Савиньи. Система современного римского права

Всякая удача в нашей науке покоится на взаимодействии различных видов умственной деятельности. С целью обозначения одного из них и вытекающего из него научного направления с его своеобразием я, как и другие, ранее простодушно употреблял выражение «историческая школа». Тогда это направление науки подчеркивалось особенно, но не для того, чтобы отрицать или умалять значение других видов деятельности и направлений, а потому, что этот вид деятельности долгое время упускался из виду Другими, следовательно, временно требовал более ревностного представления, чем другие, чтобы он снова смог вступить в свои естественные права. С этим названием был связан долгий и оживленный спор, и даже в новое время по этому поводу говорились резкие слова. Защита от подобных нападок была бы бесполезной, до некоторой степени даже невозможной. Ведь если причина плохого настроения кроется в личных чувствах, а не в научных противоречиях, если противники исторической школы все, что именно им кажется неудобным или неудачным в литературном отношении, обычно обобщают и осуждают под этим названием, то кто захочет возразить им на это? Однако мы должны исключить отсюда один упрек вследствие его общего характера. Противники часто утверждали, что представители исторической школы собирались подчинить власти прошлого современность, не признавая ее самостоятельности, что в особенности они собирались неуместно расширить господство римского права, противореча отчасти немецкому праву, отчасти новому правотворчеству, которое благодаря науке и практике пришло на смену чисто римскому праву. Этому упреку присущ общий научный характер, и его нельзя обойти молчанием.
Историческую точку зрения в правоведении часто вовсе не понимают и искажают, если ее воспринимают так, будто в ней право, возникшее в прошлом, выдается за высшее достижение, за которым должно сохраниться неизменное господство в настоящем и будущем. Напротив, суть таковой заключается в равном признании ценности и независимости каждой эпохи, а наибольшее значение в ней придается лишь тому, чтобы была осознана живая связь, соединяющая современность с прошлым, без осознания которой в праве современности мы будем воспринимать только внешние его проявления, не понимая их внутреннюю суть. В особом применении к римскому праву исторический взгляд не преследует цели предоставления таковому неуместного господства над нами, как это утверждают многие; напротив, согласно ему во всей массе нашего права надо сначала найти и установить только то, что имеет действительно римское происхождение, чтобы мы не руководствовались им бессознательно; кроме того, в кругу этих римских элементов нашего правосознания она стремится выделить то, что действительно отмерло и что лишь благодаря нашему недоразумению продолжает существовать и далее, мешая нам, с целью освобождения пространства для развития и благотворного воздействия на нас еще живых римских элементов. Данное сочинение, в частности, не преследует цели предоставления римскому праву чрезмерного господства, напротив, оно оспаривает применимость такового во многих правовых учениях, в которых таковое до сих пор допускалось в целом, и даже теми, кто постоянно объявлял себя противником исторической школы. В этом нельзя усмотреть изменения взглядов автора, так как он публично высказывал большую часть этих взглядов еще тридцать – сорок лет назад; следовательно, в этом заключается скорее доказательство того, что названные упреки, которыми осыпали историческую школу в целом и меня в частности, не имеют под собой почвы. Возможно, что восприятие этого поможет беспристрастному наблюдателю постепенно освободиться от всего этого спора и связанных с ним имен, тем более что можно считать исчезнувшими те основания, которые послужили поводом для первого употребления названия исторической школы, а вместе с ними и господствовавшие недостатки, борьба с которыми была необходима в то время. Правда, продолжение подобного спора могло бы способствовать более четкому выявлению некоторых противоречий, однако эта выгода значительно проигрывает перед невозможностью объективного суждения о чужих достижениях, а также перед тем, что в споре сторон напрасно растрачиваются силы, которые можно было бы применить благотворно в общих целях науки. Я далек от того, чтобы вообще отрицать большую пользу научного спора, являющегося даже условием существования науки; ведь даже в виде и направлении духовных сил отдельных людей постоянно воспринимается большое различие. Но именно из взаимодействия настолько противоположных элементов должно следовать истинное существование науки, а представители разных сил никогда не должны прекращать считать себя строителями одного и того же великого здания. Если же, напротив, мы допустим их разделение на враждующие лагеря, если путем усердного употребления имен мы попытаемся сделать противоречие личностным, то вскоре наше восприятие в корне окажется неправильным, а последствия этого могут быть только губительными; индивидуальная жизнь и творчество отдельных людей исчезнут у нас на глазах, если мы будем одобрять или отвергать их как приверженцев одной из сторон, и так мы утратим ту естественную выгоду для нашего собственного образования, которую могли бы получить благодаря спокойному воздействию их работы на нас.
