Савиньи. Система современного римского права

Под волеизъявлениями или юридическими сделками следует понимать такие юридические факты, которые являются не просто свободными действиями, но такими действиями, в которых вместе с тем воля действующего лица нацелена непосредственно на возникновение или прекращение какого-либо правоотношения (§ 104).
Здесь следует принять во внимание три момента волеизъявления: саму волю, изъявление воли и соответствие воли этому изъявлению.
Сама воля требует более точного определения в двух аспектах:
1) ее существование может вызвать сомнение из-за контрфактов, влияние которых необходимо исследовать и установить. Этими фактами являются принуждение и ошибка;
2) объем воли может быть модифицирован ограничениями, которые она устанавливает сама себе. Этими возможными самоограничениями являются: условие, время, модус.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Кажется, что существование воли исключается вследствие принуждения и ошибки согласно следующим рассуждениям. Принуждение является противоположностью свободе. Если, стало быть, принуждение воздействовало на волю в качестве движущего мотива, то отсутствует свободная, т.е. действительная, воля, а есть лишь видимость воли. Далее, если ошибка воздействует на волю как движущий мотив, то у желающего нет истинного осознания (совпадающего с действительностью), следовательно, он неспособен на действительное волеизъявление, так же как несовершеннолетний или безрассудный.
Более подробное исследование обоих случаев поможет объяснить содержащееся в этих утверждениях ошибки. Однако уже сейчас необходимо указать на элемент истины, который кроется за этими ошибками. Ибо здесь обнаруживается важное влияние нравственных моментов, в основном родственных правовому состоянию. Само по себе принуждение не аннулирует существование и юридическое действие воли, но содержащаяся в нем безнравственность, вмешивающаяся в область права как помеха, делает необходимым позитивное противодействие. Точно так же ошибка сама по себе не ликвидирует осознание, а с ним и волю, но при этом может встречаться аналогичная безнравственность, мешающая правовой области, и тогда возникает такая же необходимость позитивного противодействия. Представим теперь оба этих случая отдельно.
Принуждением, или насилием (vis), называются два совершенно разных вида воздействия одного человека на другого:
1) победа благодаря физическому превосходству, так что подвергшийся насилию лишь страдает. О нем здесь, в случае волеизъявления, заключающегося в умственной деятельности, не может быть и речи. Ибо если, например, один насильно заставляет другого подписать документ, то в этом, как и при подделке подписи, заключается не согласие, а не более чем его обманчивая видимость. Правда, негативный вид такого принуждения может, пожалуй, встречаться при волеизъявлениях, а именно чтобы сделать их невозможными (например, если кому-либо путем содержания его взаперти мешают заключить договор или сделать завещание). Новые авторы называют этот вид насилия vis absoluta;
2) воздействие на волю действующего угрозой, т.е. страхом, который вызывают в нем умышленно с этой целью. Новые авторы называют это воздействие vis compulsiva . Здесь речь может идти только о нем одном как о воздействии на волю другого. Собственно говоря, поэтому было бы лучше говорить в данном исследовании только о страхе, а не о принуждении, как это действительно имеет место у римлян ; тем не менее здесь было употреблено выражение принуждение, потому что оно является более традиционным у новейших авторов и только по нему становится понятной видимость отсутствия всякой воли; именно эта видимость является тем, что должно быть прежде всего уничтожено благодаря данному исследованию.
Разумеется, напрашивается само собой считать принуждение и свободу взаимоисключающими состояниями, следовательно, отрицать свободу как таковую там, где есть принуждение. Однако при более пристальном рассмотрении мы вынуждены полностью отказаться от этого воззрения. В области права нам нет никакого дела до спекулятивных трудностей понятия свободы; нас касается только свобода в проявлении, т.е. способность сделать выбор из нескольких возможных решений. А то, что принуждаемое, т.е. находящееся под угрозой, лицо действительно способно на это, не может вызывать сомнений. Оно может даже выбрать одно из трех возможных решений: совершить действие, к которому его стремится побудить угрожающее лицо, отвести грозящее зло путем сопротивления или, наконец, стерпеть это зло. Итак, если он выбирает первый из этих трех путей, то свобода выбора, т.е. его желания, действительно имеет место, и мы вынуждены несомненно признать реальное, а не только кажущееся существование волеизъявления, например договора, со всеми связанными с этим правовыми последствиями.
