Савиньи. Система современного римского права

Модификация действия наступает тогда, когда партикулярный обычай вступает в конфликт либо с государственным интересом, либо с абсолютным всеобщим законом какой-либо земли. В этом случае обычаю, даже если он новее закона, следует отказать во всякой силе; это положение следует не только из правильного толкования указанного фрагмента Кодекса, но и из природы отношения отдельной части государства к целому государству . Так, например, новый закон о запрете ростовщичества должен был бы применяться везде, и никакой партикулярный обычай не мог бы помешать этому применению, независимо от того, возник этот обычай до или после принятия закона.

§ 31. Новые сборники права об источниках права

Представленные здесь взгляды новых авторов не могли не оказать влияние на появившиеся в наше время сборники права, и теперь нам следует показать, как следует подходить к источникам права с позиции этих сборников права.
Общий свод законов Пруссии (старейший из них) вначале упраздняет все действовавшее до него общее право, следовательно, ставит себя на его место; это упразднение было совершенно последовательным, так как все нужное из предыдущего права должно было быть в него включено . Для будущего он устанавливает способ составления и публикации законов . И это не было непоследовательным, ведь в целом Свод законов включал в себя многие части государственного права; правда, через некоторое время многие положения сочли недостаточными и заменили их другими. Отмена общего права подразумевала также отмену до сих пор действовавшего общего обычного права. Партикулярное обычное право следовало собрать и в течение двух лет (если оно было применимо) представить его наряду с провинциальными законами в провинциальных сборниках права. То, что в них не было включено, должно было иметь силу только в том случае, если бы общий Свод законов в отдельных случаях ссылался на местные обычаи или дополнялся ими . О возникновении нового обычного права в будущем не сказано ничего определенного; несомненно, и оно могло быть допустимо только при двух названных альтернативных условиях, т.е. только в качестве партикулярного права. Наконец, о научном праве сказано: «При принятии решений в будущем не следует принимать во внимание мнения учителей права или прежние высказывания судей» . Под высказываниями судей здесь, разумеется, следует понимать преюдиции, а не вступившие в силу судебные решения, хотя высказывание можно отнести и к обоим видам воздействия. То же, что их не следует принимать во внимание, равно как и мнения учителей права, имеет здесь, разумеется, только такой смысл, что им не следует придавать обязательную силу, подобную силе законов, ведь ни один закон не может предотвратить подобное (возможно, неосознанное) влияние на мнение и убеждение будущего судьи.
В Своде законов Франции нет четких определений этих предметов, что также последовательно, ибо он вообще не распространяется на публичное право. Упразднение до сих пор действовавшего чуждого права, королевских указов, а также провинциальных и местных прав (если их предмет затронут в Кодексе) провозглашалось в отдельном законе . В самом Кодексе есть только важное косвенное положение, что ни один судья не может отказаться от вынесения приговора по причине неясности или несовершенства закона . Правомочие судьи заключается в том, что в подобных случаях он сам должен найти выход из положения; от злоупотребления этим правом предохраняет Кассационная палата, так что и в этом можно увидеть последовательно реализованную систему. Кроме того, в некоторых немногочисленных учениях (сервитуты и договоры о найме) Кодекс отсылает к местным обычаям и правилам . О будущем правотворчестве не сказано ни слова; несомненно, однако, что это подразумевает, что в будущем не должно возникнуть общее обычное право, а партикулярное только в тех немногочисленных случаях, в которых Кодекс уже сейчас отсылает к местным обычаям.
В Указе о введении Свода законов Австрии от 1811 г. сказано об упразднении общего, а также обычного права. В самом Своде законов нет ничего определенного о законодательстве, ибо в целом оно ограничивалось частным правом. Обычаи должны иметь силу только в тех вопросах, в которых на них ссылается закон. О судебных решениях сказано лишь то, что они никогда не могут иметь силу закона и не могут распространяться на другие случаи или на других лиц .
Из всех этих положений менее важными являются те, которые касаются законодательства, ибо о том, что для него важно, должно все же говориться в другом месте, а не в общем своде законов, равно как и то, что касается обычного права, потому что этот вид правотворчества реже встречается в новые времена, поскольку он понимается как присущий самому народу и независимый от научного права. Зато важным является то отношение, которое в каждом из этих государств устанавливается для партикулярного права касательно общего права, но это выходит за рамки нашего рассмотрения. Самым же важным является связь сборников права с научным правом, что означает, с одной стороны, непрерывное влияние литературы и судебной практики на реальное осуществление правосудия, с другой стороны, способ, которым сословие судей должно духовно воспринимать и перерабатывать новое право. Но это не то, что прямо сказано в сборниках права об этом отношении (ибо этого мало или же вообще ничто), а то, как его понимали, что от него ожидали, как его готовили и что из этого получилось на самом деле. В этом проявляется странное различие (§ 21). В Пруссии вся эта реформа не имела никаких политических причин, имела чистой и благородной целью улучшение несовершенного состояния, создание чего-то Доброго. А самые явные недостатки были связаны с состоянием юридической литературы. Да, пожалуй, в ней можно было найти ученость и дух исследования, т.