Итак, если таким образом нам удалось решительно опровергнуть стремление придать римскому праву безмерное господство над нами посредством данного сочинения, то, с другой стороны, все же необходимо не менее определенно признать, что глубокое знание такового имеет самое большое значение и для нашего современного права, и это знание следует назвать даже необходимым. Даже если бы это убеждение здесь не было высказано дословно, то оно следовало бы уже из самой попытки написания такого всеобъемлющего сочинения, как данное, т.е. из самого деяния. Вопрос лишь вот в чем – необходимо понять причину такого большого значения знания названного права.
Многие имеют об этом следующее представление. В странах, в которых законом считается еще римское право, ни один добросовестный юрист не может прекращать кропотливое изучение такового; там же, где введены новые уложения, подобная необходимость отпадает, а правовое состояние там следует назвать благополучным, потому что юрист может уделять свое время и силы живым предметам. Если бы это мнение было правильным, то даже в первых странах римское право имело бы по меньшей мере весьма сомнительную ценность, так как законодателям таковых не составило бы труда достигнуть упомянутого благополучного положения путем усвоения одного из существующих чужих уложений, если бы они, например, не хотели создавать свое собственное. Другие воспринимали утверждение особой значимости римского права так, будто материальный результат такового (как его можно представить в отдельных практических правилах, сопоставляя с аналогичными нормами, встречающимися в правовых образованиях Средневековья или Нового времени) следовало бы объявить более предпочтительным. То, что данное сочинение не преследует цели восхваления в таком духе, подтвердит ниже само изложение. На самом деле вопрос (за исключением единичных случаев) сложнее, его нельзя решить путем подобного выбора между противоположными практическими правилами, а сочинение, которое придерживалось бы в частном такой сравнительной позиции, напоминало бы настроение ребенка, который при чтении ему военных историй постоянно спрашивает, кто был хорошим, а кто плохим.
Духовная деятельность отдельных людей в отношении права может выражаться в двух разных направлениях: через восприятие и развитие правосознания в целом, т.е. через знание, обучение, изложение, или через применение к событиям реальной жизни. Этот двоякий элемент права, теоретический и практический, относится, следовательно, к общей сущности самого права. Но развитие в течение последних столетий стало причиной того, что эти два направления одновременно отошли к разным сословиям и профессиям, что, следовательно, сведущие в вопросах права (за редким исключением) из-за своей исключительной или основной специальности занимались либо только теорией, либо только практикой. А так как таковое случилось не в силу человеческого произвола, то в целом за это некого ни благодарить, ни ругать. Важно, однако, со всей серьезностью отметить то, что в этой противоположности естественно и полезно и, напротив, как она может превратиться в губительную однобокость. Всякое спасение в этом случае основано на том, чтобы при такой обособленной деятельности Каждый постоянно помнил об изначальном единстве, чтобы, следовательно, каждый теоретик сохранял и развивал в себе определенный практический дух, а каждый практик – теоретический дух. Где подобное не происходит, где разделение теории и практики становится абсолютным, там неизбежно возникает опасность того, что теория станет пустой игрой, а практика – простым ремеслом.
