Савиньи. Система современного римского права

Правда, наши авторы пытались дать этим распоряжениям такое более мягкое толкование. Истинное – основанное на правилах герменевтики – толкование должно было, по их мнению, оставаться совершенно свободным. Лишь в случаях совершенно непонятных, сомнительных законов, когда не помогает никакая герменевтика, названные распоряжения объявляли толкование императорской привилегией . Однако я не думаю, что есть законы, в которых искусство толкования потерпело бы полное поражение. А распоряжение такого содержания вообще немыслимо в устах Юстиниана. Юстиниан до такой степени поверил в блестящий успех своего предприятия, что уверенно заявляет, что в его книгах вообще нет никаких противоречий, которых невозможно было бы избежать даже при самом большом старании. И что, наряду с этим он должен был бы предположить, что в этих совершенных сборниках права будут встречаться совершенно непонятные, т.е. крайне плохие, законы? И должен был бы считать подобный случай настолько важным и так часто встречающимся, что счел необходимым издать по этому поводу распоряжения в разные годы? Таким образом, эти общие рассуждения делают указанное объяснение абсолютно неприемлемым; невероятно слабыми являются особые причины, которые привели в оправдание этого. Говорят, что в L. 9 C. de leg. сказано: si quid… obscurius fuerit, что означает «непроницаемая неясность». Но, не считая того, что это выражение не встречается в распоряжениях самого Юстиниана, о смысле которых мы здесь говорим, и эта употребленная здесь сравнительная степень обладает скорее смягчающим характером и означает: «до некоторой степени непонятное, не совсем ясное». Кроме того, говорят, что в первом распоряжении сказано о том, что оставляют за императором – legum aenigmata solvere, что означает «объяснить необъяснимое». Однако в понятии загадки не заключается неразрешимое, напротив, загадки обычно придумывают только ради их разрешения. А по другим фрагментам из Юстиниана становится ясно, что в его слегка витиеватом языке aenigma означает любую трудность, отнюдь не только непреодолимую . Таким образом, представленное выше объяснение распоряжений Юстиниана оказывается со всех сторон несостоятельным настолько, что его «прекрасные» защитники едва ли прибегли ли бы к нему, если бы чувство крайней необходимости не подтолкнуло их к этому; но об этой необходимости и о средствах борьбы с ней мы сможет поговорить только в следующем параграфе.
После того как мы установили смысл Юстиниановых распоряжений, следует добавить, как он представлял себе их исполнение, как они должны были воплотиться в жизнь. Понятно, что при каждом сомнении в смысле закона следовало подавать запрос. Такие запросы, однако, не должны были приводить к аутентичному толкованию в эдиктах, а только в рескриптах, которые имели обязательную силу для имеющего место случая, и не более. Создается впечатление, что такое положение дел не изменилось и в последующем. Потому что когда Юстиниан восемь лет спустя после введения Дигест объявил в новелле 113 частные рескрипты (§ 24) не имеющими силы, то он недвусмысленно добавил к этому, что запросы и рескрипты по поводу толкования законов должны остаться в силе, как и ранее. Еще позже (в 544 г.) новелла 125 запретила консультации (§ 24), и притом без указанной прямой оговорки. Однако мысленно ее надо добавить. Ибо совершенно немыслимо, чтобы Юстиниан отныне косвенно и как бы тайком разрешал частное толкование, которое он запретил повторно и торжественно. Несомненно, стало быть, запрет касался только собственно консультаций, которые вынуждали самого императора решать правовой спор, т.е. принимать решение вместо судьи (как это делают сейчас наши факультеты). Запросов по поводу толкования законов это не касалось.