е. некоторый добрый материал, но она была бессвязна, особенно практическая часть правовой науки отстала от общего образования эпохи и не пользовалась авторитетом. Полное отмирание связи с такой литературой казалось выгодным, даже необходимым. Стало быть, очевидно, что в основе всего этого предприятия лежали замыслы, подобные замыслам Юстиниана в свое время (§ 26), но с теми отличиями, которые должны были вытекать из более свободного и более духовного состояния нашего времени. Оттого даже не было сделано попытки подобного подавления всякой науки. Напротив, на базе нового сборника права должна была возникнуть новая правовая наука, на это была нацелена чрезмерная обстоятельность сборника права и даже его поучительный тон. Сбылась негативная часть ожиданий, потому что связь с прежней правовой наукой была по большей части утеряна. Но и новая правовая наука не хотела, казалось, возникать в течение почти сорока лет. Лишь с недавних пор здесь стала заметна определенная оживленность, которая позволяет надеяться на что-либо благоприятное. В какой мере была достигнута истинная цель нового законодательства – охватить полностью и исключительно практику и сделать ее благодаря этому однообразной, об этом можно было бы судить только путем сравнения взглядов, господствующих в отдельных судах, но такой литературный материал отсутствует уже долгое время. Однако и достижению этой цели отныне положено отличное начало .
Во Франции почти все было иначе (§ 21). Основанием нового законодательства здесь было не то, что состояние права сочли плохим или даже невыносимым, – нет , оно явилось естественным развитием революции. Первоочередным стремлением революции было разрушение исторических отношений, особенно различий между провинциями, и это уравнивающее упразднение всех местных отличий в одной простой Франции должно было осуществиться и в частном праве – это было основной целью Кодекса. До революции научная часть правовой науки была развита намного слабее, чем в Германии, зато практическая намного больше. Судебное красноречие, связь с общительно-образованной большой столицей, блеск и влияние парламентов – все это способствовало тому, что сословие юристов и адвокатов имело более высокое образование, а благодаря этому сохранило высокий авторитет в обществе. При создании Кодекса не думали о вытеснении таким образом возникшей Jurisprudence – рассчитывали скорее на продолжение ее спокойного существования, и именно в таком ожидании могли быть настолько быстро созданы важнейшие институты права. Действительный успех соответствует этому. Новая юридическая литература настолько неразрывно связана с предшествующей, что едва ли можно поверить в то, что между ними расположен такой важный факт, как возникновение Кодекса. Ведь, пожалуй, ни одна сторона общественной жизни Франции не была так слабо потрясена и изменена революцией, как гражданское правосудие.
Таким образом, даже в этом подтвердился разный дух наций с характерными сильными и слабыми сторонами каждой. Те, следовательно, кому надлежит осуществлять высшее руководство всеми, сделают доброе дело, если задумаются над их особыми потребностями и вместе с тем учтут те силы, на которые в них можно рассчитывать с целью достижения Великого. Именно в Германии было бы неблагоразумно делать так, чтобы развитие права происходило само по себе аналогично тому, как это происходило в Средние века и позже, откуда как раз и возникла современная практика. С другой стороны, было бы так же неблагоразумно, если бы ради достижения этой цели высшие государственные органы (прежде всего министерства юстиции) вмешивались в традиционный деловой механизм, а также в каждое дело с целью доведения его до успешного завершения. Более того, следует признать, что цель нельзя достичь ни благодаря одной лишь науке, ни благодаря одной лишь практике – она достижима лишь в том случае, когда обе будут связаны и переплетены друг с другом. Во всяком же большом государстве это могли бы осуществить только законодательные комиссии, состоящие из солидных ученых и опытных коммерсантов и связанные непрерывными и живыми отношениями с высшими судами, через которые можно было бы накапливать опыт осуществления права, встречающегося в жизни. Благодаря подобному институту осуществлялось бы осознанно и успешно то, что происходило неосознанно в предыдущие столетия. Вместе с тем этот институт (при полном отличии внешней формы) занимался бы по сути развитием права, аналогичным развитию, которое происходило в римском праве благодаря ежегодно пересматриваемым эдиктам претора. Правда, это замечание касается только такого развития права, причиной которого является присущая ему органическая сила, т.е. внутреннее развитие (§ 7). Тогда в нем можно было бы достичь многого целесообразного и удовлетворительного, что в противном случае должно было бы выпасть на долю законодательства (§ 13). То, что эта противоположность не придумана здесь произвольно, а оправдана опытом и признана в целом (если даже, возможно, и не совсем осознанно), показывает пример таких государств, как Англия и Франция, в которых право издавать законы осуществляется путем искусного взаимодействия разных властей. Ибо насколько бы ревностно эти отдельные власти ни восставали против любого ограничения их участия в этом важном праве, тем не менее у них вовсе не возникает споров относительно указанного внутреннего спокойного правотворчества, так что они спокойно предоставляют его самому себе. Только если иногда новое правовое положение вызвано особым политическим отношением, тогда оно неизбежно достается строгой форме законодательства – тем более когда право преобразуется таким всеобъемлющим и коренным образом, как это случилось в Кодексе Наполеона.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
ТОЛКОВАНИЕ ЗАКОНОВ

