Савиньи. Система современного римского права

Правильность этого последнего предположения полностью подтверждается следующими обстоятельствами. Во-первых, построением сборников права, состоящих из исторического материала, постепенно возникшего на протяжении столетий, по которому должно прослеживаться развитие положений права, хотя в написанном заново труде это можно было бы, пожалуй, и опустить. Во-вторых, тщательным сохранением исторических названий каждого фрагмента, что можно объяснить только одной надобностью – объяснить Действующее Прежним. В-третьих, таким множеством новых, изменяющих конституций, которые едва ли можно понять, не сравнив их с прежним правом, которое они изменяли. Наконец, особенностями Институций в частности. В них не должно было содержаться ничего устаревшего , тем не менее в них следовало показывать историческое развитие , что в некоторых учениях было сделано очень подробно . Благодаря этому все становится понятно: не следовало затрагивать исчезнувшие институты (как манципация и строгий брак), однако историческое развитие еще существующих должно было присутствовать, так как без этого невозможно было понять их новейшую форму. И если это настолько понятно в Институциях, что само по себе естественно, то как можем мы сомневаться в применении всего этого в отношении Дигест и Кодекса, а также в отношении связи этих трех сборников права между собой? Исходя из этой точки зрения исчезают все возражения, которые выдвигались против нашего предположения. Юстиниан, говорят, заявлял, что каждый фрагмент должен рассматриваться так, будто автором его является он сам (сн. 1 на с. 426); но наряду с этим может быть так, что кое-что предназначалось не для прямого применения, а для исторического пояснения. Далее, не следовало включать ничего устаревшего (как это следовало понимать, мы только что объяснили на примере Институций). Наконец, в сборниках права нет никаких расхождений ; однако нет никакого расхождения в том, что два фрагмента отличающегося содержания включены лишь для того, чтобы один из них пояснял исторически другой. Итак, насколько бы безопасным ни было историческое объединение (согласно этим основаниям), применять его следует лишь в том случае, если неприменимо систематическое . Эта важность систематического объединения естественно следует из того, что сборники права предназначены для практического применения, отчего и о каждом их элементе следует полагать, что он предназначен для непосредственного применения (если это предположение не будет опровергнуто особыми основаниями, которыми здесь являются неизбежные противоречия с другими фрагментами).
Самым важным и одновременно самым сложным является установление условий исторического объединения. Ибо случай, в котором нам дается прямо-таки часть истории права в контексте, как это было показано выше на примере из Институций (сн. о), является самым редким. Напротив, почти всегда такое объединение необходимо подготовить посредством определенного искусственного процесса. Почему мы сможем уверенно установить, что перед нами именно такой случай? Тут действует следующее правило. Если встречаются два противоречивых фрагмента из разных эпох, то может случиться так, что это различие содержания доказуемо вызвано именно отличием в возрасте, потому что на самом деле произошло изменение права либо в промежуток времени между обоими фрагментами , либо, что встречается еще чаще, благодаря именно новому фрагменту, если ему присущ характер изменяющего закона. В подобных случаях действительно обосновано историческое объединение, так как мы можем определенно утверждать, что авторы обоих фрагментов, если бы они писали в одно и то же время, высказали бы совпадающие мнения. Стало быть, мы можем считать более старый фрагмент просто материалом, комментирующим новый с позиции истории права . При этом совершенно безразлично, сделали ли это компиляторы умышленно (что, разумеется, никогда не будет строго доказуемо) или же включили этот старый фрагмент по оплошности. Ибо даже в этом последнем случае подобное объединение произойдет в духе компиляции, а наш способ полностью оправдывается характером и назначением таковой . В отличие от описанного здесь случая от исторического объединения следовало бы отказаться в следующих случаях. Во-первых, когда оба фрагмента (если нам известно) появились в одно и то же время, что почти всегда придется предполагать, если два фрагмента из Пандектов принадлежат одному автору или двум, жившим в одно и то же время, поскольку нам слабо известна хронология отдельных сочинений. Во-вторых, когда фрагменты хотя и появились не в одно и то же время, но так, что это временное различие не может быть основанием отличного содержания, потому что они могли бы быть точно такими же разными, если бы появились в одно и то же время. Например, это следует предполагать в случае таких спорных вопросов, спор вокруг которых длился у римских юристов столетиями; и если подобный вопрос просочился даже в Дигесты, то совершенно безразлично, является ли автором одного фрагмента Юлиан, а второго Модестин, ибо даже современники спорили друг с другом так же. В подобных случаях древний фрагмент не является свидетельством древнего права, следовательно, его включение могло не иметь исторической надобности, а поэтому следует отказаться от исторического объединения, ибо его можно обосновать не различием в возрасте, а только исторической надобностью, которую следует выводить только из доказуемого развития права. Именно поэтому от исторического объединения следует отказываться в том случае, когда у фрагментов, появившихся в разное время, неясно, что лежит в основе их включения; только доказуемая историческая надобность может оправдать названный вид объединения.

