Савиньи. Система современного римского права

Принцип, который надлежит здесь применить, звучит, стало быть, так. Ребенок неспособен совершать любые юридически действительные действия. Несовершеннолетний, который больше не является ребенком, может с согласия опекуна совершать все действия; без согласия – лишь те, которые приносят только выгоду без ущерба или опасности. Эта последняя часть принципа выражается так: «meliorem quidem suam condicionem licere eis facere, etiam sine tutoris auctoritate, deteriorem vero non aliter quam tutore auctore» .
I. Яснее и полнее всего указанный принцип проявляется в Обязательственно-правовых договорах.
Таким образом, каждый несовершеннолетний, который больше не является ребенком, может быть стипулятором, но не может быть промиссором .
Так, например, в односторонних договорах. Если же, напротив, он самостоятельно заключит двусторонний договор, в котором всегда смешаны выгода и убыток (как договор купли-продажи и аренда), то договор обязателен для противной стороны, а для несовершеннолетнего – нет, что означает, что от выбора опекуна зависит, признает он договор полностью или отвергнет его .
У этих правил есть естественное ограничение для несовершеннолетнего, еще находящегося в отцовской власти, который никоим образом не может заключить обязательственный договор . В отличие от более юных, у которых все основывалось на benigna interpretatio (§ 107, сн. 1 на с. 226), у proximuspubertatipaterfamilias возможность вступления в обязательственное отношение основывалась на искусственном институте auctoritas, который был введен только из-за острой необходимости в случае несовершеннолетнего, обладающего собственным имуществом (§ 107). У filiusfamilias, который не мог иметь имущество, такая потребность отсутствовала, и поэтому не было никакой необходимости наделять отца властью, подобной tutoris auctoritas, лишь для того, чтобы сын смог стать должником.
II. При Обязательствах из деликтов силу имеют другие правила. Деликты, в отличие от правовых сделок, являются скорее помехой обороту, нежели необходимостью. Поэтому к ним не применялись ни benigna interpretatio (§ 107, сн. 1 на с. 226), ни вообще auctoritas, которые должны были облегчать только разрешенные сделки. Но если бы остановились строго на этом, то это было бы большой несправедливостью в отношении пострадавшего, у которого не было бы никакой защиты от правонарушения несовершеннолетнего. Поэтому здесь действовало следующее правило. До тех пор пока несовершеннолетний не осознает противоправность своего действия, для него не возникает вообще никакого обязательства; если он способен понять это, то благодаря своему одностороннему действию для него возникает обязательство, так что такой вид обязательств возникает, с одной стороны, труднее, а с другой – легче, чем обязательства из договоров. То, что он способен осознать противоправность деяния, предполагается для него сразу же, как только он становится proximus pubertati; таким образом, это единственный случай, в котором данное понятие еще имеет практическое значение . Однако это предположение не должно исключать индивидуальную оценку. Она основывается не только на большем или меньшем развитии несовершеннолетнего, но и на большей или меньшей простоте характера запрещенного действия; так, например, двенадцатилетний мальчик будет легко понимать, что он делает, когда ворует деньги, но он едва ли сможет понять, если кто-либо другой использует его как инструмент в искусно спланированном мошенничестве . Зато было бы совершенно неправильно считать здесь решающим различие между деликтами, совершенными по неосторожности и со злым умыслом, вследствие чего приходилось бы считать несовершеннолетнего более способным на одно, нежели на другое . Во многих деликтах эти принципы реализованы с большой последовательностью . Но точно такие же принципы действительны и в тех обязательствах, которые возникли не вследствие деликта, а вследствие договора и т.д., в которых применение иска основано только на злом умысле . И эти же принципы применяются при наказании за общественные преступления, при которых особо подчеркивают, что вменение вины должно зависеть от того, просто ли и легко понять характер преступления .