§ 32. Понятие толкования.
Деление на легальное и доктринальное

До сих пор содержание источников права рассматривалось как самостоятельная норма права, следовательно, как Данность. Если же это правило должно войти в жизнь, необходимо, чтобы мы со своей стороны сделали нечто для определенного восприятия его нами. Такое восприятие может привести к самым разным применениям: у ученого – к развитию науки в разных формах, у судьи – к судебным решениям и их исполнениям, у отдельных людей – к устройству своей жизни определенным образом. Своеобразие подобного особого развития не относится к нашей задаче; но в основе всего этого – как Общее – лежит определенный способ восприятия содержания источников права, и вот это Общее должно быть изложено в данной главе. То, что потребуется с нашей стороны, – это умственная деятельность, стало быть, насколько бы простым это ни казалось, занятие наукой – это начало и основа правовой науки. Мы говорили о ней выше как об одном из принципов, способствующих правотворчеству; здесь же она выступает в совершенно противоположной роли, поскольку воспринимает и доносит до сознания право, возникшее независимо от нее.
Подобное восприятие права мыслимо и необходимо в отношении всех видов источников права. Правда, в случае обычного права и научного права это занятие обладает более простым характером. Хотя и встречаются весьма существенные заблуждения относительно сути этих видов правотворчества, о чем говорилось выше. Но как только их осознают и устраняют, то само занятие не требует детальных наставлений. По-другому обстоит дело с законами, в которых именно этому занятию часто присущ весьма путаный характер. По этой причине данная глава получила особое название – толкование законов.
Толкование, заключающееся в свободе умственной деятельности, можно свести к тому, что мы должны осознать закон в его истине, т.е. в той мере, в какой познаем его истину благодаря применению в регулярном производстве. Оно необходимо для каждого закона, который должен жить, и в этой его необходимости заключается одновременно и его оправдание. Его применение, следовательно, не обусловлено совершенно случайным обстоятельством неясности закона, как полагают многие (§ 50). Правда, благодаря этому оно может быть особенно важным и результативным. Однако такое свойство закона характеризует его несовершенство, а чтобы найти выход из неудовлетворительного состояния, исходить надо из рассмотрения здорового состояния закона. С другой же стороны, названная деятельность не исключается и в случае высокой степени неясности . Напротив, мы вынуждены утверждать, что именно для судьи (согласно общему характеру его занятия) неясность закона никогда не должна быть помехой для того, чтобы иметь определенное мнение о его содержании, согласно которому принимается решение. Ибо в правовом споре даже факты могут быть весьма сомнительными, но и это не должно служить судье поводом для отказа в принятии решения. В этом отношении между обоими элементами судебного решения (правовая норма и факты) нет существенного различия. Недвусмысленное предписание французского права, следовательно, запрещающее судье отказываться от принятия решения из-за несовершенства, неясности или недостаточности закона , полностью соответствует общему характеру судейской должности. Лишь в одном случае исключена названная свободная деятельность: когда понимание самого закона становится предметом новой правовой нормы. Таким образом, если в новом законе или даже в истинном обычном праве установлено, как следует понимать прежний закон, то тем самым полностью исключается названная свободная деятельность, а прежний закон отныне должен пониматься и применяться в предписанном смысле даже теми, кто мог быть убежден в неправильности такого толкования. Новые авторы называют это (в зависимости от того, основано ли это на законе или на обычном праве) аутентичной или общепринятой интерпретацией, их вместе – легальной интерпретацией, которую они противопоставляют доктринальной, т.