И все же это четко предписанное Юстинианом делопроизводство не лишено практических трудностей. Можно было бы подумать, что из-за запросов он должен был быть настолько перегруженным работой, что едва ли хватало бы времени подумать об остальном правлении. А не ошибаемся ли мы при этом, ведь даже наши не особо обученные судьи все же довольно сносно разбираются в Юстиниановых законах. Они обращаются за дружеской помощью к какой-либо тетради с записями лекций или к какому-либо учебнику, в которых в самом приемлемом виде представлен удобоваримый плод семисотлетней работы и традиций. А теперь мысленно отбросим этот семисотлетний труд и представим себе Corpus Juris и необученного, рассчитывающего только на свои силы судью, какими были бы все, если бы до сих пор соблюдались распоряжения Юстиниана относительно правовой науки. Мне кажется, что у такого судьи, если бы он был добросовестным, едва ли проходила бы пара дней, чтобы он не обратился с запросом к законодателю, а тот уже не смог бы (в большом государстве) справляться с работой, требующейся всего лишь для поддержания машины правосудия в ежедневном ритме. И все же это незаметно в империи Юстиниана; в противном случае он едва ли смог бы через восемь лет после введения Дигест повторить распоряжение относительно запросов в целях толкования , потому что за это время можно было бы накопить достаточный опыт. Это необычное явление объясняется тем, что нередко совершенно противоположные силы могут привести к одной и той же цели. У умного и знающего судьи, которому разрешено толковать, даже не возникнет потребности в запросе. В империи Юстиниана судьи, которым он запретил толкование, искали выход, пожалуй, в машинальности и своеволии, не прибегая часто к запросам, на которые едва ли мог ответить император.

§ 49. Практическое значение римских высказываний о толковании

После того как мы представили положения римского права о толковании (§ 47, 48), следует установить, какое значение они имеют для нас там, где вообще действительно римское право. Этот вопрос явно похож на одноименный вопрос об источниках права (§ 27), на который мы уже дали ответ выше, но вместе с тем и отличен от него. Ибо там речь шла о формировании права, которое само по себе относится к публичному праву. Здесь же речь идет о принятии такового, т.е. об отношении отдельных лиц к этому праву; а почему же тогда в римском праве не должно быть правил и для этого, ведь для всего другого, что касается отдельных лиц, в нем есть правила?
По формальным причинам отсюда следует исключить одну конституцию Юстиниана (L. 3 C. de vet. jure enucleando), потому что она относится к восстановленным фрагментам (§ 17). Между прочим, это исключение вовсе не важно, так как этот фрагмент является лишь греческой формулировкой непосредственно предшествовавшего (L. 2 eod.), т.е. не имеет своего собственного – от него отличного – содержания.
Часть фрагментов, которые обычно сюда относят, следует признать решительно и без всякого сомнения; я имею в виду те распоряжения Юстиниана, в которых он говорит о назначении своих сборников права и их отдельных частей. Например, когда он говорит, что фрагменты из сочинений юристов в Дигестах и рескрипты в Кодексе следует считать не просто поучением, а истинными законами, автором которых является он сам, то это, скорее, не правило толкования, а часть указа о публикации; ибо это касается не того, что мы, собственно говоря, должны делать, а содержания того, чем он сам занимается. Нечто отдаленно схожее можно было бы сказать и о самих правилах толкования, потому что они в действительности имеют следующий смысл: «…все фрагменты Дигест и Кодекса должны пониматься согласно приведенным здесь правилам толкования, так как на основании этих правил я включил эти фрагменты. Точно так же должны пониматься все мои будущие законы и законы моих последователей, потому что мы всегда будем исполнять нашу законодательную власть только на таком основании». Тогда правила толкования по отношению к каждому отдельному фрагменту были бы в определенной степени своего рода аутентичным толкованием. И такой взгляд привел бы далее к следующим отличиям. Римские правила толкования были бы применимыми и законодательно обязательными для сборников права Юстиниана, для его новелл и для законов последующих греческих императоров (если бы мы их восприняли); они же не были бы применимыми к каноническому праву, к имперским законам и к нашим законам земель. Ведь Юстиниан не мог пытаться установить (как легислативным фидеикомиссом на вечные времена), в каком духе должны будут осуществлять свою законодательную власть в будущем Папы, немецкие императоры или правители немецких земель .