III. При Прекращении обязательств применение принципа не вызывает трудностей и сомнений. Несовершеннолетний может заключить договор освобождения от долгов: если он должник – то самостоятельно, а как кредитор – только с опекуном . Он мог бы производить платеж, потому что благодаря этому он приобретает освобождение; тем не менее он не может делать это без опекуна, потому что это не может происходить без отчуждения денег. Точно так же обстоит дело с получением платежа, благодаря чему он хотя и приобретает деньги, но, с другой стороны, утрачивает требование .
IV. Ведение процесса (будь несовершеннолетний истцом либо ответчиком) всегда является опасным занятием вследствие неопределенного исхода, поэтому несовершеннолетний способен на это только с согласия опекуна .
V. Приобретать собственность несовершеннолетний может и самостоятельно, потому что благодаря этому он становится лишь богаче.
Отчуждать ее он может только с опекуном, поскольку тем самым он
уменьшает свое имущество . Так, несовершеннолетний мог освободить
раба только совместно с опекуном .
VI. Несовершеннолетний может совершить помолвку самостоятельно , что объясняется следующим образом. Если он находится в отцовской власти, то он и без того, независимо от незрелого возраста,
строго связан отцовским согласием. Если он независим, то не помогло
бы, разумеется, и согласие опекуна, так как оно касается только имущества, с чем помолвка не связана. Стало быть, по аналогии с обязательствами следовало бы ожидать, что помолвку в указанном возрасте
скорее следовало бы запретить вовсе. И то, что ее, а именно самому
несовершеннолетнему, разрешили, объясняется, пожалуй, вполне
безопасным характером действия, которое в любой момент могло
утратить силу вследствие одностороннего произвола. Единственной
опасностью могло быть то, что один и тот же несовершеннолетний мог
бы договориться о браке вторично, не отменив предыдущий договор,
но за таким действием следовало объявление бесчестным (§ 77, п. IV).
Во всех рассмотренных до сих пор случаях (за исключением деликтов) наш принцип применялся в чистом виде; в последующих ниже случаях своеобразные трудности вызвали некоторое расширение способностей, обычно имеющих силу.
VII. Приобретение наследства. Это всегда связано с принятием
на себя обязательств. Поэтому несовершеннолетний никогда не может совершать данное действие самостоятельно, зато может (с восьми
лет) вместе с опекуном, даже если он настолько молод и неразвит, что
не понимает его важность . Все это является чистым применением
нашего основного принципа.
Однако это было еще далеко от удовлетворения практической потребности. Приобретение наследства отличается от любого другого приобретения тем, что является исключительно личным делом. Поэтому раб никогда не мог приобрести для хозяина наследство, ему назначенное, в то время как путем манципации или стипуляции он все же мог для него приобретать. Такое приобретение также никогда не могли осуществить свободные посредники, даже если они были допущены ко многим другим приобретениям. Если, стало быть, назначенный наследник находился еще в детском возрасте, то ему не мог помочь ни опекун своими действиями, ни раб, и это самое важное из всех приобретений, стало быть, вообще не должно было иметь место у детей исключительно ради уважения строгой правовой формы. Такая же трудность возникала у тех Infantes, которые еще были в отцовской власти, – только у них получение наследства встречалось реже в древнем праве; оно стало важным и чаще встречающимся лишь с выходом Sc. Orphitianum и новых императорских законов . Как можно было помочь в этих случаях?
Павел предлагает выход из положения, основанный на следующем рассуждении. Наследство может быть вообще приобретено посредством произнесения слов (cernendo или nuda voluntate) или посредством действий (gerendo) . Разумеется, первый способ невозможен у qui fari non potest, зато, пожалуй, второй возможен, следовательно, опекун мог бы позволить ребенку совершить действия наследника и дать согласие на это . В данном случае, стало быть, он допускает auctoritas в Infantia, когда она обычно вообще не разрешается, – очевидно, только в силу необходимости, ибо ради этой цели он прячется за буквальным смыслом Infans, т.е. не обращает внимания на то, что во всех других отношениях возможность auctoritas для Infans отрицают не только из-за неспособности говорить, но и одновременно из-за связанного с этим полного отсутствия intellectus .