Это мнение является также и мнением римского права, которое высказано в настолько понятных, решающих фрагментах , что даже якобы противные свидетельства не могут вызвать серьезные сомнения . Самым же замечательным является уверенный практический подход к этому случаю, о чем речь пойдет ниже и что можно будет понять, только учитывая указанное основное правило.
И хотя принуждение к волеизъявлению не уничтожает свободу действующего, следовательно, не препятствует естественной действенности изъявления, оно все же прямо противоречит назначению любого права, которое нацелено на уверенное и самостоятельное развитие личности (§ 52). Следовательно, в принуждении заключается безнравственность, вмешивающаяся в область права как помеха; оно схоже с нарушением права, хотя и не является его реальным, прямым нарушением . Задачей позитивного права является защита области права от этой безнравственности путем позитивного противодействия, и именно данная задача четко признана в римском праве . Весьма разнообразные средства такой защиты можно будет подробно объяснить только в отдельных частях системы – здесь же будет достаточно краткого обзора. Для этой цели служат, во-первых, специальный иск, кроме того, эксцепция против иска любого другого лица, наконец, если этих законных средств недостаточно, восстановление исходного правового состояния путем реституции .
Зато уже здесь следует полностью перечислить те условия, при которых насилие может иметь эти важные последствия.
1. Необходим страх перед большим злом, т.е. угрозой жизни, здоровью или свободе. Это последнее имеет два значения: фактическое лишение свободы посредством заключения в тюрьму или надевания кандалов , а также реальное рабство , если, например, угроза сводится к разрушению vindicatio in servitutem путем уничтожения документов или если угрожающий был в силе превратить свободного в раба . Во всех этих случаях безразлично, угрожает опасность лично действующему лицу или его детям . Именно этими случаями ограничивается указанное важное последствие угрозы, отчего следующие случаи не оказывают влияние: угроза доброму имени или даже имуществу. Для этого недостаточно, в частности, угрожать процессами, будь то гражданские иски или уголовные обвинения . Таким образом, можно сказать, что то зло, угроза которого должна порождать названные последствия, должно почти всегда включать в себя реальное правонарушение , зато, наоборот, для указанного последствия точно было бы недостаточно угрозы правонарушения, направленного только против имущества .
2. Далее, необходим обоснованный страх, т.е. вероятное зло, которому трудно противостоять, так что не следует обещать защиту при слабохарактерности или пустых фантазиях .
3. Наконец, и это самое важное, простого существования страха недостаточно, страх должен основываться на угрозе, т.е. он должен быть вызван умышленно каким-либо человеком с целью добиться нужного действия . Если это было так, то последствие, правда, не ограничивается только виновником – оно распространяется и на других, невиновных лиц, т.е. является in rem .
Если мы обобщим все здесь сказанное и доказанное в частном в краткий обзор, то получим подтверждение сформулированного выше принципа: принуждение не исключает свободу, так что наряду с ним волеизъявление все же существует и действует. Но его естественным последствиям препятствует позитивное противодействие, основание которого заключается в безнравственности, вследствие чего принуждение нарушает область права.
В этом сочетании еще четче проявляется истина основного правила, что принуждение не исключает свободу. Во-первых, из-за контрмер, считаемых необходимыми. Если несовершеннолетний или безумный произносят такие слова, которыми дееспособный, произнесший их, брал бы на себя обязательство, то никто не думает о том, чтобы дать ему искусственную защиту от этого, например в виде эксцепции против иска по договору противной стороны; с юридической точки зрения ничего не произошло – этого достаточно. Точно так же дело должно было обстоять и с тем, кого угрозами склонили к волеизъявлению, если бы принуждение действительно исключало свободу воли, а так как здесь дело обстоит не так, то следует, пожалуй, предположить, что свобода была налицо. Во-вторых, если бы свобода исключалась из-за страха, тогда должно было бы быть безразлично, возник этот страх только вследствие размышлений испытывающего страх или вследствие угроз со стороны, поскольку в обоих случаях душевное состояние испытывающего страх является одинаковым. А так как названная правовая защита предоставляется не просто вследствие страха, а исключительно вследствие страха, вызванного угрозой, то основанием этой правовой защиты следует считать не недостаточную свободу воли испытывающего страх, а противоправную безнравственность угрожающего.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Для полного устранения опровергаемого здесь мнения, согласно которому принуждение исключает существование свободной воли, необходимо в заключение упомянуть еще один его возможный вариант, который, кажется, представлялся некоторым его защитникам, хотя и не совсем ясно продуманным. Ибо угрозами душевное состояние можно довести до такой степени, что оно станет подобным безумию или крайнему опьянению, и в этом случае запуганный до такой степени на самом деле больше не будет знать, что он делает или говорит, т.е. реально будет находиться в бессознательном состоянии. В таком случае действительно отсутствует всякая воля (§ 112), и ни один судья не будет сомневаться в этом. При этом также совершенно безразлично, вызван этот вид бессознательности злой волей человека или природными явлениями, возможно, просто силой воображения крайне боязливого человека. Римское право определенно не задумывается над этим случаем – отчасти потому, что в нем все было бы ничтожно ipso jure, отчасти потому, что угроза как основание страха при этом безразлична, ибо угроза требовалась в римском праве просто как непременное условие для косвенных мер защиты. Этот случай практически маловажен в той же мере, в какой несомненна его трактовка. Он маловажен, потому что может встречаться лишь крайне редко. Ибо если страх достигает такой высшей степени, когда человек действительно доходит до бессознательности, то обычно исчезает даже возможность видимого действия – скорее случится обморок или по меньшей мере наступит полная неспособность к любому высказыванию, которое можно было бы ошибочно истолковать как волеизъявление.