Когда я говорю, что каждый теоретик должен постоянно помнить о практическом элементе, то подразумеваю под этим смысл и дух, а не само занятие, хотя, разумеется, занятие практикой (правильно используемое) есть самый надежный путь развития практического духа. Несомненно, что многие, кто любит правоведение и серьезно предан ему, убедились на собственном опыте в том, что какой-либо один случай из судебной практики превратил для них правовой институт в настолько живое представление, которого им никогда не удавалось добиться благодаря изучению книг и собственным размышлениям. То, чему мы учимся благодаря случайности в частном, можно также считать осознанной целью нашего стремления, проходящего красной нитью через всю нашу науку. Тогда совершенным теоретиком был бы тот, чья теория оживлялась бы полным представлением юридического оборота, и при этом он должен был бы помнить обо всех нравственнорелигиозных, политических и экономических отношениях реальной жизни. Едва ли стоит упоминать о том, что нельзя выдвигать такое требование с целью осуждения того, кто выполняет его не полностью, ибо Каждый, кто попытается подойти с подобной меркой к другим, должен признаться самому себе, насколько он сам бессилен в этом. И все же будет хорошо, если мы будем помнить о подобной цели объединенных усилий разных сил – в первую очередь для того, чтобы не отклоняться от верного направления, а также чтобы защитить себя от всех проявлений зазнайства, от которого никто полностью не защищен. Если же мы рассмотрим реальное состояние нашей правовой теории ныне, сравним его с тем состоянием, каким оно было пятьдесят или даже сто лет тому назад, то обнаружим, что преимущества и недостатки сильно перемешались друг с другом. Правда, никто не будет отрицать того, что ныне многое стало возможным и действительно многого достигли, о чем раньше и подумать не могли, и что масса наработанных знаний намного больше массы знаний прежних эпох. Если же мы перейдем к практическому духу, которого требовали выше, благодаря которому у отдельных представителей теории должны оживляться их знания, то тогда сравнение будет менее благоприятным для современности. Этот недостаток современности связан со своеобразным направлением, которое наблюдается ныне в теоретических устремлениях. Несомненно, нет Ничего более похвального, чем стремление обогатить науку новыми открытиями; тем не менее даже это стремление стало в наше время однобоким и вредным. Стали придавать преувеличенное значение порождению новых взглядов по сравнению с надежным, добросовестным развитием и удовлетворительным изложением уже Исследованного, несмотря на то что даже при таком развитии и изложении (когда это делается серьезно) уже Существующее постоянно будет приобретать новую форму, благодаря чему наука будет действительно развиваться (хотя и менее заметно). А так как Большинство не обладает творческой силой, выражающейся в Великом, то названная однобокая оценка Нового привела Многих к тому, что они занялись главным образом отдельными бессвязными мыслями и мнениями, а вследствие этого не смогли связно овладеть богатством Целого нашей науки. Именно в этом наши предшественники, среди которых имелось довольно большое число индивидов, которым удалось достойно представить нашу науку в целом, были умнее нас. Тот же, кто захочет взглянуть на это дело с общей точки зрения, сможет легко убедиться в том, что эти явления не присущи только правоведению, а связаны, скорее, с ходом развития нашей литературы в целом.
С другой стороны, выше выдвигалось требование, чтобы практик одновременно обладал теоретическим духом. И это не следует понимать так, что он должен одновременно писать научные труды или постоянно заниматься чтением множества книг; обычно и то, и другое будет невозможно из-за объема его практических работ. Но в своем практическом деле он должен сохранять живое понимание науки, он никогда не должен забывать о том, что правильно понятая наука о праве есть не что иное, как обобщение того, что он обязан осознать и применить в частном. Чаще всего случается так, что при признании достоинств практикующего юриста исключительное значение придается простому его умению, находчивости и искусству, хотя эти сами по себе весьма нужные качества могут совмещаться с самым бессовестным верхоглядством. То, что нашей юридической практике не везде присущ верный дух, явно следует из результата, который обнаруживается во многом. Если бы в ней действовал этот дух, тогда бы и она давала толчок уверенному развитию здоровой науки о праве, тогда бы она поддерживала теоретические устремления и возвращала их на истинный путь, когда те отклоняются, тогда бы она прежде всего подготавливала почву для законодательства таким образом, чтобы закон и применение права развивались в естественном внутреннем единении. А не сталкиваемся ли мы обычно именно с обратным всему этому?
Итак, если главное Зло нашего состояния права заключается в постоянно растущем разделении между теорией и практикой, то и выход из этого затруднительного положения можно усматривать только в восстановлении их естественного единства. Как раз в этом нам может помочь римское право, если мы пожелаем им верно воспользоваться. Названное естественное единство предстает у римских юристов еще целым, живым и действенным; в этом нет их заслуги, равно как и в современном обратном состоянии нет вины отдельных людей, – это вызвано общим ходом развития. Если мы серьезно и беспристрастно вдумаемся в их метод, настолько отличающийся от нашего, то и мы сможем овладеть таковым и направить себя по правильному пути.