Позже эту трудность устранили радикальным, менее тонким способом – императорскими законами. В детские годы призываемого наследника для него совершенно без его участия hereditas должен был приобретать его опекун или (если он находился еще в отцовской власти) его отец . Благодаря этому отклонение от строгой древней нормы права было смещено в другую сторону. В то время как Павел хотел разрешить auctoritas в детские годы, теперь отказались от правила, что призываемый наследник может приобретать hereditas только лично; благодаря этому стал вовсе ненужным прежний выход из положения, а в Дигестах он сохранился только как архаизм.
VIII. Приобретение владения. По аналогии с рассмотренными до сих пор институтами права здесь следовало бы ожидать следующего. Несовершеннолетний мог бы приобретать владение самостоятельно, потому что в этом заключается чистая выгода; отказываться он мог бы только с опекуном, потому что хотя само по себе владение не является правом, но с ним все же связаны значительные правовые преимущества. Эта последняя часть высказанных положений признана как не вызывающая опасений даже в римском праве .
Но не так обстоит дело с первой частью высказанного правила. Здесь приобретение владения оказалось более трудным, чем приобретение строгих правоотношений древнего права. Правда, приобретение с согласия опекуна допускается без опасений и для владения . Напротив, самостоятельно действующий опекаемый как таковой лишь тогда должен быть способен на такое приобретение, когда он лично может понять характер этой сделки (rei intellectum); если такое понимание у него отсутствует, тогда он не приобретает, и ему не поможет benigna interpretatio (§ 107, сн. 1 на с. 226), введенная для приобретения подлинных прав . Причина этого заключается в том, что владение по своей сути является фактическим отношением, основное условие которого – animus possidendi – полностью отсутствовало бы в противном случае. Для auctoritas, которая, правда, также является лишь искусственным отношением, эта сомнительность не стала помехой, потому что в ней опекун с опекаемым подразумевались как слившиеся в одном индивидууме, так что в этом слиянии сознание и восприятие опекуна следует одновременно считать восприятием и сознанием опекаемого. И если в этом отношении приобретение владения по сравнению с подлинными правами затруднено для несовершеннолетнего, оно облегчается для него искусственно с другой стороны. В то время как обычно в детские годы auctoritas запрещена, то здесь, в отличие от правила и чисто ради потребности оборота (utilitatis causa), она разрешена отдельно . Причина такого своеобразного отличия объясняется следующим образом. Согласно древнему праву, вообще никто не мог приобретать права через свободных посредников, следовательно, и опекаемый посредством действий своего опекуна; в случае владения, в частности, которое возникает, правда, не как право, а как факт, к этому факту относится главным образом воля приобретателя владения, которая, однако, отсутствует, если этого хочет только опекун. Поэтому, согласно древнему праву, опекун не может приобрести своему опекаемому ни владение, ни собственность или обязательства. Однако в случае этих подлинных прав помогало рабство, так как любой раб опекаемого делал своего господина собственником или кредитором посредством манципации или стипуляции. Такая чисто юридическая помощь отсутствовала для владения, которое должно было возникать только благодаря факту желания наряду с телесным господством (corpore et animo), и хотя рабы могли путем манципации приобретать для опекаемого любую собственность по своему усмотрению, владение они могли приобретать не иначе как по приказу опекаемого – tutore auctore . А поскольку ребенку, как правило, нельзя было давать auctoritas, у ребенка никогда и никоим образом не могло бы возникнуть владение. Устранение этого весьма ощутимого недостатка было настоятельной потребностью, или utilitas, ради которой римляне для владения разрешили в виде исключения auctoritas с целью дополнения действий ребенка. Формальная трудность при этом не возникала, поскольку приобретение владения, как и pro herede gestio, не требовало устного высказывания, именно для которого было бы необходимо fari posse (сн. 3 и 4 на с. 227).