Так обстоят дела после общего, просто формального рассмотрения, и благодаря этому римским правилам толкования была бы обеспечена весьма широкая область господства, а именно над Юстиниановыми сборниками права, что является самым важным случаем применения. Однако если мы взглянем на особое содержание тех правил, то придем скорее к убеждению, что даже в этом применении они не обладают законодательно обязательной силой. Самым главным из всех этих правил является, бесспорно, то, которое мы находим в двух распоряжениях Юстиниана (§ 47, 48); оно говорит нам совершенно ясно, как мы должны толковать, а именно – никак. Но именно это самое важное правило мы не можем признать законом по двум причинам.
Во-первых, потому что оно находится в неразрывной связи с запретом Юстиниана писать юридические книги (§ 26). Эта связь явствует не только из содержания и цели обоих распоряжений, но и из их формулировки, когда в новом распоряжении они стоят рядом друг с другом, а именно так, что одно выражено как следствие и более подробное определение другого. А так как запрет на правоведческие книги для нас не является законом (§ 27), тогда и запрет толкования не может иметь силу; ведь если бы мы попытались сделать его действительным, вырвав из контекста, то это на самом деле было бы уже не предписанием Юстиниана, а чем-то, что мы произвольно сделали бы из него и в чем отражалась бы только словесная видимость его распоряжения.
Во-вторых, потому что его исполнение для нас не то что трудно, а вообще невозможно. Ведь Юстиниан делает ненужным толкование судьями благодаря императорским рескриптам, а подобный институт отсутствует во всех новейших государствах. Не следует обманываться насчет помощи со стороны аутентично толкующего закона ; добиться такового не под силу ни одному судье, а тянуть с принятием решения до его появления он не может себе позволить, но главное – это было бы уже нечто иное, нежели то, чего хочет Юстиниан. Не следует обманываться также относительно передачи дела законодательной комиссии или министерству юстиции, которые, правда, в некоторых государствах занимаются предоставлением подобных разъяснений ; ибо и это есть нечто иное, а то, что Юстиниан совершенно серьезно имел в виду вмешательство императора в толкование, следует достаточно четко из того, что мы знаем о нем как о личности. И если уж мы решили, что благодаря какому-либо суррогату мы можем не обращать больше внимания на истинное предписание Юстиниана, то зачем же нам останавливаться на полпути и не пользоваться нашей естественной свободой толкования?
Чувство такого бедственного положения явилось тем, что послужило поводом вышеназванного весьма неестественного толкования распоряжений Юстиниана (§ 48); однако это не оправдывает такой абсолютно произвольный подход. Бесспорно, лучше было бы сказать, что Юстиниан на самом деле запретил частное толкование, но общее обычное право аннулировало этот запрет . Во всей истории права едва ли найдется хотя бы один пример, в котором общий обычай был бы настолько несомненным, как частное толкование, начиная с Ирнерия и вплоть до наших дней. Правда, с нашей точки зрения, мы не можем допустить подобный обычай, отменяющий закон, потому что это предписание римского права само по себе считаем неприменимым. И именно это утверждение полностью подтверждается доказанной невозможностью его исполнения. Потому что эта невозможность основывается исключительно на том, что сам Юстиниан неразрывно связывал свой запрет с исчезнувшим в наши дни государственным институтом – с императорскими рескриптами. Тем самым он делал его частью публичного права, а оттого мы вынуждены отрицать его современное применение уже согласно общим принципам (§ 1, 17). Если мы сравним этот конечный результат высказанного здесь взгляда с тем результатом, который следует из названного неестественного объяснения, которое дают другие авторы, то на самом деле они не будут отличаться друг от друга. Они допускают действие запретов Юстиниана в качестве законов, ограничивая их, однако, совершенно несуществующим случаем абсолютно бессмысленных законов. Мы же признаем смысл запретов в их полном распространении, полностью отрицая вместе с тем их нынешнюю применимость.