§ 45. Толкование источников права в целом.
Расхождение (продолжение)

Если мы применим эти правила к отдельным сборникам права, то получим в Кодексе весьма большую допустимость исторического объединения. Ибо если новым фрагментом является эдикт, то обычно не будет вызывать сомнений, что таковой был предназначен именно для введения нового права, особенно если автором такового был Юстиниан и прежде всего если он относится к тому небольшому числу, которые появились после вступления в законную силу Дигест . Даже для большей части поздних рескриптов, а именно для весьма многочисленных рескриптов Диоклетиана, можно предположить подобное, так как они довольно часто свидетельствуют о действительном развитии права. Однако на этом основании нельзя утверждать общий приоритет Кодекса перед Дигестами, потому что многие древние рескрипты Кодекса соотносятся с фрагментами Пандектов так, что их невозможно объединить исторически согласно сформулированным правилам . Для фрагментов Дигест, появившихся в разное время, историческое объединение можно оправдать гораздо реже; но то, что оно может иметь место и здесь, было показано на одном примере выше . Наконец, если между Институциями и большими сборниками права есть расхождение, то обычно можно достаточно уверенно установить следующие случаи. Временами заметно, что при составлении Институций допускали опрометчивость, например, когда в Институции Гая неумело вставляли фрагмент другого юриста; тогда, несомненно, Институции следует отодвигать на задний план . В некоторых других выдержках из Институций содержится, наоборот, рассудительное объяснение законодателя, а таковое следует рассматривать как эдикты Юстиниана и отдавать им приоритет перед любым другим противоречивым фрагментом . Обычно же невозможно предположить ни первый, ни второй случай – оба фрагмента – и из Институций, и из Дигест – скорее, надо будет считать дополняющими друг друга; но это относится уже к систематическому объединению (§ 44), которое делает любой другой способ ненужным .
Наконец, что же должно происходить в тех случаях, к которым неприменимы оба случая объединения (§ 44), хотя расхождение надо устранять? Не остается ничего иного, как отдать предпочтение тому из двух противоречивых фрагментов, который больше всего будет соответствовать остальным, не вызывающим сомнений принципам законодательства Юстиниана. Это правило основано на предпосылке органического единства римского законодательства, которое, в свою очередь, находит свое глубокое обоснование в общей природе позитивного права в целом (§ 5). Еще одно подтверждение его правильности заключается в совершенно аналогичном способе, который применяется при двусмысленных выражениях отдельных законов (§ 35, 36), а его правильность не вызывала еще ни у кого сомнений. Как и там из-за двух значений одного выражения возникало сомнение, так и здесь оно возникает из-за двух противоречивых выдержек из одного и того же законодательства. Как и там сомнение в отношении языка увереннее всего устранялось путем сравнения с другими фрагментами из того же закона или с другими законами, так и здесь сомнение по существу устраняется путем сравнения с другими, не вызывающими сомнений принципами того же законодательства. Подобие полное и бесспорное. Чистое применение этого правила заключается в том, что мы воспринимаем расхождение между совершенно изолированным высказыванием, с одной стороны, и многими совпадающими, возможно, возникшими в разное время высказываниями, с другой стороны. Тогда у нас есть основание предполагать, что истинный смысл законодательства, скорее, выражен в этих совпадающих высказываниях, нежели в том изолированном . Так же, когда один из двух противоречивых фрагментов расположен в том месте, к которому спорное правило относится непосредственно, а второй – в другом отдаленном месте. Потому что в отношении первого можно предположить, что компиляторы при его включении четко осознавали смысл и влияние такового, в то время как во втором они легко могли не заметить то, что обосновывает расхождение. Поэтому, следовательно, первый фрагмент выражает смысл законодательства в целом вернее, нежели второй .
Правда, нельзя отрицать того, что Юстиниан решительно заверял, что противоречия встречаться не будут (§ 44 (сн. 1 на с. 424)); но что может это заверение против очевидной реальности и против неотложной необходимости устранения расхождений, где бы они нам ни встречались? Можно даже усомниться в том, а было ли серьезно это заверение. В плане, правда, предусматривалось предотвращение противоречий; но точно так же и предотвращение повторений и пропуска важных фрагментов из древнего права (similia и praetermissa). Теперь же прямо заявляют о том, что, пожалуй, ошибки этих последних двух видов будут встречаться, и они совершенно правильно оправдываются слабостью человеческой натуры . Но это оправдание и, следовательно, признание того, к чему это относится, полностью подходит и к расхождениям, и кажется совершенно случайным, что оно не высказано подобным же образом.