Позже был найден более простой и радикальный выход благодаря тому, что опекуну разрешили посредством собственного действия приобретать владение для опекаемого , так что в этом случае вовсе не принимали во внимание отсутствие animus possidendi владельца. Благодаря этому аномальное приобретение ребенка, auctore tutore, утратило всякое значение и представляет, собственно говоря, интерес лишь как история развития всего института права. Кроме того, в Юстиниановом праве оно должно было бы иметь еще большее значение, чем в прежнем, так как в нем традиция (всегда основывающаяся на приобретении владения) стала единственной формой отчуждения собственности.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

В начале этого параграфа было высказано правило, что несовершеннолетний неспособен самостоятельно совершать такие действия, вследствие которых, пожалуй, может возникнуть ущерб. Таким образом, подобные его действия (как задолженность, отчуждение, отказ от требования) недействительны. Однако эта недействительность должна быть ограничена одним общим исключением. Упомянутая недействительность нацелена лишь на предотвращение ущерба для несовершеннолетнего, а не на его обогащение. Таким образом, если в результате указанного действия он одновременно станет неизменно богаче, то это обогащение следует выдать или зачесть. Так происходит в сделках. Когда, например, несовершеннолетний принимает платеж от своего должника, то вследствие одного только этого должник не становится свободным (п. III). Но если деньги еще налицо, то это следует, правда, зачесть как погашение долга . Точно так же при деликтах. Когда несовершеннолетний совершает противоправное действие в таком возрасте, когда он еще неспособен на злой умысел, то тем не менее должно быть выплачено все то, что в результате указанного действия находится в его имуществе .

§ 109. II. Свободные действия. Препятствия.

А. Возрастные группы. Impuberes и Puberes

Согласно древнему праву, с половой зрелостью связано пользование благами полной дееспособности (§ 106). Эта способность выражается в трех важных отношениях. Во-первых, теперь совершеннолетний властвует сам над своим имуществом, с чем, следовательно, неизбежно связано окончание до сих пор существовавшей опеки. Во-вторых, эта его власть продолжается даже после его смерти, так как отныне он может сделать завещание. В-третьих, он обладает способностью к вступлению в брак. Эти три важных последствия бесспорно связаны в Юстиниановом праве с половой зрелостью, где уточняется, что четырнадцатилетие или двенадцатилетие должно повсеместно считаться половой зрелостью без учета индивидуального состояния и отличия. Ранее многие оспаривали это простое положение, а именно четырнадцать лет для мужского пола. Тогда спрашивается (и теперь это предстоит исследовать), что было предметом данного спора: все указанные последствия половой зрелости или только какое-либо одно из них; далее, распространялся ли этот спор на двенадцать лет для женского пола. Что касается последнего вопроса, то сразу здесь можно отметить, что ни одно древнее свидетельство не дает нам повода полагать, что когда-либо возникало сомнение по поводу двенадцати лет как границы совершеннолетия.
I. Рассмотрю теперь подробнее первое и самое важное из указанных трех последствий – собственную власть над имуществом, что равносильно окончанию опеки; его можно также назвать общей дееспособностью в противоположность двум другим, предметом каждого из которых является лишь одна юридическая сделка.
Юстиниан говорит нам касательно мужского пола, что древние, кроме возраста, проверяли также и половую зрелость отдельного человека; он запретил эту проверку, как противоречащую чистым помыслам его эпохи, отчего без различия между индивидуумами окончание четырнадцатого года жизни должно было считаться моментом полового созревания . Более подробные сведения о прежних воззрениях встречаются у Гая и Ульпиана. Сабинианцы требовали индивидуальную зрелость, которую, стало быть, следовало проверить, прокулианцы принимали 14 лет, а (Яволен) Приск считал, что необходимо объединить и то и другое, т.е. четырнадцатилетний возраст с индивидуально устанавливаемой половой зрелостью . Собственно говоря, это третье мнение следует считать лишь дополнением мнения сабинианцев, так как Приск высказывал лишь то, что также подразумевали и они, т.е. то, что физический осмотр следует проводить только по достижении четырнадцатилетнего возраста, что, стало быть, осмотр никогда не сокращал бы срок незрелости, а чаще увеличивал бы его. Но как обстояло дело до возникновения этого спорного вопроса? И как обстояло дело на практике наряду с ним?
