Савиньи. Система современного римского права

Отсюда следует два подхода ко всему наследственному праву, каждый из которых одинаково правилен и важен. Во-первых, оно проявляется как вид приобретения всех отдельных относящихся к имуществу прав – как adquisitio per universitatem . Во-вторых, предмет такового оказывается своеобразным, самостоятельно существующим правом – universitas , которого касается своеобразный вид судебного преследования, возникающий при этом. Оба подхода объединяются во мнении, согласно которому наследники образуют с умершим одно лицо, т.е. продолжают или представляют его. Благодаря этому мнению полностью изменяется изначальное отношение. Ибо тогда как изначально человека следовало считать субстанцией, а имущество – акциденцией, поскольку оно лишь модифицирует свободу человека посредством расширения, у нас отныне имущество оказывается непреходящим и важным, к которому отдельные владельцы относятся как преходящие, сменяющиеся обладатели.
В качестве предмета наследственного права здесь постоянно рассматривалось исключительно имущество, и в этом заключается утверждение, что семейные отношения не относятся к предметам такового. Таким образом, собственность и обязательства наследуются; брак, отцовская власть и родство не наследуются. Те искусственные институты семейного права, которые связаны с правом, относящимся к имуществу, должны также разделить эту участь (§ 55). Рабы, например, как и любая другая часть собственности, передаются по наследству; равным образом и колоны с крестьянским имуществом, с которым они связаны неразрывно. В построении наследственного права выражается совершенство правового организма, который благодаря этому распространяется за границы жизни индивидуумов. Если мы сравним наследственное право с тем, что мы ранее узнали как имущественное право, то первое оказывается не подчиненным второму, а согласованным с ним. И теперь, исходя из этой точки зрения, мы должны принять в совокупном имущественном праве две главные части: одновременное и преемственное имущественное право. В первой содержатся условия, при которых каждый индивид в любой данный момент времени может обосновать имущество в свою пользу (вещное право и обязательственное право). Правда, и здесь может произойти перемена вследствие изменений во времени, однако эта перемена будет случайной и чуждой сущности имущества. Во второй, напротив, такая перемена оказывается неизбежно последовавшей вследствие предопределенного предела жизни для каждого индивида, ведь она сама является основанием и настоящим содержанием всего правоотношения.

§ 58. Обзор институтов права

Предпринятая здесь попытка сопоставления институтов права основывается на их внутренней сущности, а именно на их органической связи с сущностью самого человека, которому они свойственны. По сравнению с ними все другие свойства таковых должны казаться подчиненными и непригодными быть основанием системы права. Сюда относятся, в частности, следующие отношения. Во-первых, объект правоотношений, или то, что благодаря ним становится подчиненным нашей воле . Такое отношение реально только при условии господства как основного свойства правоотношений; при этом, однако, хочется спросить сначала, над чем мы должны господствовать. Итак, оно годится для того, чтобы быть подразделением имущественного права (§ 56), но не для высшего подразделения в целом, потому что не подходит к семейному праву (§ 54). Во-вторых, сюда относятся свойства лица, противостоящего правомочному лицу, ведь наше право может быть направлено либо против всех людей, либо только против определенных индивидов. Стало быть, исходя из такой точки зрения, институты права следовало бы упорядочить следующим образом:
1) против всех: вещные права и право наследования;
2) против определенных индивидов: семейные отношения и обязательства.
При этом возникает мнимое сродство семьи с обязательствами, что ввело некоторых в заблуждение. Неправильность этого обусловлена тем, что то, что происходит между двумя индивидами, является в обоих случаях чем-то совершенно разнородным. Потому что в обязательствах это частичное подчинение одного воле другого; в семье это естественно-нравственное – наряду с этим и правовое – жизненное отношение, которое постоянно возникает благодаря связи обоих, причем подобное подчинение является содержанием не правоотношения, а, скорее, общего (направленного против всех) притязания на признание существования этих семейных уз (§ 54). Следовательно, это лишь внешняя и случайная схожесть, которая приводит к заблуждению, а не истинное подобие .
До сих пор отдельные институты права были перечислены в следующем порядке, причем сегодня следует опустить те институты, которые не имеют никакого значения для современного римского права.