————————-

До сих пор речь шла о расхождении в рамках наших общих источников (§ 42 и сл.); теперь следует упомянуть противоречие в применении к гипотетически добавляющимся источникам права (§ 21).
В целом для этого второго случая справедливы те же правила, что и для первого. И здесь новый закон должен иметь большее значение, нежели прежний, благодаря чему устанавливается регулярный приоритет законодательства земли перед общим правом. Точно так же и здесь это правило ограничивается благодаря принятию во внимание исключений из прежних правил, на которые не обязательно распространяются новые, изменяющие правила. Но здесь добавляется еще второе своеобразное исключение. Ибо если новый закон охватывает более широкую область, чем прежний, то в этом случае, как правило, прежний упраздняется лишь в том случае, если новый имеет абсолютный характер (§ 16); в противном случае – нет . Для этого хорошо подходит такое древнее выражение: «Произвол преодолевает городское право, городское право преодолевает право земли, право земли преодолевает общее право» .

§ 46. Толкование источников права в целом.
Пробелы. Аналогия

Если мы считаем наши источники права недостаточными для решения правового вопроса, то тогда нам необходимо заполнить этот Пробел, так как требование Полноты является таким же обязательным, как и требование единства (§ 42). Спрашивается, где нам надо искать это дополнение. И насколько бы разнообразными ни были высказывания наших авторов по этому вопросу, их все же можно свести по сути к двум мнениям. Согласно первому мнению, предполагается общее нормальное право (естественное право), которое должно существовать наряду с позитивным правом как субсидиарное право, наподобие того, как в Германии наряду с отдельным правом земель существует римское право. Это особое применение уже отвергнутого выше воззрения (§ 15) не требует здесь нового развенчания. Согласно второму мнению, наше позитивное право черпает дополнения из себя самого, потому что мы предполагаем в нем органическую творческую силу. Этот способ, согласно нашему взгляду на позитивное право (§ 5), мы должны признать правильным и необходимым, а по существу это тот же способ, который применялся для установления единства путем устранения расхождений (§ 45). Отношение обнаруженных благодаря этому способу правовых положений к данному нам позитивному праву мы называем Аналогией , и она является именно тем, посредством чего нам необходимо будет заполнить обнаруженные пробелы.
Такое нахождение права посредством аналогии бывает двух видов. Во-первых, когда возникает новое, до сих пор неизвестное правоотношение, для которого в сформировавшемся к настоящему моменту позитивном праве отсутствует институт права как прототип. В этом случае надо будет создать подобный прототип института права по закону внутреннего родства с уже известными институтами. Во-вторых, что случается чаще, когда в уже известном институте права возникает новый правовой вопрос. На него надо будет дать ответ согласно внутреннему родству правовых положений, относящихся к этому институту, для чего очень важное значение будет иметь верное понимание оснований отдельных законов (§ 34). Нахождение права по аналогии обоих видов может быть поводом для дальнейшего развития права, например, посредством законодательства, и в этом случае оно может осуществляться с бóльшей свободой. Оно может быть и своего рода чистым толкованием (как мы его здесь рассматриваем), когда, например, судье впервые поручают решить новое правоотношение или новый правовой вопрос. Для такого применения аналогии необходимо дать теперь несколько более точных определений.
Всякое применение аналогии основывается на предполагаемой внутренней последовательности права; только она не всегда бывает чисто логической последовательностью, как чистое соотношение между причиной и следствием, а одновременно еще и органической, следующей из общего представления о практическом характере правоотношений и их прототипов (§ 4, 5). При этом мы всегда должны исходить из данности, которую мы расширяем с целью решения стоящей перед нами задачи. Этой данностью может быть отдельный определенный закон, и в этом случае решение обычно называют ex argumento legis; намного чаще данность будет содержаться в таких элементах правовой теории, которые сами возникли искусственным путем абстракции. Но во всех случаях этот способ существенно отличается от объясненного выше расширительного толкования (§ 37), с которым его часто смешивают. Ибо последний должен не восполнять пробел в праве, а исправлять неправильно выбранное выражение закона по его настоящей мысли. А при аналогии мы предполагаем, что у нас вообще нет настоящей мысли какого-либо путеводного закона, и пытаемся устранить это отсутствие посредством органического единства права. Однако толкование посредством аналогии неприменимо вовсе, если данность, из которой мы исходим, имеет характер исключения из правила. Обычно в подобном случае от аналогии следует отказаться уже по той причине, что отсутствует основное условие таковой – отсутствует правило. Таким образом, если, например, существующий закон частично упраздняется новым законом, то неупраздненные части продолжают существовать и далее . Если бы мы захотели распространить это упразднение и на них, тогда это была бы не аналогия (ведь у нас же нет отсутствия правила, что необходимо для нее), а, скорее, расширительное толкование, а именно произвольное, беспочвенное толкование. Точно так же будет обстоять дело с расширением по аналогии настоящих привилегий (§ 16), наряду с которыми всегда будет существовать настоящая норма права. То же самое случилось бы, если бы мы захотели распространить аномальное право, или Jus singulare (§ 16), за его непосредственные границы, ибо и там уже есть правило, которое нарушалось бы вследствие такого распространения. Этот случай, чаще всего встречающийся и самый важный среди прочих, требует более подробного пояснения. Ибо подобное аномальное право можно было бы попытаться применить не для того, чтобы распространить выраженное в нем исключение, а для того, чтобы решить по нему схожий, действительно нерешенный правовой вопрос. Тогда действительно имел бы место Случай аналогии, а только что заявленное основание отказа от нее сюда бы уже не подходило. И все же даже в подобном случае как раз положение аномального права нельзя использовать для решения по аналогии – для этого необходимо найти схожее положение регулярного права. Ведь способ аналогии основан исключительно на внутренней взаимосвязи правовой системы; аномальные же правовые положения возникли вследствие чуждых принципов, они просто включены в правовую систему (§ 16), поэтому им нельзя приписывать органическую творческую силу регулярного права.
У римлян был правильный взгляд на дополнение права посредством аналогии, однако при ее применении они не всегда делают различие между дальнейшим развитием права и чистым толкованием; мы укажем ниже причины такого смешения. Согласно их учению в случае каждого нерешенного правового вопроса данное право должно быть расширено до искомого решения (согласно закону внутреннего подобия и родства) . Формами, которые способствуют такому органическому расширению права, являются преимущественно Фикции и utiles actiones. Благодаря этому обеспечивается внутренняя взаимосвязь нового со старым и так сохраняется систематическое единство всего права. Примером, в котором весьма наглядно проявляется этот способ, является Bonorum possessio, которую в своем полном развитии следует понимать как фикцию hereditas . Решительнее всего древние юристы выступают против расширения по аналогии любого Jus singulare . Это общее непринятие подтверждается в отдельных случаях многочисленными странными примерами применения. Тот, например, кто купил вещь у сумасшедшего, считая его здравомыслящим, аномально обладает правом приобретения в силу давности; но мы ошиблись бы, если бы попытались считать эту покупку действительной сделкой и в других отношениях . Тот, кто отдает в залог вещь, которую он приобретает в силу давности, все же аномально продолжает это приобретение; но было бы ошибкой пытаться приписать ему еще какие-либо другие права владения (будучи последовательным), так как таковые полагаются кредитору . Зато если в некоторых других применениях все же встречается расширение по аналогии положений аномального права, то это обусловлено смешением толкования с развитием права, о чем речь пойдет ниже.