Впрочем, этот вопрос, который был здесь поставлен для частного права и на который был дан ответ, встречается также и в уголовном праве, и судьба его там подобна судьбе вопроса в частном праве. Там действует тот же принцип. Тот, кого угрозами склоняют к совершению преступления, действует свободно и является вменяемым, за исключением редких случаев, в которых страх становится настоящей бессознательностью. Однако практический подход там совсем другой. Естественно, в уголовном праве не может быть и речи о косвенной недействительности (per exceptionem), зато там угроза иногда может быть основанием для смягчения или даже неприменения уголовного наказания. Здесь этот вопрос не может быть изложен более подробно.

§ 115. III. Волеизъявления. Принуждение и ошибка
(продолжение)

Осталось рассмотреть ошибку как возможное препятствие существованию настоящего, действительного волеизъявления.
Ошибка вообще представляет собой состояние сознания, при котором истинное представление о предмете заглушается и вытесняется ложным. Однако главным в этом состоянии является лишь недостаток истинного представления, который может выражаться и в виде неосознанности самого предмета, причем место истинного представления не занимает какое-либо определенное другое. В этом заключается внутреннее отличие ошибки от незнания (error и ignorantia), которые с юридической точки зрения, однако, полностью подобны друг другу. Если бы мы везде говорили о незнании, то это было бы более точным и исчерпывающим, так как данное выражение полнее всего указывает на суть названного несовершенного состояния сознания. Тем не менее наши авторы чаще говорят об ошибке, – несомненно, потому, что этот вид упомянутого состояния встречается чаще всего и поэтому является практически более важным; ведь такое словоупотребление не вызывает больше никаких сомнений, как только заранее договорились о том, что все, что будет говориться об ошибке, будет также справедливо и для простого незнания.
Итак, ошибка встречается в качестве важного момента в столь разнообразных юридических отношениях, что их невозможно исчерпывающе рассмотреть в одном месте системы права. И все же для полноты понимания важно связать эти разные отношения в общем обзоре. Я попытался сделать такое взаимосвязанное представление ошибки в его разнообразных связях с правоотношениями в отдельном сочинении (Приложение VIII).
Здесь же мы рассмотрим ошибку только в том отношении, в котором она выступает в роли Причины волеизъявления. В этом отношении почти всегда в основе будет лежать настоящая ошибка, так как следствием чистого незнания обычно бывает только бездействие. Спросим теперь: можно ли считать волю, возникшую вследствие ошибки, настоящей и действительной волей? Уже высказанный выше намек на отрицательный ответ на этот вопрос заключается в определенном подобии ошибки бессознательному состоянию. Ибо если несовершеннолетний или безумный неспособны на волеизъявление вследствие их общего недостатка осознания вообще (§ 106), то можно было бы сказать, что на это не должен быть способен и тот, у кого отсутствует истинное осознание фактов, определяющих волю. Встречаются даже некоторые, весьма универсально звучащие фрагменты римского права, с помощью которых можно было бы попытаться подтвердить это сравнение .