е. вышеописанной свободной или научной деятельности. Лежащий в основе этих специальных терминов способ представления правилен, поскольку принимает во внимание только конечную цель, т.е. содержание закона, которое следует признать. Тогда толкованием называется любое средство достижения этой цели, а на понятие распространяется вышеназванное подразделение. Если же мы взглянем на суть метода, то вынуждены будем исходить из вышеназванного понятия толкования как свободной деятельности, ибо она дана нам как общая и необходимая благодаря предназначению любого закона. Ведь каждый закон должен войти в жизнь, что вначале возможно только благодаря умственному его восприятию, а состояние, когда за каждым законом последует другой, устанавливающий его содержание, не может быть, разумеется, естественным; и даже если бы такой процесс был естественным, то все же сначала, до появления нового закона, была бы необходима названная свободная деятельность. И если теперь мы будем исходить из понятия толкования как свободной деятельности, то тогда так называемая легальная интерпретация окажется не скоординированным видом той же категории, а, скорее, чистой ее противоположностью, исключением или запрещением названной свободной деятельности в целом. И правильность такого восприятия подтверждается благодаря тому, что в нем четче всего выражается истинное и бесспорное отношение между правилом и исключением. А посему отныне под толкованием в целом будет пониматься только так называемая доктринальная интерпретация. Правда, у новых авторов отношение между правилом и исключением как раз обратное. Утверждают, что всякое толкование по своей природе является своего рода законодательством, которым могут заниматься отдельные органы или даже частные лица только в том случае, если им делегируют это высшие власти . Это утверждение связано с другими представлениями новых авторов, согласно которым толкование не остается в границах чистого, истинного восприятия, а на самом деле становится преобразованием закона; но об этом можно будет поговорить только ниже. Толкование есть искусство, а обучению этому искусству способствуют превосходные образцы старого и нового времени, которыми мы обладаем в достаточном количестве. Гораздо меньше того, что доныне изложено как теория такового. Такая недостаточность прежней теории есть дело случайное; однако важно, чтобы не возникало заблуждений относительно ценности подобной теории в целом, даже самой лучшей. Ибо это искусство, как и любое другое, невозможно передать или приобрести через правила. Но путем рассмотрения замечательных образцов мы сможем раскрыть то, в чем заключается их превосходство; а благодаря этому мы подготовим наш разум для того, чем занимаются во всяком толковании, и научимся направлять наши устремления в правильном направлении. Это и предотвращение возможных окольных путей суть то, чего мы можем надеяться добиться здесь, как в любом искусстве, благодаря теории.
И здесь снова мы должны будем затронуть важный вопрос о том, имеют ли обязательную силу предписания римского права о толковании там, где это право имеет силу. Мы ставили этот вопрос выше и ответили на него отрицательно, когда рассматривали развитие самого права (§ 27); здесь же он касается отношения отдельных людей к источникам права, и поэтому на оба вопроса, хотя они явно схожи, все же можно ответить по-разному. Правда, в этом месте еще невозможно дать исчерпывающий ответ на упомянутый вопрос. Поэтому при изложении этого учения иногда будут использоваться высказывания из римского права, но до поры до времени мы не дадим ответ на вопрос, должны ли они обладать обязательной силой закона или быть только важным авторитетом.
Задача настоящей главы состоит из двух частей: сначала рассмотреть толкование отдельно взятых законов, а затем толкование источников в целом. А так как таковые предназначены для полного овладения правом, то в них необходимо найти как Единство, так и исчерпывающее Целое. Первое требование делает необходимым устранить все противоречия, а второе – заполнить все пробелы.