Все эти основания касаются только Юстинианова запрета толкования; сами же правила, содержащиеся в Дигестах, могли бы иметь законную силу и для нас. Я же считаю, что мы будем более последовательными, если откажем и им в этой силе, следовательно, будем считать разные положения Юстинианова права о толковании неразрывными и отменим их как таковые. Всякое разъединение такого рода – это всегда полумера, мнимое сохранение при существенном изменении; ведь кто сможет ответить на вопрос: какие иные правила Юстиниан счел бы хорошими, если бы частное толкование в целом показалось ему допустимым? Впрочем, этот вопрос не имеет практического значения. Ибо в Дигестах отсутствуют совершенно новые распоряжения по поводу толкования, которые могли бы позитивно изменить наши общие взгляды; однако наше утверждение не подрывает ни их авторитет, требующий к себе уважения, ни их значение совета нам, который мы можем от них получить. Да и я сам до сих пор пользовался ими подобным образом наряду с предпринятой здесь попыткой теории толкования.

§ 50. Взгляды новых авторов на толкование

Об отличных взглядах новых авторов часто говорилось выше параллельно моему собственному изложению. В заключение их следовало бы сопоставить еще по некоторым отдельным главным вопросам, которые оказывают особое влияние на это учение в целом.
Сюда относится, во-первых, почти повсеместно господствующее представление о толковании как об объяснении непонятных законов . Так как здесь случайное, а именно неудовлетворительное состояние законов делается условием их существования, оно само приобретает случайный характер простого средства устранения недостатка, из чего следует само собой, что оно будет становиться все более ненужным в той мере, в какой законы будут становиться совершеннее . Едва ли кто будет отрицать, что для непонятных законов толкование является особенно важным и необходимым и что часто именно здесь может блестяще проявиться искусство толкователя; по этой же причине большая часть сформулированных здесь правил также касается случая неудовлетворительных законов (§ 35 и сл.). Однако по двум соображениям такая формулировка основного понятия кажется нам слишком ограниченной и вредной для всего учения. Во-первых, основательное и исчерпывающее лечение нездорового состояния невозможно, если в его основу не положено рассмотрение здорового, к которому его следует свести. Во-вторых, вследствие такой формулировки понятия для нас исчезает как раз самое благородное и самое плодотворное применение толкования, которое преследует цель раскрытия всего богатства содержания и связей удовлетворительных, т.е. не неясных фрагментов, – способ, имеющий такое большое значение особенно в Дигестах. Впрочем, если сравнить это произвольное ограничение толкования неясными законами с вышеприведенным мнением, согласно которому совершенно непонятные законы якобы были исключены Юстинианом из толкования (§ 48), то из этого последует странный вывод, что законы не могут быть ни полностью понятными, ни полностью непонятными, что они должны, скорее, занимать узкую полосу средней неясности, чтобы считаться предметом толкования.
Во-вторых, сюда относится деление на грамматическое и логическое толкования, охватывающие всю область толкования . Их понимают не как элементы любого толкования, которые везде должны взаимодействовать, но только так, что в зависимости от обстоятельств то один, то другой элемент может быть более продуктивным (§ 33), а, напротив, как противоположные и взаимоисключающие. Грамматическое должно ориентироваться только на понимание слов, логическое – только на цель или основание закона; как правило, силу должно иметь грамматическое толкование, а логическое допускается только как исключение. В этом противопоставлении только одно было хорошо продумано и общепринято: логическое толкование является тем, что позволяет себе немалые вольности и оттого должно находиться под надзором; впрочем, в это понятие включали самое разное. Так, например, логическим толкованием считалось исправление выражения по истинной мысли закона (§ 35 и сл.); а также и дополнение по аналогии; и, наконец, еще и третье, о чем речь пойдет ниже. Если же вышеизложенные задачи, встречающиеся при толковании, верны и исчерпывающи, то указанное деление должно отпасть само по себе, ведь оно, скорее, затуманивает сам предмет, нежели способствует ему.