А так как существуют весьма разные способы, которыми можно пытаться прийти к пониманию римского права, то необходимо ясно сказать о том, какого рода знания необходимы для достижения названной цели. То, что здесь подразумевается обстоятельный научный способ, так это поймет, пожалуй, каждый; но некоторых отпугнет, быть может, недоразумение, что от каждого, кто захочет овладеть подобным знанием римского права, потребуется полное исследование древностей и критическое изучение источников. Хотя и эта часть наших исследований важна, но мы не будем отрицать здесь полезный принцип разделения труда, следовательно, большинство сможет ограничиться в этом случае результатами специальных исследований, выполненных отдельными лицами. С другой же стороны, было бы совершенной ошибкой полагать, будто со знанием самых общих принципов римского права можно добиться хотя бы минимума в достижении названной цели – с таким знанием, например, какое дается в кратком курсе Институций, или таким, какое обычно сообщается во французских школах права. Подобного знания достаточно для того, чтобы передать нашим потомкам воспоминание о римском праве; тому же, кто ограничится таким знанием, оно едва ли оправдает те силы, которые он затратит на него. Если знание римского права должно привести нас к названной здесь цели, то для этого существует только один путь: мы должны самостоятельно вчитаться и вдуматься в сочинения древних юристов. И тогда нас не будет больше пугать чудовищная масса новейшей литературы. Целесообразные указания могли бы помочь нам обратить внимание на то Немногое, что действительно способствовало бы нашему независимому изучению; прочую массу мы оставим юристам-теоретикам, которые, разумеется, не могут отказаться и от этого изнурительного занятия.
Назначением данного сочинения является прежде всего способствование в достижении названной здесь цели, в серьезном занятии римским правом, следовательно, в уменьшении главным образом тех трудностей, которые обычно удерживают практикующего юриста от самостоятельного изучения источников. Из-за этих трудностей взгляды, представленные в самых популярных новейших справочниках, приобретают самое неприличное господство над практикой; следовательно, если намерения автора будут реализованы в этом сочинении, то благодаря этому будет оказано содействие в эмансипации практики от фальшивой теории.
Разумеется, эти мысли находят свое прямое применение в тех странах, в которых римское право еще и ныне является основой правовой практики, однако они применимы также и там, где место римского права заняли новые уложения. Ибо недостатки состояния права и там, и здесь в основном одни и те же, а необходимость и способ устранения этих недостатков отличаются друг от друга меньше, чем можно было бы предположить. Таким образом, благодаря представленному здесь способу использования римского права даже в тех странах, которые обеспечены отечественными уложениями, теория будет частично оживлена, частично избавлена от абсолютно субъективных и произвольных заблуждений, но прежде всего она снова сблизится с практикой, что является самым важным. Подобное изменение будет происходить в них, разумеется, труднее, нежели в странах с общим правом, но оно не невозможно. Особенно хорошо это видно на примере новейших французских юристов, которые часто весьма доступно объясняют и дополняют свое уложение исходя из римского права. При этом они действуют в истинном духе этого уложения, а если и ошибаются, то происходит это не по причине неподобающего использования римского права, а в силу недостаточного знания такового. В этом мы, бесспорно, превосходим их, но способу применения такового наряду с отечественными законами нам полезно было бы у них поучиться. Разумеется, такое применение в нашем Прусском отечестве будет труднее, чем у них, так как в нашем Своде законов действительно существующая связь с прежним правом часто незаметна отчасти из-за своеобразного изложения, отчасти из-за чрезмерной обстоятельности. Следовательно, оно сложнее, но не невозможно из-за этого; а когда оно будет восстановлено, то вместе с этим будет устранен существенный недостаток, порожденный введением Свода законов. Этот недостаток заключается в полном отрыве от научной обработки общего права, вследствие чего наша практика до сих пор была оторвана от одного из самых важных образовательных средств – от живого соприкосновения с юридической мыслью прошлых времен и других стран. Нельзя отрицать того, что в то время, когда составлялся Общий свод законов Пруссии, большая часть немецкой юридической литературы была бездуховной и беспомощной, следовательно, утратила способность благотворно влиять на практику; ведь именно восприятие этого неудовлетворительного состояния права привело тогда к попытке выхода из затруднительного положения посредством отечественного уложения и полного изменения основ практического права. И если теперь нам удалось бы частично восстановить разорванную связь с общеправовой литературой, то из этого ныне, при совершенно изменившемся положении дел в науке о праве, могло бы возникнуть только благотворное влияние на практику, а недостатки, настолько явно проявившиеся в прежние времена, больше не повторились бы.