§ 33. А. Толкование отдельных законов.
Основные правила толкования

Каждый закон предназначен для того, чтобы установить природу правоотношения, т.е. высказать какую-либо мысль (будь она простой или сложной), благодаря чему существование этого правоотношения будет защищено от ошибки и произвола. И если указанная цель должна быть достигнута, то эту мысль должны четко и полностью понимать те, кто соприкасается с этим правоотношением. Это происходит благодаря тому, что мысленно они ставят себя на место законодателя и искусственно воспроизводят в себе его деятельность, т.е. в своем мышлении заново создают этот закон. Этим занимается толкование, которое оттого мы можем определить как реконструкцию мысли, присущей закону . Только так можно добиться достоверного и полного понимания содержания закона и только так можно достичь цели закона.
В этом отношении толкование законов не отличается от толкования любой другой выраженной мысли (как, например, это практикуется в филологии). Своеобразие его проявляется тогда, когда мы разлагаем его на его составные части. Тогда нам следует различать в нем четыре элемента: грамматический, логический, исторический и систематический.
Предметом грамматического элемента толкования есть слово, которое содействует переходу из мышления законодателя в наше мышление. Поэтому он заключается в объяснении грамматических правил, использованных законодателем.
Логический элемент касается членения мысли, т.е. логической связи, в которой находятся друг с другом отдельные ее части.
Предметом исторического элемента является состояние, установленное правовыми нормами для данного правоотношения в момент появления данного закона. Закон должен был вмешаться в это состояние определенным образом, а этот элемент должен наглядно показать способ такого вмешательства, т.е. то новое, что было добавлено в право посредством данного закона.
Систематический элемент, наконец, касается внутренней связи, которая объединяет все институты права и правовые нормы в одно великое Единство (§ 5). Законодатель представлял себе эту связь, а также исторический элемент, и мы сможем, следовательно, полностью понять его мысль лишь тогда, когда четко уясним себе, как связан этот закон со всей правовой системой и как он должен действенно сочетаться с ней .
С помощью этих четырех элементов можно полностью понять содержание закона. Таким образом, это не четыре вида толкования, из которых можно было бы делать выбор по своему вкусу и усмотрению, а разные виды деятельности, которые должны быть объединены, для того чтобы удалось толкование. Правда, то один, то другой будет оказываться важнее и выделяться четче, но внимание всегда надо уделять всем этим направлениям, если даже во множестве отдельных случаев можно будет прямо не называть каждый из этих элементов из-за их ненужности и громоздкости, что не навредит основательности толкования. Успех же любого толкования зависит от двух условий, и в них можно соединить названные четыре элемента: во-первых, мы должны живо представлять себе ту умственную деятельность, которая породила данное отдельное выражение мысли; во-вторых, мы должны в достаточной мере представлять себе исторически-догматическое Целое, которое только и может пролить свет на это частное, и тогда мы сразу ощутим связи такового в данном контексте. Если мы примем во внимание указанные условия, то благодаря этому сократится число некоторых необычных явлений, которые могли бы легко заставить нас засомневаться в правильности нашего суждения. Ибо нередко у ученых и известных авторов мы сталкиваемся с интерпретациями почти непостижимой абсурдности, в то время как талантливые ученики, которым мы предложим тот же самый текст, попадут, возможно, в точку. Особенно убеждаешься в этом на многочисленных случаях из судебной практики, которые составляют настолько большую и поучительную часть Дигест.
Толкование каждого закона нацелено на то, чтобы именно из него можно было получить как можно больше знания о реальном праве; толкование, следовательно, должно быть, с одной стороны, индивидуальным, с другой стороны, богатым результатами . Этот успех может быть разным, а указанное различие зависит отчасти от мастерства толкователя, отчасти также от мастерства законодателя положить в основу закона достоверное знание права, т.е., с этой точки зрения, – от максимального владения правом. Таким образом, между отличным законодательством и отменным толкованием существует взаимосвязь, ибо успех одного зависит от успеха другого и гарантируется им.