§ 47. Римское право о толковании

Если римское право признает решающую силу аутентичного толкования , а также узуального , то в этом не заключается своеобразное правовое воззрение – скорее, это простое следствие того, что в качестве источников права признавались вообще закон и обычай. Все зависит от того, какое положение должно занять так называемое доктринальное толкование (§ 32), которое только и является истинным толкованием, а посредством простого признания аутентичного и узуального толкования еще ничего не решается по этому поводу.
Древние юристы в Дигестах называют правила подлинного толкования, которые большей частью уже были применены выше в связи со сформулированным мной учением о толковании, потому что эта связь могла служить для взаимного дополнения и пояснения. Эти правила сами по себе хороши, чего и можно было ожидать от их авторов, но недостаточны и в особенности не рассчитаны на такой своеобразный случай, как сборники права Юстиниана, о котором они не могли даже предполагать. Если сравнить выстроенную ими теорию с их практикой, то она не всегда будет совпадать с ней. Она часто выходит за границы истинного толкования и приобретает характер настоящего развития права. В частности, они дают расширительное толкование исходя из основания закона, что должно исправлять не только выражение, но и сам закон, что, следовательно, больше не является толкованием; нередко они расширяют по аналогии даже Jus singulare, хотя это прямо противоречит их собственному, определенно высказанному принципу (§ 46) . Эти противоречия объясняются своеобразным положением римских юристов, которые занимались также и непосредственным развитием права, как мы это можем предположить (§ 19). Так, Interpretatio означала у них не только толкование, но и учение в целом, передачу, т.е. все то, что выше было названо научным правом (§ 14, 19, 20), и притом в свободной трактовке, что можно предположить как раз в отношении Рима . Возможно, правда, что даже сами древние юристы осознавали шаткость той границы, которая существовала между их собственным занятием и правомочиями претора или даже самого императора; так, пожалуй, можно объяснить то, что в некоторых фрагментах остается неясным, кем вызвано расширение права: ими самими или, скорее, претором или императором . Но даже не принимая во внимание эту свободу, которая была предоставлена римским юристам (которая больше свободы наших юристов), они обладали лучшими средствами толкования, потому что были хорошо знакомы с возникновением своих источников права, т.е. могли знать непосредственно, что подразумевается под недостаточно определенным выражением и в каком смысле он был использован автором . Во всех этих отношениях мы отличаемся от них, особенно когда нам надо истолковать не наши отечественные законы, а такие далекие от нас Юстиниановы. В этом смысле наше положение намного труднее; но и в этом случае, как и во многих других, наши усилия, порожденные нашими трудностями, не остались бесплодными. Благодаря этому понятие и границы истинного толкования получили у нас более строгое определение, нежели когда-то у римлян, у которых не было в этом необходимости.
В эпоху правления императоров постепенно наступили совершенно другие условия, особенно начиная с середины III в. н.э. Прекратилось развитие права посредством эдиктов властей, а свободное положение сословия юристов было едва ли больше совместимо с развитой властью императора; но и об этом вскоре не могло быть и речи, потому что правовая наука продолжала существовать только в книгах древних юристов, а последователей таковых почти не было. Теперь в лучшем случае толкованием могли заниматься разве что судьи, и едва ли все могло хорошо закончиться, когда и оно было поставлено в совершенно новые и произвольные рамки. Все завершилось только благодаря Юстиниану, но начало этому было положено значительно раньше.