В-третьих, что самое важное, в область толкования включили такое рассмотрение законов, которое на самом деле следует считать изменением таковых и которое все же включили в логическое толкование. Выше уже говорилось об исправлении выражения путем его сведения к истинной мысли; здесь же предпринимается попытка исправления самой истинной мысли путем сведения ее к той мысли, которая должна была бы выражаться в законе. Ибо восходят к основанию закона, и если при этом устанавливается, что таковое в своем логическом развитии приводит к большему или меньшему, чем выражено в законе, то он исправляется посредством нового вида расширительного или ограничительного толкования. При этом совершенно безразлично, сделал ли законодатель эту логическую ошибку сознательно или же просто упустил из виду подумать о последовательном применении основания, из-за чего его теперь исправляют; таким образом, в этом последнем случае полагают, что он непременно поступил бы точно так же, если бы его внимание обратили на эти последствия. Таким по крайней мере кажется этот способ в его полном виде. Между прочим, на примере модификации было показано, что хотя по основанию закона может осуществляться его расширение, но никак не ограничение ; и все же едва ли найдутся убедительные основания для названного деления.
А так как при таком способе толкователь пытается улучшить не просто букву, т.е. образ закона, но и его истинное содержание, то ставит себя выше законодателя и, следовательно, не видит границ своего занятия; то, что он делает, уже не толкование, а реальное развитие права . Подобное смешение границ между разными по сути занятиями является достаточным формальным основанием для того, чтобы полностью отказаться от этого вида толкования и лишить судью правомочия на это (согласно чистому понятию его занятия). К этому добавляются еще два опасения, касающиеся самого предмета. Первое заключается в частой неизвестности основания закона (§ 34); если же в природе такового легко ошибиться, то названный способ превращается в чистейший произвол и разрушает всякую правовую уверенность, благодаря которой законы могут стать такими полезными . Второе опасение заключается в возможности промежуточных звеньев в мысленном ряду (§ 34), вследствие чего законодатель (будучи последовательным) мог предписать закону более широкую или более узкую сферу действия, нежели та, на которую, как кажется, указывает основание закона. Поэтому надо быть осторожным с кажущейся видимостью логической уверенности, на чем этот способ обычно основывается . Лишь там, где такие материальные опасения могут быть устранены благодаря глубоким исследованиям, подобное расширение или ограничение по основанию закона может считаться допустимым и рекомендуемым как последовательное дальнейшее развитие права (но не как толкование). Подобному же развитию права не препятствует даже сам характер аномального права, хотя из-за этого должно быть исключено применение аналогии судьей (§ 46). То же, что новые авторы обычно считают этот способ истинным толкованием, а оттого допустимым (с большими или меньшими ограничениями) для судьи, объясняется весьма привычным смешением этого случая с такими, мнимо подобными, в которых разрешен и необходим более свободный способ. К ним относится, во-первых, настоящее расширительное и ограничительное толкование, посредством которого не исправляют (как здесь) истинное содержание закона, а утверждают и защищают его относительно видимости Буквы (§ 37). Вторым подобным случаем, с которым путают названный неправильный способ, является случай аналогии (§ 46). В этом случае вообще отсутствует правовая норма, которая должна добавиться благодаря искусственному расширению имеющихся источников права; зато в названном ошибочном способе правовая норма действительно имеется, но благодаря искусственному расширению другого закона она должна стать неприменимой к данному случаю. Третий случай, наконец, который обычно способствует такому смешению, еще ни разу не упоминался до сих пор. Он касается