§ 34. Основание закона

Итак, если задача толкования есть донесение до нашего сознания содержания закона, то все, что не является частью этого содержания (насколько бы близким оно ему ни было), выходит, строго говоря, за рамки этой задачи. К нему относится, следовательно, и понимание основания закона (ratio legis). Понятие этого основания воспринимали самым разным образом, помещая его то в прошлое, то в будущее. Согласно первому мнению, основанием считается уже существующая высшая правовая норма, последовательное осуществление которой породило данный закон. Согласно второму мнению, основанием считается результат, который должен быть достигнут благодаря закону, так что основание, с этой точки зрения, можно также назвать целью или замыслом закона. Было бы ошибкой представлять себе эти два мнения как абсолютно противоположные друг другу. Скорее, следует предположить, что законодатель постоянно представлял себе обе стороны своей идеи. Относительное же различие заключается тем не менее в том, что в отдельных законах могла преобладать то одна, то другая сторона. Здесь особое значение имеет объясненное выше различие между регулярным и аномальным правом (§ 16). В регулярном праве (Jus commune) обычно будет преобладать связь с уже существующими правовыми нормами, которые должны получить в нем более полное развитие; целью является общая цель, чтобы право осознавалось лучше и применялось увереннее. Зато в аномальном праве (Jus singulare) преобладает связь с тем, чего следует добиться в будущем: так, например, законы о запрещении ростовщичества должны предотвратить притеснение бедных должников, а все предшествовавшее есть общая максима вмешательства посредством своего рода опекунского надзора, когда из-за определенных юридических сделок ставится под угрозу благосостояние целых классов.
Знание основания закона может быть более или менее определенным. Самым достоверным оно может быть благодаря тому, что основание будет высказано в самом законе. Но даже в этом случае основание будет отделено от содержания закона, определяющего право, и его нельзя считать элементом такового. С другой же стороны, сила закона ничего не утрачивает вследствие полного незнания нами его основания; и если даже мы точно знаем, что у закона никогда не было истинного основания (о чем речь пойдет ниже), то из-за этого не уменьшается его обязательная сила. Особый вид неопределенности возникает в случае существования нескольких, одновременно существующих оснований, связь которых друг с другом может вызывать сомнения; далее, в случае известного (возможно, названного в законе) основания, но возможно не названных связующих элементов между основанием и содержанием закона, чем, пожалуй, можно объяснить и оправдать кажущееся различие между ними .
Существуют также разные степени родства основания с содержанием закона. Они могут быть связаны друг с другом простым чисто логическим отношением причины и следствия – тогда основание закона кажется идентичным его содержанию . Зато в других случаях они будут весьма далеки друг от друга . Оба случая будут различаться здесь благодаря названиям особые и общие основания (spezielle und generelle Gründe). Но эти понятия являются относительными, между ними не существует четкой границы, скорее, можно предположить весьма незаметные переходы.
Применение основания закона не вызывает сомнений и является важным, когда дело сводится к определению природы правовой нормы, содержащейся в законе, а именно является ли она абсолютной или содействующей, а также следует ли считать ее Jus commune или singulare (§ 16). Применение основания закона для толкования закона гораздо опаснее и допустимо только с величайшей осторожностью; ведь такое применение зависит, в частности, от различных степеней достоверности и родства основания, которые только что подробно были объяснены выше. Особые предписания по этому поводу могут быть даны только ниже.
Таким образом, в основаниях законов были отмечены некоторые различия: в виде связи с содержанием, в достоверности, в родстве с содержанием и в применимости. Но наряду с этими различиями существует общее – они всегда связаны с сутью самого содержания закона или же, другими словами, обладают объективным характером, выходящим за рамки мышления законодателя. Согласно этой их природе они сами по себе познаваемы каждым, и мы можем считать лишь случайностью, что в отдельных случаях они остаются скрытыми для нас. Поэтому они резко отличаются от тех фактов, которые связаны субъективно с мышлением законодателя. И если распознать основания закона (которые могут отсутствовать лишь случайно) каждый может естественно, то последние – лишь случайно. К ним относятся такие события, которые послужили поводом для закона, но могли бы привести к совершенно другим мерам . Сюда же относятся порой весьма индивидуальные и временные результаты, ради которых законодатель издавал постоянное и всеохватывающее правило . Подобным субъективным отношениям мы должны отказать даже в самом ограниченном применении (хотя мы только что разрешили использовать основания законов). Ими можно пользоваться только негативно, чтобы по ним стало заметно отсутствие какого-либо настоящего основания закона; тогда они послужат для предостережения нас от ошибочного предположения такового .

§ 35. Толкование неудовлетворительных законов.
Виды таковых и вспомогательные средства

Сформулированные принципы толкования (§ 33) могут быть достаточными для здорового состояния закона, когда его выражение представляет собой законченную мысль и отсутствуют обстоятельства, которые мешают нам признать эту мысль истинным содержанием закона. Теперь осталось представить более трудные случаи неудовлетворительных законов и одновременно назвать те вспомогательные средства, с помощью которых можно устранить эти трудности. Возможными случаями подобных неудовлетворительных законов могут быть следующие.
I. Неопределенное выражение, которое, следовательно, не дает законченной мысли.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.