В стародавние времена речь идет об ограничении отрочества, дедуцированного из древнего религиозного учения римлян: природа определила предел жизни человека 120 годами, рок сократил его до 90 лет, которые дают три одинаковых главных периода жизни – каждый по 30 лет; ровно первая половина первого периода жизни (т.е. 15 лет) представляет собой отрочество . Наряду с ним имеется другое чисто практическое воззрение, которое сводится к воинскому уставу царя Сервия: в нем отрочество длится до 17 лет, а затем наступает воинская обязанность . Мы можем оставить здесь без ответа вопрос о том, в какой мере это второе сообщение можно путем предположения неточных выражений и исторических ошибок свести к первому . Недавно было высказано предположение, что указанная военно-политическая граница отрочества (будь она в 15, 16 или 17 лет) одновременно была в то время моментом возникновения дееспособности в частном праве. Такое предположение не только возможно, но и естественно, а потому не невероятно, но у нас нет ни одного подтверждения этого, в особенности не следует упускать из виду, что вследствие этого в частное право стародавнего времени произвольно привносится совершенно новый принцип. Ведь половая зрелость и физическая способность к воинской службе не только различаются по понятиям, но и могут практически не совпадать друг с другом, так как с ранним наступлением половой зрелости может быть связано слабое телосложение. Но во всех наших сведениях частноправовую способность безусловно связывают с Половой зрелостью; сомнения и споры касаются только установления времени наступления половой зрелости, а вовсе не принятия во внимание какого-либо принципа, отличного от самой половой зрелости.
Итак, спросим теперь: как определялось время наступления половой зрелости до тех пор, пока это определение не стало предметом спора между обеими школами юристов? И наряду с этим оставим без ответа другой вопрос о том, возможно ли, что когда-либо (о чем не сохранилось никаких сведений) частноправовую способность устанавливали совсем по-другому, нежели по половой зрелости.
Для самого древнего установления половой зрелости необходимо упомянуть древнейший римский обычай, который, несомненно, был
неким образом связан с этим. Ибо каждый мальчик явно отличался от юноши и мужчины своей одеждой, поскольку носил платье с пурпурной каймой (praetexta), в то время как toga virilis не имела подобной цветной каймы. Надевание же этой мужской одежды происходило публично, как церемония, и, видимо, в этом заключалось публичное объявление о вступлении в юношеский возраст. Только возраст, при котором происходило это действие, вовсе не был одинаковым, во-первых, уже потому, что оно, как правило, назначалось для всех юношей на один и тот же день – на 17 марта, или на праздник Либералий , вследствие чего, таким образом, даже в том случае, если бы за основу брался определенный год жизни, между отдельными лицами все же могла бы возникать разница почти в один год. Подобной основой считался, видимо, возраст в четырнадцать лет, так что мужская тога регулярно надевалась во время следующего праздника, следовательно, на пятнадцатом году жизни . И все же это правило соблюдали отнюдь не строго; кажется, напротив, часто в отдельных случаях время выбирали весьма произвольно, учитывая главным образом духовное и физическое развитие индивидов, но так, чтобы соблюсти некоторые внешние приличия. Это подтверждается следующими достоверными случаями. Август надел тогу на шестнадцатом году , Калигула – намного позже, а именно (согласно разным вариантам прочтения) на 19-м, 20-м или 21-м году ,
Нерон, напротив, уже на четырнадцатом году , Марк Аврелий – на пятнадцатом, т.е. согласно правилу .