таких действий, которые хотя и не нарушают букву закона, зато нарушают его дух (in fraudem Legis). То, что на подобные действия должен распространяться закон, не вызывает сомнений . Обычно это понимают так, что с этой целью следовало бы путем толкования расширить закон, который был обойден. Если, например, под видом договора купли-продажи или договорной неустойки обещают ростовщические проценты, то предполагают, что законодатель просто не учел такие случаи; если бы его внимание обратили на это, то он в дополнении к закону о запрете ростовщичества запретил бы и эти договоры, а так как он это упустил, то нам пришлось из-за его опрометчивости обращаться за помощью к расширительному толкованию. На самом же деле все обстоит совсем иначе. Нам следует интерпретировать не закон, который совершенно ясен и достаточен, а отдельное действие . Если же мы применим к нему принцип имитации, то должны будем трактовать эту мнимую куплю или договор о неустойке как действительный договор о выплате процентов, следовательно, нашим суждением мы исправляем смысл этого действия согласно его истинной идее. По сути это тот же самый способ, который следует применять в других случаях для законов (§ 37). Но в случаях с юридическими сделками этот способ будет чаще приводить к более высокой степени достоверности. Потому что в законах мы имеем дело с неумелостью в обращении с выражением, а в правовой сделке в данном случае – с недобросовестным намерением; его же часто можно намного увереннее распознать по обстоятельствам, чем первое. Кроме этих названных смешений представленному здесь ошибочному виду толкования способствовало еще одно обстоятельство – пример римских юристов, которые на самом деле используют этот метод и не испытывают при этом никаких сомнений. Однако это никоим образом не является для нас оправданием. Потому что у римлян это связано с весьма своеобразным положением юристов, которое обеспечивало им непосредственное влияние на развитие права, которое не может быть предоставлено нашим юристам (будь они авторами или судьями) .

§ 51. Новые своды законов о толковании

В новых сводах законов содержится еще меньше положений о толковании, чем об источниках права (§ 31). Свод законов Франции вообще ничего не говорит об этом; однако обязательное предписание судье решить любой правовой спор, несмотря на неясность закона, и своеобразное положение Кассационной палаты не оставляют никаких сомнений в том, как этот предмет понимается во французском праве. Там судья имеет полную свободу толкования; наряду же с этим достоверность и единство права защищаются от опасности произвольных толкований Кассационной палатой, стоящей над всеми судами, которая может проявлять свое разъясняющее и сдерживающее влияние даже там, где нормы процесса уже не позволяют действенно изменить отдельное судебное решение. Для решения задачи было бы вполне достаточно, если бы Кассационная палата имела право выносить свой собственный приговор вместо отмены судебного решения. Она же после отмены может только передать решение другому суду, так что решение по одному и тому же правовому спору, вынесенное на основании неправильных положений права, и его кассация могут повторяться несколько раз. Этот растянутый и дорогостоящий процесс возник из-за того, что при прежней Конституции кассационное производство осуществлялось вовсе не судом, а высшим административным учреждением (conseil du Roi), которое должно было только предотвращать нарушение закона, а не судить. Это основание исчезло после Революции, потому что отныне существует особая Кассационная палата, представляющая собой официальный суд и пользующаяся такой же независимостью, как и все другие суды. В недавнее время пытались устранить упомянутый недостаток. Первые попытки, правда, были недостаточными . Более действенным является самый последний закон, который после второй кассации прямо-таки обязывает тот суд, которому передается дело, взять за основу своего решения то правовое положение, которое назвала Кассационная палата .