Так, император Константин распорядился: «Inter aequitatem jusque interpositam interpretationem nobis solis et oportet et licet inspicere». Это значит: «Если благодаря толкованию какое-либо положение aequitas должно будет вводиться вопреки строгому праву, то это может сделать только сам император». Здесь говорится, очевидно, не о чистом толковании, а о развитии права, а именно о покорении aequitas области, где до сих пор действовало строгое право. Эта процедура, которую обычно регулярно выполняли преторские эдикты и весьма часто также и юристы, становится теперь привилегией императора. В этом нет ничего такого, чего не следовало бы ожидать после изменения Конституции. Распоряжение Валентиниана и Марциана гласит, что император должен устранить в законах неясности и смягчить их строгость. Но здесь это занятие императора не называют исключительным, а указывают лишь на ставшую уже обычной процедуру консультаций как на самый надежный путь; связав оба положения, можно предположить, что речь идет только о таком толковании законов, которое вместе с тем заключало бы в себе их смягчение, т.е. истинное изменение права . Наконец издается распоряжение, что сомнения по поводу нового права, которое еще не закрепилось в обычае, должны быть представлены императору . При этом остается неопределенным, о чем должна идти речь: о сомнениях по поводу толкования закона или именно о существовании завершенного обычного права.
Гораздо более решительными и радикальными являются распоряжения, которые издал сам Юстиниан по этому вопросу. Первое было издано в 529 г., вскоре после введения первого Кодекса . Краткая мысль его такова: «В старых законах мы сталкиваемся с сомнением по поводу того, должны ли иметь обязательную силу толкования законов, данные императором. Это каверзное сомнение вызывает смех и упраздняется данным распоряжением. Всякое толкование закона, сделанное императором, будь оно дано в рескрипте (sive in precibus) или в императорском решении (sive in judiciis) или любым другим способом (стало быть, например, в аутентично интерпретирующем законе), должно считаться безошибочным и имеющим обязательную силу. А оттого, что при нынешней Конституции только император может издавать законы, то и толковать их может только он сам. Ведь отчего же тогда сомневающиеся судьи спрашивали бы у него о законе, если бы право толковать не надлежало только ему? Или же кто мог бы устранить неясности законов, помимо того, кто один может их издавать? Отныне, стало быть, должны исчезнуть все каверзные сомнения, а император должен быть признан не только единственным законодателем, но и единственным интерпретатором. Однако это распоряжение не должно нанести урон праву, которым здесь императоры наделяли древних юристов» . В этом распоряжении таятся два совершенно разных положения: во-первых, обязательная сила императорского толкования, в какой бы форме она ни была выполнена; во-вторых, запрет любого частного толкования. Вот это последнее и является непосредственно новым и важным; но и первое необходимо пояснить. Очевидно, что в этом отношении Юстиниан пытается не предписывать ничего нового, а только ограничить и оградить от ничтожных сомнений, что, собственно говоря, и без того ясно. Поэтому он ничего не говорит здесь о виде действительности этих императорских толкований, а оставляет все, как в прежней Конституции. Таким образом, толкование в эдикте должно было быть обязательным для всех, как и всякий закон; толкование в декрете, если оно являлось окончательным решением, тоже должно было быть обязательным для всех, следовательно, и для других будущих случаев, как это установлено в Principium этого фрагмента; во временном решении – только для этого отдельного случая; наконец, в рескрипте (который никогда не публиковался) – тоже только для данного отдельного случая. Поэтому совершенно неправильно, когда некоторые полагают, что по этому распоряжению и интерпретирующие рескрипты должны были иметь силу закона и для других будущих случаев (§ 24), как это предписано в Principium для декретов, если они являются окончательным решением; если сравнить обе части фрагмента друг с другом, то отпадут сомнения в полном различии высказываний, а также оснований трактовки обоих случаев.
Второе распоряжение Юстиниана о толковании находится в указе о публикации Дигест от 533 г., т.е. в L. 2, § 21 C. de vet. jure enucl. (1. 17). Оно связано с запретом написания юридических книг (§ 26) и дополняет его следующим образом: «Непосредственно книги, особенно комментарии к законам, запрещаются. Если же возникнет какое-либо сомнение в смысле закона , то таковое судьи должны донести до императора, чтобы тот решил его, ибо он, как единственный законодатель, является и единственным правомочным интерпретатором» .