Брак
Отцовская властьЧистое семейное право Родство
Опека
Вещное право, или Собственность и Jura in re
Обязательства
Прикладное семейное право
Наследственное право
Спрашивается, можно ли и целесообразно ли представлять их в таком порядке, т.е. следует ли считать этот естественный порядок, в котором понятия этих институтов предстают пред нашими глазами, вместе с тем целесообразной последовательностью их изучения. Тут, кажется, важно сделать такое замечание. Естественно, прикладное семейное право можно отделить от чистого и рассматривать его как самостоятельный раздел общего имущественного права; однако живое представление семейных отношений обязательно выиграет от того, что с самой семьей непосредственно будет связано и ее влияние на имущество. Если мы хотим этого, то тогда все семейное право следует поставить после имущественного права, потому что нельзя будет понять влияние семьи на имущество, если этому не будет предшествовать связанное изложение вещного права и обязательств. Наследственное право, наконец, было бы совершенно непонятным, если бы предшествующее подробное представление семьи не заложило основу для него. Из этих рассуждений следует такая последовательность институтов права, которую я возьму за основу моего изложения как самую простую и целесообразную.
1. Вещное право.
2. Обязательства.
3. Семейное право (чистое и прикладное).
4. Наследственное право.
После такого представления содержания нашей системы права можно было бы ожидать, что сразу же начнется изложение вещного права. Мы же находимся сейчас только в середине общей части довольно большого объема. Подобная часть составлялась уже другими авторами и нередко служила для того, чтобы расположить в них институты права, для которых не хватало подходящего места в самой системе; подобный подход к таковой как к вынужденному выходу из трудного положения неоднократно осуждался со многих сторон. Спрашивается, однако, а нельзя ли найти основу подобного метода во внутренней необходимости, из которой вместе с тем последовали ли бы правильные его границы.
Если мы попытаемся представить отдельные институты права в живой взаимосвязи их составных частей, т.е. полностью, то обязательно столкнемся с некоторыми сторонами их сущности, которые также встречаются у каждого другого института, даже если и с некоторой модификацией. Главным образом сюда относится природа субъектов права, особенно природа их правоспособности; далее, возникновение и исчезновение правоотношений; наконец, защита прав от нарушений и следующие отсюда модификации самих прав. И в самом деле, нет такого института права, для которого рассмотрение этих вопросов не было бы важным и необходимым. Мы могли бы рассматривать подобные части для каждого института в целом и с самого начала, но подобное повторение не выдержал бы ни один автор и ни один читатель. Мы могли бы рассмотреть их в целом и полностью для первого встречающегося института права (стало быть, согласно нашей последовательности – для собственности), а в последующих лишь ссылаться на это; однако и этот способ сразу же оказался бы произвольным и непропорциональным. К этому добавляется еще и такой важный момент, что действительно общее подобных частей институтов права можно глубже понять именно путем сравнения. И поэтому со всех сторон будет целесообразно, если мы представим и предпошлем системе особых институтов права это действительно общее, чтобы затем с этой общей основой можно было связывать модификации каждого отдельного института.
Правда, составление подобной общей части может сказаться негативно на верном восприятии из-за того, что общим можно легко представить то, что на самом деле применяется только в конкретном отношении (так, например, если в общую часть включить учение о процентах или о корреальном обязательстве, которые могут иметь силу только в обязательствах). Еще чаще, чем такое неправильное помещение целых институтов права, будет встречаться неподобающе общий подход к некоторым особым понятиям и положениям права, и это еще быстрее будет приводить к ошибочным взглядам, потому что оно менее заметно. Таким образом, здесь нужна особая тщательность, чтобы Особое не приобрело ложный вид Общего из-за неправильного его расположения, вследствие чего была бы нарушена истинная граница между действительно Общим и Особым. В нашей науке и без того с давних пор самым изобильным источником неправильных воззрений является беспочвенное стремление к абстракции; и вот такому стремлению может особенно поспособствовать произвольная и некритическая разработка общей части. Нельзя недооценивать эту опасность и не учитывать предостережение от чрезмерной обстоятельности общей части, однако истина может пострадать, наоборот, и от того, что понятие или положение права не будет воспринято в той универсальности, которая действительно ему полагается. Поэтому здесь, как и повсюду, единственной защитой от противоречивых заблуждений является чувство истинной меры.
С давних пор, пожалуй, по этому пункту возникало бы меньше сомнений и споров, если бы всегда принимали во внимание разные цели и формы сведений согласно их своеобразию. В лекциях по Институциям, разумеется, целесообразно как можно быстрее перейти к частному, чтобы прежде всего слушатель овладел конкретными представлениями об институтах права. На лекциях о Пандектах можно сообщить больше общего, не опасаясь, что это покажется слушателю бесформенным и ненаглядным. Автор же может пойти еще дальше, потому что может рассчитывать на большее число читателей, которые найдут в изложении новые сопоставления и переработки или даже критическую проверку и правку уже имеющихся у них конкретных знаний.