Только при более подробном рассмотрении такое уравнивание придется все же полностью отвергнуть. Когда мы говорим, что волю определило ошибочное представление, это следует понимать только в переносном смысле. Всегда само действующее лицо было тем, кто предоставлял ошибке эту определяющую силу. Его свобода выбора между противоположными решениями была неограниченной; какими бы преимуществами ошибка его ни убаюкивала, он мог их отвергнуть, и поэтому никоим образом не отменяется существование свободного волеизъявления вследствие влияния указанных ошибочных представлений. Правильное понимание вопроса основывается, следовательно, на четком отличии самого стремления от того, что предшествовало ему в душе желающего; стремление является отдельным фактом, и только он один важен для формирования правоотношений, поэтому наши попытки связать с этим фактом указанный подготовительный процесс так, будто он является составной частью его сути, являются всецело произвольными и необоснованными. Видимость противоположного мнения здесь также гораздо слабее, чем в случае принуждения; в этой универсальности она не нашла сторонников, а часто встречающиеся в этом учении недоразумения были связаны по большей части с отдельными моментами, чем с общим рассмотрением этого случая.
Итак, этот основной взгляд на ошибку приводит к следующим положениям римского права, которые действительны как для данного применения (к юридической силе волеизъявления), так и для всех других.
Сама по себе ошибка не имеет, как правило, никакого воздействия, а если она оказывает влияние, то везде это происходит только благодаря особому исключению .
В этих исключительных случаях ее воздействие также исключается, если ошибающемуся вменяют особую вину, т.е. если ошибки можно было легко избежать.
Подобная вина предполагается, как правило, в том случае, когда предметом ошибки являются не факты (facti error s. ignorantia), а нормы права (juris error s. ignorantia). Но при особых обстоятельствах, преимущественно согласно современному праву, даже такая юридическая ошибка может быть невинной, а оттого действенной .
Высказанное здесь правило действительно, в частности, при воле-изъявлениях ; наряду с этим встречаются два исключения, в которых оправданная ошибка порождает собственные иски, чтобы аннулировать затем волеизъявления: эдильские иски и кондикции, основанные на ошибочной causa, особенно самый важный из них – condictio indebiti .

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Все эти положения находят применение только в том случае, если рассматривается ошибка сама по себе, потому что ошибка, как и страх, может иметь иной характер, когда мысленно добавляется особый способ ее возникновения. Ибо если ошибка порождена недобросовестной волей другого, т.е. путем обмана, тогда этот случай обладает явным подобием со случаем принуждения. В обоих случаях встречается одинаковая безнравственность в воздействии на других, в обоих случаях эта безнравственность вмешивается непосредственно в область права, потому что суть права нацелена на самостоятельное развитие отдельных лиц в живом сообществе и взаимодействии. Необходимым же условием любого сообщества является правдивость и обусловленное ею доверие. Доверию обман мешает так же, как самостоятельности – принуждение. Поэтому оба вида воздействия на других – принуждение и обман – совпадают в следующих моментах. Обоим присущ безнравственный характер. Сами по себе оба не являются нарушением права, но они вмешиваются как помеха в необходимые условия совместной жизни людей, которую регулирует и защищает право. Следовательно, оба, признаваемые позитивным правом несправедливостью, заслуживают в равной мере того, чтобы их преследовали и боролись с ними.
На первый взгляд можно было бы усмотреть различие между обоими случаями в том, что принуждение безусловно предосудительно и порождает юридическое противодействие, в то время как ошибка, как правило, совершенно безразлична и лишь в связи с обманом оказывает парализующее влияние на волеизъявление. Однако видимость указанного отличия возникает лишь вследствие такого случайного обстоятельства, что обычно исходят из понятия принуждения, а не из понятия страха (§ 114). В каждом из этих случаев необходимо одинаково точно отличать то, что происходит в душе действующего лица, от того, что добавляется к этому вследствие безнравственного воздействия другого лица. В душе действующего лица в первом случае мы обнаруживаем страх, во втором – ошибку; и то и другое совершенно неважно для существования истинного волеизъявления и не влияет на его действенность. Но оба могут приобрести особый характер, если они возникают вследствие безнравственного воздействия извне. Тогда страх кажется принуждением, а ошибка – обманом. Таким образом, здесь во всем воспринимается самое полное сходство.
Подробное представление средств обжалования в случае обмана, как и в случае принуждения, может быть дано только в особой части системы права. В целом же это обжалование можно свести к тем же классам, что и при принуждении: обманутому в зависимости от обстоятельств и необходимости в данный момент помощь оказывают посредством иска, эксцепции или реституции . Решительное различие между принуждением и обманом заключается в том, что помощь, оказываемая принуждаемому лицу, действует и против невиновных лиц (in rem), а помощь обманутому – только против обманщика и его преемников (in personam) . Таким образом, в основе этого лежит мнение, что в принуждении заключается более серьезное, опасное нарушение права по сравнению с обманом.