§ 48. Римское право о толковании (продолжение)

Оба соответствующих закона настолько резки по содержанию, что немедленно могли бы возникнуть сомнения, а стоит ли понимать их буквально. Однако всякое сомнение должно улетучиться вследствие часто повторяющегося исключительного права императора на толкование, тем более вследствие постоянно повторяющегося подобия между законодательством и толкованием; ведь если никто, кроме императора, не мог издавать законы, то и толковать их мог не кто иной, как он (ввиду полного уравнивания этих занятий). На самом же деле в этом выражалось последовательное осуществление того же принципа, который привел к запрету любой правовой науки в будущем (§ 26). Правда, наряду с этим запретом можно было предположить свободное толкование, разрешенное судьям; то же, что Юстиниан имел в виду не это, становится совершенно ясно из второго распоряжения, которое обязывает именно судей обращаться с запросом к императору при каждом сомнении в содержании закона. Ведь то, что действительно осуществил Юстиниан, было последовательно. Отныне каждому, кто соприкасался с законами, учителю или судье, разрешалась только механическая работа, всякая свободная умственная деятельность как таковая запрещалась. Все эти предписания явно были одним целым. Правда, можно было бы посчитать непоследовательным, что одновременно с этим Юстиниан предписывает при кажущихся противоречиях subtili animo искать объединение (§ 44); но это следует воспринимать у него не как проницательное толкование, что, разумеется, было не в его духе, а как поиск скрытого слова, которое указывает на отличие случаев, следовательно, опять же как простое механическое занятие. Далее, могло бы показаться непоследовательным, что в Дигесты включено так много указаний по толкованию, подразумевающих большую свободу, ведь судье не разрешалось их применять. А не стоят ли рядом с этими указаниями правила составления законов? И все же, несомненно, Юстиниан не хотел тем самым предложить своим подданным принять участие в законодательстве. Первые и вторые правила должны были прежде всего известить о том, каким образом император будет издавать и толковать законы; одновременно с этим они должны были служить рекомендациями тем служащим, которых он мог бы использовать в этом занятии. Следовательно, в этом не было никакой непоследовательности.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.