§ 59. Разные мнения о классификации

Я не намереваюсь отдельно рассматривать множество видов представления внутренней взаимосвязи институтов права другими авторами и их упорядочение согласно их представлениям. Кое-что, что могло бы поспособствовать их оценке, уже содержится в изложении моего плана. Однако здесь следует упомянуть еще одно заблуждение общего характера. Если мы хотим получить полное представление о сущности правоотношений, о том, как они участвуют в реальной жизни, то недостаточно знать их содержание, т.е. их действенность, которую им следует приписывать в настоящее время, нам надо будет одновременно понять весь их жизненный цикл, т.е. их изменчивую сторону наряду со стабильной стороной их сущности. Сюда относятся их возникновение и прекращение, их развитие и возможный переход в новые формы (метаморфозы), а также их защита, когда эти правоотношения нарушают. Иногда эти отдельные моменты органической жизни правоотношений воспринимали как самостоятельные новые права, ставили их в один ряд с изначальными правоотношениями и пытались отыскать место, которое им следовало бы выделить в системе всех прав . Подобный способ мог бы привести только к путанице в понятиях.
Несмотря на то что проверку отдельных попыток систематизации правоотношений мы отвергаем здесь в целом, все же сделаем одно исключение для той систематизации, которую мы встречаем в Институциях Юстиниана. Ведь ею руководствовались в течение стольких столетий так много учителей и авторов (если судить по намерениям и названиям), что она приобрела исторический вес большого авторитета, а оттого необходимо оправдать или по меньшей мере объяснить отличия избранной мной систематизации . То, что до последнего времени мы знали как систему Юстиниана, мы знаем теперь – после уточнения – как систему Гая, которую всецело сохранил Юстиниан, если явно не надо было вносить изменения вследствие произошедших в самом праве изменений. Итак, эту систематизацию Гая нам следует проверить с двух точек зрения: по возникновению и распространению и по внутренней ценности.
Что касается первой точки зрения (исторической), то нередко считали или молчаливо предполагали, что деление на persona, res, actio (в качестве трех предметов правовых норм ) является древнейшим римским делением, потому что им руководствуются во всех или в большинстве систем римских юристов . В римском праве действительно встречаются подобные типичные противопоставления, древнее и прочно обоснованное существование которых не вызывает сомнений вследствие повсюду встречающегося однообразного словоупотребления. Сюда относятся vi, clam, precario, три вида зависимости согласно potestas, manus, mancipium, три capitis deminutiones, три сословия: cives, manus, peregrini. Не вызывает сомнений, что подобные противопоставления имели глубокие корни в самих правовых воззрениях которые, в свою очередь, влияли на подход к теории. Можно было бы, правда, предположить аналогично древнее и распространенное деление на persona, res, actio, и тогда не вызывала бы сомнений их важность в связи с содержанием римского права; спрашивается, однако, является ли это предполагаемое действительно истинным. Для такого предположения у нас нет ни малейшего исторического основания, оно становится даже скорее маловероятным вследствие того, что тот же самый Гай написал родственное сочинение (res quotidianae) по другому плану, что Институции Флорентина, в которых, согласно идентичному названию, хотелось бы увидеть ту же систему, что и в Институциях Гая, придерживаются все же другой систематизации . Таким образом, у нас нет никаких оснований приписывать названному подразделению общее распространение; напротив, возможно, что оно основывается на личном, случайном мнении Гая, который именно тогда посчитал такую систематизацию хорошей, вследствие чего полностью исчезает то историческое значение, которое пытались ей придавать .
Осталось проверить названное деление по второй точке зрения – по его внутренней ценности. А для этого необходимо сначала точно установить его истинное значение, о чем у новых авторов существуют самые разные мнения (больше, чем можно было бы предполагать).
