том, что юрист допускает doli exceptio, можно было бы увидеть противоречие нашему правилу или по меньшей мере исключение из него; я полагаю, и то, и другое неправильно, потому что единственным основанием pacti exceptio является pactum, заключенное в состоянии раба, которое здесь должно было быть недействительным, так как в противном случае (вопреки нашему правилу) раб приобретал бы требование. Если же doli exceptio основывалась на недобросовестном поступке, совершенном во время заключения договора и, таким образом, еще во время нахождения в состоянии раба, то тогда и doli exceptio была бы недопустима, потому что тогда раб не мог бы приобретать никаких прав, значит, и тех прав, которые вытекают из doli obligatio. Недобросовестность, на которой в данном случае должна основываться эксцепция, заключается в том, что кредитор, который договором предоставил скидку, тем не менее требует иском все. Но этот факт приходится на то время, когда бывший раб уже был свободным, т.е. способным к приобретению любых обязательств; недобросовестность как таковая, однако, как чистый факт безнравственного характера, не исключается из-за того, что прежний договор с юридической точки зрения был недействительным вследствие всецело позитивной неправоспособности раба.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.