Свод законов Пруссии предписывает, что судья должен придавать законам тот смысл, который следует из слов и их взаимосвязи или из первого, не вызывающего сомнений основания закона . Более важным было то положение, приближающееся к закону Юстиниана, что судья обязан доложить законодательной комиссии о каждом сомнении в толковании, а затем следовать ее решению. Позже, правда, это предписание отменили; судья, который отныне толкует и принимает решения независимо, все же должен доложить о своем сомнении начальнику юстиции, чтобы это было учтено в законодательстве . В случае пробела в законах судье рекомендуется принимать решение согласно общим принципам Свода законов или согласно распоряжениям по схожим случаям; одновременно он должен доложить об установленном пробеле, чтобы его восполнили новым законом . В Рейнской провинции, где еще действует французское законодательство, французский процесс изменили так, что Кассационная палата в случае отмены решения одновременно выносит новое решение. Кроме того, во всей стране недавно было введено кассационное производство под названием кассационной жалобы, в котором судья, принимающий решение (Тайный Верховный трибунал), точно так же в случае отмены прежнего решения должен одновременно вынести новое решение .
Свод законов Австрии, наконец, отсылает судью к своеобразному значению слов закона в их взаимосвязи и к ясному намерению законодателя. Если закон отсутствует, то решение следует принять по законам для подобных случаев и по основаниям родственных законов; если и этого недостаточно, – то тогда по естественным правовым принципам. Римский запрет частного толкования преобразован здесь в не вызывающее сомнений правило, что только законодатель может дать обязательное для всех толкование закона .
Если мы спросим, наконец, что было бы благоразумно в нашем положении и при наших потребностях, то окажется не вызывающим сомнений: разрешить истинное толкование каждому судье и запретить то, что лишь по ошибке считалось толкованием. А так как в частном граница между чистым толкованием и непосредственным развитием права часто может быть весьма сомнительной (§ 37), то было бы желательно, чтобы имелась какая-нибудь вышестоящая власть, в которой были бы объединены оба эти права, благодаря чему деятельность таковой не тормозилась бы сомнениями по поводу названной границы. А если есть орган власти, которому предписано развитие права в целом (§ 31), то не будет вызывать сомнений и то, что он займется своим предназначением и в случае существования сомнительного толкования закона. Но даже там, где нет подобного органа власти, или даже наряду с ним, право такого свободного толкования можно было бы безо всяких опасений доверить Судебной палате, которая в целом занимала бы положение, подобное положению французской Кассационной палаты. Тогда бы она оказывала влияние и давала бы правосудию преимущества, аналогичные влиянию и преимуществам претора и юристов в древнем Риме, так что она наделялась бы особым правом того расширительного и ограничительного толкования, которое выше было исключено из области истинного толкования как занятие, не подобающее чистому судейству.

КНИГА ВТОРАЯ. ПРАВООТНОШЕНИЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
СУЩНОСТЬ И ВИДЫ ПРАВООТНОШЕНИЙ

§ 52. Сущность правоотношений

Выше уже была представлена общая природа правоотношений вообще и то, как они подразделяются по отношению к государственному и частному праву (§ 4, 9). Теперь же мы будем рассматривать глубже сущность правоотношений, относящихся к частному праву; только они одни относятся к нашей задаче, и оттого отныне мы будем называть их правоотношениями как таковыми, без ограничивающего дополнения.
Человек находится посреди внешнего мира, а самым важным элементом в этом его окружении для него является соприкосновение с теми, кто подобен ему по своей природе и предназначению. И если в подобном соприкосновении должны существовать рядом друг с другом свободные существа, способствуя, а не мешая друг другу в своем развитии, то это возможно только благодаря признанию невидимой границы, в пределах которой существование и действенность каждой отдельной личности приобретает надежное, свободное пространство. Правилом, благодаря которому устанавливается указанная граница, а благодаря ней – это свободное пространство, является право. Этим мы одновременно указываем на родство и различие между правом и нравственностью. Право служит нравственности, но не путем исполнения ее требований, а посредством обеспечения свободного проявления нравственной силы, присущей каждой отдельной воле. Но право существует самостоятельно, поэтому не является противоречием, когда в отдельном случае утверждается возможность безнравственного осуществления действительно существующего права.
Потребность в праве и существование права есть следствие несовершенства нашего состояния, но не случайного, исторического несовершенства, а такого, которое неразрывно связано с современной ступенью нашего существования.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.