Прежде всего, что является содержанием первой части de personis? Многие издавна воспринимали эту часть так, будто в ней содержится учение о status, т.е. (как они понимали это выражение) о важнейших состояниях или свойствах лиц как субъектов права, следовательно, как учение о субъектах права в целом. Далее, различали естественные и цивильные состояния: к первым причисляли возраст, здоровье и т.д.; ко вторым – главным образом условия правоспособности, свободу, право гражданства, независимость, которые особо выделялись и как status principales. Из того же, что status в этом смысле в первой книге
Институций Юстиниана и Гая по большей части не встречается, явствует, что себя следовало бы успокаивать предположением, будто в этом неполное изложение Юстиниана было улучшено, вследствие чего, однако, все это предположение такой точки зрения на указанную первую книгу становится весьма сомнительным. Больше последовательности и четкости в представлении мы находим в утверждении Гуго, что первая часть (de personis) является не чем иным, как учением о правоспособности, или о трех свойствах, соответствующих тройной Capitis deminutio . Но такому предположению противоречит истинное содержание первой книги Гая и Юстиниана. Потому что содержащееся в третьей divisio учение об опеке не имеет никакого отношения к правоспособности, так как оно не относится ни к ее отсутствию, ни к замещению ее при таком отсутствии . С другой стороны, отсутствует одно из трех основных различий правоспособности – деление на Cives, latini, peregrini . Таким образом, так как в первой книге Институций содержится существенно больше и существенно меньше того, что она должна была бы содержать согласно предполагаемому Гуго содержанию, то благодаря этому, как мне кажется, полностью опровергается и само это предположение. Если же мы присмотримся внимательнее к тому, что на самом деле встречается в первой книге Институций, то этим окажется почти то же самое, что я выше называл семейным правом. Ибо на самом деле речь идет о браке, отцовской власти, manus, рабстве, патронате (а именно о вольноотпущенниках согласно разным их классам), mancipium, опеке . Зато не встречаются Cives, latini, peregrini, насколько бы важными они ни были для правоспособности; ведь они как таковые относятся к публичному праву, хотя нельзя отрицать их влияния на частное право (через правоспособность). Лишь родство, которое я представил как ветвь семьи, не нашло здесь места; однако этого отличия слишком мало, пожалуй, для того, чтобы поставить под сомнение идентичность основной точки зрения; да и за каждым ригористом остается право опустить родство из изложения римского семейного права, благодаря чему тогда содержание семейного права и содержание первой книги Институций совпадали бы полностью . Едва ли кто сочтет опровержением моего утверждения то обстоятельство, что Гай во внутренней систематизации этих институтов права отличен от меня, и то, что он не называет понятие семейного права, для которого у него не было специального термина. Однако во встречающихся здесь выражениях я усматриваю некоторые намеки на него. Ибо Status и conditio hominum обозначают не абсолютно неопределенное состояние или свойство вообще, а именно то положение, которое отдельный человек занимает в разных семейных отношениях как супруг, отец, опекун и т.д. (§ 54 (сн. 2 на с. 465)). Как мне кажется, и jus personarum имеет точно такое же значение, так как оно употребляется попеременно с названными выражениями. Оно обозначает, следовательно, не часть теории права, как jus publicum и privatum, а, скорее, положение отдельного человека в правоотношениях, относящихся к семье, или, согласно словоупотреблению некоторых новейших авторов, относится не к объективному, а к субъективному праву (ср. Приложение VI).
Еще больше споров вызывает содержание второй и третьей частей: de rebus и de actionibus . Здесь повод для сомнений заключается в том, что, согласно некоторым авторам, раздел об обязательствах представляет собой начало третьей части в виде введения к искам, потому что таковые возникают из обязательств; согласно другим – конец второй части, потому что обязательства относятся к res как res incorporales . В пользу первого мнения приводили, в частности, свидетельство Теофила , который на самом деле указывает на такую связь. Само это свидетельство было бы, правда, очень важным, если бы исходило от одного из авторов Институций Юстиниана, если бы такое деление появилось впервые в этих Институциях; а так как оно, насколько мы теперь знаем, использовано уже у Гая, а Юстиниан лишь сохранил его, то указанное свидетельство не имеет большого исторического значения, если только мы не пожелаем предположить без малейших на то доказательств, что Теофил нашел у более древнего автора сообщение о намерении Гая причислить обязательства к третьей части (de actionibus) . Если же мы откажемся от свидетельства Теофила, как не имеющего решающего значения, и попытаемся разрешить спорный вопрос исходя исключительно из внутренних причин, то дело обстоит следующим образом. В этом случае защитники первого мнения вынуждены были бы назвать предметы трех частей так: лица, вещи и действия или требования . Тогда непосредственным содержанием третьей части было бы обязательственное право, к которому actiones относились бы как приложение или дополнение; это, однако, не соответствует ни содержанию, ни объему большого раздела, начинающегося с actiones, ни изначальному указанию самого Гая, в котором actiones, а не obligationes, названы предметом третьей части, что на самом деле понимает и Теофил, который отводит обязательствам роль подготовки к искам. Поэтому я считаю более правдоподобным второе мнение, согласно которому во второй части (de rebus) содержится именно то, что я называл выше имущественным правом (вещное право и обязательственное право), а в третьей части – общее учение о защите прав. Этим трем частям системы могли бы соответствовать три книги сочинения Гая; а так как вторая часть имеет приблизительно такой же объем, как две другие вместе взятые, то он предпочел сделать сочинение состоящим из четырех книг, посвятив две из них второй части. Впрочем, упомянутый здесь спор об истинном месте обязательств не имеет большого значения для построения правовой системы в целом, как обычно полагают. Ведь бесспорно то, что Гай все имущественное право рассматривает в одной непрерывной последовательности; равным образом и то, что третья часть включает в себя защиту прав и многое из процессуального права. Спор ограничивается лишь вопросом о том, включает ли в себя вторая часть (de rebus) все имущественное право, так что обязательства являются ее последней главой, или же они являются вводной главой третьей части (de actionibus).