Как это выше (§ 114) было сделано для принуждения, для обмана также необходимо уже здесь назвать те условия, при которых ошибающийся может требовать защиту от последствий волеизъявления.
Выражение « dolus» означает повсюду безнравственное нарушение того доверия, на котором основываются все отношения между людьми. Это всеобъемлющее понятие встречается по-разному. Во-первых, в различных градациях, так что оно может выражать то самое решительное осуждение , то лишь умеренное порицание . Далее, в разных применениях. Самыми определенными и имеющими самое большое влияние применениями понятия являются следующие: 1) умышленное невыполнение должником содержания своего обязательства; это представляет собой dolus в обязательствах, где оно выступает как противоположность culpa и casus; 2) умышленное порождение ошибки, которая побуждает ошибающегося к волеизъявлению; здесь речь идет только об этом применении.
В таком применении, стало быть, dolus означает искажение истины и, следовательно, идентичен выражениюfraus . Мысленно же к этому следует еще добавить злой умысел, т.е. такой, который нацелен на причинение ущерба противной стороне, независимо от того, стремятся ли одновременно с этим к собственной выгоде . Указанное дополнение римские юристы выражают словосочетанием «dolus malus» в противоположность допустимому dolus bonus в таких случаях, в которых было бы разрешено даже применение силы в качестве самозащиты, в которых, следовательно, в данный момент вообще отсутствует правоотношение .
Как правило, обман совершается путем позитивной деятельности. Но он возможен также в виде чистого претерпевания, т.е. путем сознательного, молчаливого попустительства чужой ошибке, которая не была порождена нами самими, однако это последнее только при условии такого договорного отношения, когда другая сторона вправе ожидать от нас откровенность, так что в этом случае молчание и говорение должны считаться неразрывным целым .
Понятия принуждения и обмана, различие и сходство которых здесь были исследованы только в отношении действительности волеизъявлений, встречаются и в других важных и распространенных применениях. Так, в весьма древнем сопоставлении vi, clam, precario в учении о владении . Преимущественно же в обязательствах из деликтов, которые по большей части основываются на указанных понятиях и которые можно правильно понять только благодаря их ясному пониманию. Правда, в этих других применениях речь гораздо чаще идет об абсолютном, чем о побудительном принуждении. Однако обе эти формы принуждения, или насилия, являются совершенно одинаковыми по своей безнравственной природе и опасности для права. А если в настоящем исследовании мы отказались от принятия во внимание абсолютного насилия (§ 114), то это произошло не из-за существенного отличия характера этого вида насилия, а только из-за того, что он вовсе не может встречаться в виде причины волеизъявлений (здесь вопрос касался только их). Правда, между обоими видами насилия есть различие в том, что само по себе абсолютное насилие обычно уже включает в себя прямое нарушение права, которое из-за насилия часто оказывает еще большее воздействие, в то время как побудительное принуждение только благодаря позитивному праву оформляется в правонарушение.

§ 116. III. Волеизъявления. Условие. Понятие

В волеизъявлении воля может приобрести своеобразный характер благодаря тому, что она ограничит саму себя и таким путем уменьшит тот объем, который иначе она могла бы иметь. Это происходит благодаря добавлению условия, времени и модуса (§ 114). Общие источники для таких добавлений к волеизъявлению встречаются в следующих титулах:
Dig. XXVIII, 7; XXXV, 1;
Cod. VI, 25, 45, 46; VIII, 55.
Авторы:
Balduinus, De conditionibus (Heineccii Jurispr., Rom. et Att., T. 1);
Donellus, VIII, 30–34 (отказы); XV, 8–12 (договоры).
Самыми важными применениями являются применения к договорам и завещаниям, каждое из которых имеет свои особенности . Здесь в этих особых применениях мы подчеркнем лишь то, что необходимо для полного понимания общей природы данных положений.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Условием (conditio) называется дополнение к волеизъявлению, которое произвольно связывает существование правоотношения с неопределенным событием в будущем. Отдельные моменты этого понятия станут более ясными благодаря рассмотрению таких случаев, в которых условие присутствует только мнимо, а не по сути, поскольку указанный момент будет отсутствовать .