Итак, пока не возникал правовой спор по какому-либо отдельному случаю, во всем Риме любой человек считался несомненно impubes или pubes в зависимости от того, носил он тогу с пурпурной каймой или мужскую тогу. А выражения praetextatus (или investis) и impubes, а также vesticeps и pubes юристы и неюристы воспринимают как совершенно тождественные . Результатом этого было следующее. Сын, находящийся в отцовской власти, не был способен заключать обязательственные договоры до тех пор, пока он носил тогу с пурпурной каймой, а в мужской тоге он был способен на это . Но гораздо важнее было последствие для независимого. Пока он носил претексту, он находился под опекой, а когда надевал мужскую тогу, опека прекращалась . Следовательно, у отдельных опекаемых это могло случиться или раньше, или позже, и пока у опекуна с опекаемым имелось согласие по этому поводу, ни одно третье лицо не было заинтересовано в оспаривании этого. Напротив, для обеспечения правовой безопасности было весьма полезно, что по одежде любого молодого человека можно было увидеть, способен ли он самостоятельно совершать сделки; если же в отдельных случаях упоминается ошибка по этому пункту , то следует, пожалуй, предположить, что опекаемый путем обманного надевания мужской тоги ввел в заблуждение третье лицо. Если же между обоими не было согласия, требовалось судебное решение, и только к этому случаю следует отнести спор обеих школ. В данном случае прокулианцы хотели принимать решение по тому числу лет, которое и без того издавна считалось основой упомянутого обычая (сн. 2 на с. 244); сабинианцы хотели устанавливать половую зрелость путем индивидуального осмотра. Теперь легко объясняется возникновение этого второго мнения. С давних пор время наступления половой зрелости было различным, но со свободой выбора; в случае спора, когда такая свобода выбора не могла иметь силу, поскольку участвующие стороны не придерживались единого мнения, сабинианцы хотели сохранить индивидуальное отличие, которое было действительно и за рамками спорного случая, и заменить лишь эту свободу выбора времени физическим осмотром. Случай подобного спора встречался, видимо, крайне редко. Он предполагает опекаемого, который стремится к независимости, и опекуна, который не хочет отказываться от власти. Но такой случай был, несомненно, редким, так как занятие опекой, как это нам известно по весьма развитым отказам от общественных повинностей, почти всегда считалось нежелательным, поскольку хлопоты не оплачивались и сопровождались опасной ответственностью. Этой редкостью подобного спора объясняется, по-видимому, то, почему данный вопрос, который на первый взгляд кажется настолько практически важным для повседневной жизни, был все же поднят лишь во время существования двух школ и смог долгое время сохраняться в этих школах как теоретический спор, не будучи устраненным постоянной практикой или законодательно.