Итак, если теперь мы проверим внутреннюю ценность таким образом установленного подразделения, то вынуждены будем признать его неудовлетворительным согласно его основному плану и по соответствию предмету. В нем нескольким из важнейших институтов права отведено чересчур подчиненное положение: например, браку, который встречается только как основание возникновения отцовской власти, как будто он сам по себе не имеет самого законного права на признание; например, наследственному праву, которое дословно упоминается лишь как основание приобретения собственности, хотя оно применяется совершенно независимо от того, встречается ли в имуществе собственность или нет. Такое неестественное положение вызвано по большей части тем, что во всем сочинении чрезмерное внимание уделяется логической форме divisiones, и эта однобокость подхода послужила причиной некоторых других неестественных переходов . Однако это формальное несовершенство не стало помехой ни богатству материала, ни доступности сочинения, несравненную ценность которого признает любой сторонник нашей науки. Однако нет никаких оснований для обязательного подражания форме его построения, тем более что мы осознаем ее несовершенство, и нельзя считать высокомерием и самоуверенностью и осуждать нас, когда мы пытаемся представить переданный нам историей материал римского права в соответствии с его своеобразной потребностью, но немного иначе, нежели это было сделано Гаем. Тем более что две основные части системы Гая: семейное право и имущественное право – встречаются также и в нашем изложении как две главные части, так что отличие касается только более точного подразделения в частном .
Хочу в особенности заявить о том, что я против преувеличенной ценности, которую часто придают вопросам, затрагивающим форму наших научных изложений. Не в том смысле, что этот предмет нам безразличен; мы просто не должны ошибаться в том, что, собственно говоря, является при этом важным. Если какое-либо догматическое изложение права построено таким образом, что нарушается внутреннее единство институтов права, связывается по существу разное, искажается истинное отношение важности разных институтов относительно друг друга, то такие формальные недостатки существенны, ибо делают непонятным сам материал и препятствуют его верному пониманию. Если же это не имеет места, то мы можем смириться с построением сочинения, даже если и будем воспринимать некоторые недостатки. Согласно этому до некоторой степени допустимому принципу терпимости выше уже было заявлено, что значение Гая вовсе не умаляется тем, что мы находим в нем недостатки; согласно этому же принципу и в наши дни могут сосуществовать разные правовые системы, насколько бы разными нам ни казались их построения на первый взгляд. Таким образом, терпимость, которую мы здесь заявляем, следует понимать не как безразличие к несовершенству какого-либо вида, а как уважительное признание свободы индивидуального восприятия, на чем основывается истинное существование всякой науки.