Таким образом, подлинное условие отсутствует, если наступление события не является неопределенным, т.е. оно либо точно произойдет, либо точно нет (необходимое или невозможное условие). Трактовка этих случаев будет дана ниже при рассмотрении влияния условий .
Подлинное условие также отсутствует, если высказанное в качестве условия и без того уже являлось необходимым условием правоотношения, так что эта необходимость не была порождена произвольно. Подобные условия называются «conditiones tacitae» или «quae insunt, tacite insunt, extrinsecus veniunt» . Примеры этому: назначение наследника, при условии что наследник переживет завещателя; назначение наследником extraneus, при условии что он захочет быть наследником; легат, при условии что назначенный наследник вступит в права наследования; отказ плодов с поместья, если они появятся; отказ при таком же условии, с которым уже связано назначение наследника (потому что в случае его невыполнении утрачивает силу назначение наследника, с ним завещание, а значит, и завещательный отказ); обещание приданого, при условии что бракосочетание состоится. В целом подобные условия являются просто излишним повторением того, что и без того имеет силу, т.е. безобидными, но также бесполезными и безрезультатными . В большинстве случаев их применения невозможно даже сомнение. Это положение имеет значение только для отказов, в которых важен срок, до которого легатарий должен дожить, чтобы отказ смог перейти к наследникам (dies legati cedit). Этим сроком, как правило, является смерть завещателя, а в случае отказов при условии – выполнение условия . Но так как упомянутые здесь условия не являются подлинными условиями, отказ не становится условным, так что не смотря на них приобретение, не подлежащее отмене, наступает уже в день смерти завещателя . Таким образом, в этом выражается лишь признание высказанного общего правила, но оно важно, поскольку это отдельное применение можно было бы легко не заметить. По-другому дело обстоит только с теми волеизъявлениями, для которых добавление условия запрещено позитивной нормой права. Здесь даже те названные условия не следует считать безрезультатными, напротив, они уничтожают все то определение, к которому они добавляются в качестве дополнения, так что в этом отношении справедливо, следовательно, совершенно позитивное правило: «Expressa nocent, non expressa non nocent» . Примеры этому. Отец должен сделать выбор, назначить своего сына наследником или лишить его наследства, но лишение наследства не должно быть условным ; итак, если отец лишает сына наследства, при условии что единственный назначенный наследник вступит в права наследования, то он скажет, собственно говоря, нечто излишнее (так как при невступлении все завещание аннулируется), и все же подобное лишение наследства недействительно . Акцептиляция может действовать в случае условной стипуляции, естественно, только в том случае, если наступает условие, ибо иначе нет никакого обязательства ; сама же акцептиляция не может быть ограничена никаким условием . Если же к акцептиляции будет добавлено такое же условие, которое уже имелось в стипуляции, то это, собственно говоря, будет лишь излишним повторением и без того действительного; тем не менее сформулированная таким образом акцептиляция будет просто недействительной . Бесспорно, это последнее определение является весьма каверзным и явно жертвует сутью ради формы; в современном праве в договорах это невозможно использовать, так как у нас отсутствует акцептиляция в римской форме, да и при лишении наследства могли бы возникнуть сомнения по поводу ее применения, которые, однако, здесь еще невозможно объяснить.
Далее, условие не является подлинным, если событие уже согласно употребленному выражению относится не к будущему, а к прошлому или настоящему времени (in praeteritum vel praesens collata, relata, concepta conditio), например, если Тиций был консулом в прошлом году или если Тиций в настоящее время является консулом. Подобное положение всегда действительно, а именно в целом так же, словно оно является условием, поэтому, стало быть, действительность сделки полностью зависит от существования или несуществования факта, выраженного в качестве условия. Тем не менее это вовсе не условие, да и сделка является безусловной, так как вся неопределенность существует только в сознании инициатора сделки – в деле же все уже окончательно решено, что осознается как таковое благодаря употребленному выражению . Отличие этого случая от случая подлинного условия практически важно в двух отношениях. Во-первых, благодаря этому не подвергается опасности действительность тех сделок, в которых условия вообще запрещены . Во-вторых, когда подобное определение добавляется к назначению наследника или к завещательному отказу и вдруг оказывается недостаточным, то можно было бы склониться к тому, чтобы сравнить его с невозможным условием, а потому считать как бы ненаписанным; этого, однако, делать нельзя, и именно потому, что оно вообще не является условием (§ 121, сн. 5 на с. 302).

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.