Некоторые усматривают в требовании продолжения применения римского права в качестве средства формирования нашего права оскорбительное пренебрежение нашим временем и нашей нацией. Они воспринимают дело так, будто таким путем (в самом лучшем случае) мы могли бы создать лишь несовершенную копию или повторить созданное римлянами право, но более достойным было бы создание чего-то Нового и Своеобразного благодаря независимому стремлению. В основе этого самого по себе похвального чувства собственного достоинства лежит следующее недоразумение. При таком большом и разнообразном правовом материале, который нам передали столетия, перед нами стоит задача более трудная, чем та, что стояла перед римлянами, следовательно, наша цель выше, и если нам удастся достичь этой цели, то тогда мы не просто повторим в копиях совершенство римских юристов, а создадим более Великое, нежели они. Когда мы научимся обращаться с данным нам правовым материалом так же свободно и властно, как римляне, что восхищает нас в них, вот тогда мы сможем больше не ставить их себе в пример и предадим истории с благодарными воспоминаниями. До тех же пор (ни по причине ложной гордости, ни по причине лености) нам не следует отказываться от применения образовательного средства, которое мы едва ли смогли бы заменить собственными усилиями. Таким образом, в этом случае утверждается связь нашего времени с прошлым, аналогичную которой мы видим и в других областях умственной деятельности. Но эти слова не следует понимать так, будто занятие римским правом следовало бы возвысить в ущерб усердным стараниям германистов, которые как раз в наше время нас отрадно обнадеживают. Нет ничего более естественного и ничто не случается чаще, чем извещение о собственном рвении в области собственных исследований через умаление достоинств исследований в схожей, но не своей области; и все же это заблуждение, и оно неизбежно нанесет ущерб только тому, кто ему предается, но не противнику, которому через такое умаление должен быть нанесен ущерб.
Из представленного выше плана данного сочинения следует, что оно будет носить преимущественно критический характер. Некоторые будут недовольны этим, ибо они требуют во всем только позитивную истину, годящуюся для прямого применения, не задумываясь над способом ее получения и над возможными противоречиями таковой. Наша духовная жизнь была бы легкой и беспечной, если бы мы могли позволить влиять на нас только четкой и простой истине и могли бы так идти, без всяких помех, к познанию Нового. Но со всех сторон нас окружает и сдерживает хлам ложных или полуистинных понятий и мнений, через который нам предстоит проложить путь. Стоит ли нам роптать на судьбу за то, что она взвалила на нас такие ненужные хлопоты? Мы вынуждены смириться с этим как с необходимым условием нашего духовного существования, но оно даст нам богатый урожай как награду за труд, порожденный этой необходимостью. В нем воспитывается наша духовная сила, а каждая отдельная истина, полученная благодаря этой борьбе с заблуждением, станет нашей собственностью в высшем смысле и будет для нас более плодотворной, чем если бы мы получили ее, страстно желая и безо всяких усилий, от Других.
Итак, названный критический характер сочинения проявится главным образом в следующих отдельных применениях. Прежде всего и весьма исключительно в нередких чисто негативных результатах предпринятого исследования, будь то в доказательстве, что определенный римский институт права отмер, следовательно, чужд нашему правовому состоянию, или в объяснении необоснованных понятий и мнений, включенных юристами нового времени по недоразумению в нашу правовую систему. Именно подобные исследования являются тем, чем Многие менее всего хотели бы утруждать себя. Тот же, кто расчищает путь от камней или предупреждает об окольных путях, устанавливая указатели, все же существенно улучшает положение своих последователей, даже если подобная выгода превратится в привычку и вскоре вообще забудут о том, что когда-либо было такое время, когда в этом существовали трудности.
Названный критический характер сочинения проявится не только в чисто негативных результатах, но и там, где для утверждаемой позитивной истины просто абсолютного противопоставления Истинного и Ложного будет недостаточно. Так, во многих случаях дело будет сводиться преимущественно к более точному выражению степени нашей убежденности. Ибо когда мы оспариваем чужие мнения, то это может происходить по-разному. Нередко наше убеждение сопровождается чувством полной уверенности, когда мы понимаем, что мнение противника основано на логических ошибках, на фактическом незнании материала или на абсолютно недопустимом методе, – тогда мы считаем это мнение недопустимым с научной точки зрения, и в нашем возражении обязательно присутствует решительное осуждение противника. Не так дело обстоит в других случаях, когда мы после тщательного взвешивания всех оснований хотя и отдаем предпочтение одному из мнений, но не претендуем на такое решительное осуждение нашего противника. В этом вероятии, с которым мы вынуждены будем смириться, можно выделить степени, а точное название и добросовестное признание этих степеней относится как к нравственной, так и к научной ценности нашей работы . В других случаях противоборствующих мнений важно точно установить истинные границы Спорного, а также значение этого разногласия для науки и влияние такового на нее. Оживленность спора, а также часто преувеличенное чувство самоутверждения, вызванное таковым, легко приводят нас к переоценке такового, в результате чего мы затем вводим в заблуждение и Других. Наконец, в оспариваемых нами чужих мнениях большого внимания заслуживает одно обстоятельство, которое можно назвать относительной истиной. Ибо во мнении, которое мы вынуждены отвергнуть как решительное заблуждение, мы все же нередко будем замечать элемент истины, который стал заблуждением только из-за неправильного его рассмотрения или одностороннего преувеличения; главным образом это касается тех многих случаев, в которых заблуждение заключается лишь в том, что Конкретное воспринимается как чересчур общее, а действительно Общее чересчур конкретно. Выделение и признание подобного истинного элемента во мнении, которое мы оспариваем как ложное, может иметь для науки очень большое значение; преимущественно это годится для достижения взаимопонимания между беспристрастными и искренними противниками и для самого правильного, самого удовлетворительного решения спора, когда противоречия растворяются в высшем Единстве.