——————————

Здесь следует упомянуть еще одно общее воззрение, встречающееся в наших источниках права, которое на первый взгляд можно было бы принять за основу какой-либо классификации, которое, однако, я рассматриваю только в виде приложения, поскольку оно действительно не встречается с этой целью у новых авторов. Я имею в виду три Juris praecepta, по поводу которых Ульпиан говорит следующее: «Juris praecepta sunt haec; honeste vivere, neminem laedere, suum cuique tribuere» . «Honeste vivere» – это сохранение нравственного достоинства собственной персоны, поскольку это достоинство проявляется внешне. «Neminem laedere» – уважение к чужой личности как таковой, т.е. практическое признание так называемых первоправ. «Suum cuique tribuere», наконец, – признание всех приобретенных прав других людей . Являются ли они на самом деле правовыми нормами, как можно было бы подумать согласно высказыванию Ульпиана? Второе и третье praeceptum кажутся подобными нормами, первое – нет; на самом же деле во всех следует усматривать не правовые нормы, а скорее нравственные предписания, на которых основываются правовые нормы. В случае с третьим praeceptum это становится сразу же ясно; это нравственная заповедь справедливости, которая здесь по содержанию и объему подобна системе приобретенных прав . И во втором нельзя не заметить, что на нем основываются многие важнейшие правовые нормы. Но даже первое praeceptum, у которого эта связь вызывает больше всего сомнений, является все же основанием возникновения правовых норм, а оттого в духе Ульпиана его можно назвать Juris praeceptum. Из него возникают все правовые институты против нарушения boni mores, против turpe . Одновременно с этим к нему относится важная, столь многое охватывающая сумма правовых норм, которые основываются на требовании правдивости и добросовестности, т.е. чрезвычайно разнообразное влияние злого умысла на все части частного права. Об этих правовых нормах можно сказать, что они относятся одновременно и к первому, и ко второму praeceptum, поскольку в каждом из них находят свое собственное оправдание, независимое от другого praeceptum. Таким образом, эти три praeceptа не являются правовыми нормами, зато они обосновывают классификацию правовых норм согласно основаниям их возникновения, однако едва ли кто захочет рассматривать правовую систему согласно такому упорядочению. Если мы попытаемся установить иерархическую лестницу трех praeceptа согласно их внутренней сущности, то первое займет наивысшее положение, потому что оно является глубоко внутренним и именно поэтому несет в себе ростки других; второму присущ уже более внешний характер, третьему – в еще большей мере. Поэтому и они могут быть полностью соблюдены независимо от нравственных взглядов честно действующих людей. Если же мы посмотрим на продуктивность и важность трех praeceptа для права, то отношение окажется обратным. Третье является самым изобильным источником правовых норм, второе и первое оказываются последовательно менее изобильными; и это весьма естественно, потому что право по своей сущности относится к области внешней совместной жизни .

Приложение I.

Jus naturale, gentium, civile
(к § 22, сн. 2 на с. 336)

У римских юристов встречается две классификации права по отношению к его общему возникновению. Первая состоит их двух частей: право, которое действительно только для римлян (civile), или же для всех народов (gentium или naturale). Вторая состоит из трех частей: право, действительное только для римлян (civile), или для всех народов (gentium), или для людей и животных одновременно (naturale).
Первую классификацию я считаю не просто единственно правильной, но и утверждаю, что ее следует считать господствующим воззрением римлян, в то время как вторая может считаться лишь попыткой дальнейшего развития, которая не получила ни общего признания, ни влияния на отдельные правовые учения.
Подразделение на две части полнее всего прослеживается во многих фрагментах из Гая. Во вступлении к своему сочинению он четко формулирует это, не упоминая вообще о возможной третьей части . Для него Jus gentium является таким же древним, как и сам род человеческий . Оно происходит из присущего всем людям naturalis ratio . Поэтому в другом месте он называет его jus naturale, а естественное приобретение собственности произвольно попеременно сводит то к jus naturale , то к naturalis ratio . Положение, согласно которому собственнику земли всегда принадлежит и дом, он обосновывает Jus civile и naturale одновременно . Кровное родство по отцовской линии и кровное родство по материнской линии он называет civilia и naturalia jura . Таким образом, он явно принимает только два вида и для него Jus naturale полностью равнозначно Jus gentium.
Модестин знает также только два права: civile и naturale . То же самое мы находим у Павла, который действие servilis cognatio как препятствующее браку приписывает naturale jus . Подобным же образом naturale jus употребляют Марциан, Флорентин и Лициний Руфин в тех случаях, в которых они несомненно подразумевают Jus gentium, даже иногда попеременно с этим выражением .
Деление на три части полнее всего представлено у Ульпиана ; наряду с ним у Трифонина и Гермогениана . Оно основывается на следующем мнении. Было время, когда люди признавали между собой только такие отношения, которые были присущи им и животным: отношения полов, продолжения рода и воспитания. Затем последовала вторая эпоха, в которой образовались государства, возникло рабство, частная собственность, обязательства, и именно равным образом среди всех людей. Под конец в каждом отдельном государстве сформировалось свое своеобразное право – отчасти вследствие отличающихся положений названных общих институтов, отчасти вследствие добавления новых институтов.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.