Последнее рассуждение оказывает влияние также и на то, что нам следует предположить о состоянии дел позже. Возможно, что то тут, то там данный вопрос когда-либо доводили до суда , но случалось это, несомненно, достаточно редко, а предположить, что осмотр опекаемого до сих пор лица когда-либо смог стать господствующим обычаем, у нас нет вообще никакого основания. Все достоверные свидетельства последующего времени говорят, скорее, в пользу твердого признания четырнадцати лет в качестве бесспорного возраста наступления половой зрелости . Зато немногочисленные свидетельства, которые можно было бы привести в пользу противоположной практики, характеризуются недостоверностью . Это можно предположить на том основании, что уже ранее в эпоху императоров четырнадцать лет стали применяться гораздо шире, чем во времена Республики. Ведь в более древние времена 14 лет действительно применялись только в редких спорных случаях, а в остальных случаях к смене тоги подходили довольно произвольно. Но при императорах бывшее дорожное платье (paenula) начали носить и в городах , и оно через некоторое время полностью вытеснило тогу. Результатом этой революции в одежде явилось, несомненно, то, что полностью исчезло торжественное надевание мужской тоги как национальный обычай, потому что подобный древний обычай не был перенесен на новое платье, которое было введено лишь постепенно . И тогда, даже исключая редкие спорные случаи, остался выбор между четырнадцатью годами и физическим осмотром, и именно этим объясняется то, почему в приведенных фрагментах (сн. 2 на с. 246) столь безусловно называют четырнадцать лет истинным сроком, что едва ли могло бы иметь место у авторов эпохи Республики. Итак, если весь этот взгляд на вопрос правилен, то уже и в эпоху Юстиниана на практике речь шла только о четырнадцати годах, а об осмотре больше никто не думал. Следовательно, закон Юстиниана, а также, несомненно, и кое-что иное, должны были не изменить практическое правовое состояние, а разрешить старый спорный вопрос, обнаруженный в книгах. Правда, это нетрадиционное мнение, напротив, обычно полагают, что мнение Приска всегда одерживало верх, а во времена Юстиниана действительно постоянно проводили осмотры . Это предположение легко объясняется нравственным возмущением, которое явно ощущается в двух фрагментах закона Юстиниана, поводом для которых, видимо, послужила некая ставшая известной скандальная практика. Однако нам ничто не мешает предположить в этом случае чисто теоретический скандал, а то, что даже он мог вывести Юстиниана из себя, полностью отвечает риторическому стилю его законов. Ведь у него даже встречается выражение, которое прямо указывает на такое положение вещей. Ибо в Институциях сказано: «Pubertatem… veteres… ex habitu corporis in masculis aestimari volebant». Так можно было говорить лишь в том случае, когда то, что осуждалось, имелось бы только в древних книгах, но это выражение было бы всецело неуместным, если бы практика современности совпадала с тем осуждаемым мнением. Но как вообще пришли к четырнадцатилетнему возрасту как к сроку половой зрелости? Это могло быть связано с древним учением греческих философов о важности числа семь, так что годы половой незрелости должны были бы составлять точно удвоенный срок детства . И все же я полагаю, что это мнение следует отвергнуть: во-первых, потому, что если бы хотели учитывать только значимость чисел, то древнеримское число 15 (сн. 3 на с. 242) имело бы больше прав на внимание к себе; во-вторых, потому, что наряду с этим встречаются двенадцать лет для женщин, которые вовсе не подходят к данной системе чисел; в-третьих, потому, что объяснить 14 и 12 можно по-другому, гораздо проще и естественнее. Ибо опытным путем было установлено, что под влиянием итальянского неба половая зрелость действительно наступает в большинстве случаев, стало быть, в среднем, в возрасте 14 и 12 лет соответственно.
До сих пор все исследование касалось только мужского пола, и теперь осталось ответить еще на один вопрос: как определялась половая зрелость у женского в связи с окончанием возрастной опеки? Древние свидетельства совпадают в том, что этим всегда считалось окончание двенадцатого года жизни, – без разногласий школ и без притязаний на осмотр . Причинами разного подхода к обоим полам были следующие. Во-первых, действительное принятие во внимание того, что женская деликатность будет оскорблена в случае применения противоположных методов, и как раз эту причину называет Юстиниан. К этому добавлялось, кроме того, то обстоятельство, что у юных девиц не было повода для индивидуальных различий, подобных различиям у мальчиков вследствие надевания мужской тоги, потому что они постоянно носили претексту до замужества , так что у них не происходило ничего, что явно указывало бы на определенный возраст. Наконец, к этому добавлялось еще и то, что здесь прекращение опеки было менее важным и заметным, так как место возрастной опеки занимала опека над женщинами, которая обычно продолжалась в лице того же опекуна. Сами же двенадцать лет основывались, несомненно, на древнейшем обычае, и у нас нет никаких оснований полагать, что они были введены или хотя бы подтверждены законами .

§ 110. II. Свободные действия. Препятствия.

А. Возрастные группы. Impuberes и Puberes
(продолжение)

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.