Систематическая форма будет той формой, в которой мы будем преследовать изложенные здесь цели, а так как суть таковой воспринимается всеми неодинаково, то необходимо сразу же здесь дать общее объяснение этому. Я усматриваю суть систематического метода в познании и изложении внутренней связи или сродства, благодаря которой отдельные правовые понятия и правовые нормы объединяются в одно великое Единство. Во-первых, такое сродство часто незаметно, а установление его обогатит наше понимание. Кроме того, оно бывает весьма разнообразным, и чем больше нам удастся установить и проследить сродство института права в разных направлениях, тем полнее будет наше понимание. Наконец, нередко имеет место обманчивая видимость сродства, которой на самом деле не существует, и тогда наша задача будет заключаться в уничтожении этой видимости. Естественно, внешнее построение систематического сочинения определяется его внутренней взаимосвязью, которая должна отображаться в этом построении, и нередко только она является тем, о чем обычно думают, когда речь заходит о систематическом подходе. При этом, однако, необходимо предостеречь от некоторых недоразумений. В разнообразной живой действительности все правоотношения образуют Одно органическое Целое, мы же вынуждены расчленять его на элементы, чтобы они последовательно дошли до нашего сознания и были переданы Другим. Порядок, который мы устанавливаем для них, может определяться, следовательно, только тем сродством, которое мы признаем именно решающим, а любое другое сродство, существующее в действительности, может стать явным только благодаря отдельному представлению рядом с решающим сродством. Здесь необходимо попросить об определенной терпимости, даже о некоторой свободе субъективного изложения материала автором; ведь автор благодаря этой свободе сможет, возможно, выделить определенный подход особо и затем сделать его самым плодотворным.
Многие требуют от систематического изложения, чтобы в нем не встречалось Ничего, что не было бы полностью обосновано в предшествующем изложении, чтобы, следовательно, никоим образом не было обращений к содержанию последующих частей изложения. У них данное сочинение вызовет огромное возмущение, потому что указанное требование для такого сочинения, как это, я не могу признать даже законом, который следовало бы соблюдать хотя бы приблизительно. В основе названного требования лежит предпосылка, что читатель не знаком с материалом, который только теперь станет ему известен, а оттого и оно верно, если выдвигается при построении первого занятия. Однако ведь едва ли кто додумается до того, чтобы начать изучение правовой науки с такого обстоятельного сочинения, как данное. Напротив, им воспользуются те, кто уже знаком с материалом из лекций и из других книг, чтобы проверить, очистить, глубже обосновать и расширить уже полученные знания. Им же в каждом пункте изложения может потребоваться воскрешение в памяти всего того, что они уже знают, даже если оно в этом сочинении будет изложено позже. Если мы попытаемся избежать такого метода изложения, то будем вынуждены либо полностью отказаться от представления самого важного и самого плодотворного сродства институтов права, либо перенести его в такое место, где оно будет менее наглядным и менее действенным. Если же благодаря избранному построению на самом деле будет достигнуто преимущество живой наглядности, то тогда этот выбор не потребует иного оправдания. Тем же, кто не захочет прислушаться к этим основаниям и не откажется от упомянутых упреков, следует напомнить о том, что в обстоятельных монографиях они мирятся с таким количеством условий, которые в этой книге не встречаются. Отчего же у автора всеобъемлющей системы в этом должно быть меньше прав, чем у автора монографии?

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.