Савиньи. Рецензия на книгу Н.Т. фон Гённера

В заключение необходимо упомянуть еще одно общее основание, которое встречается во многих местах сочинения, с помощью которого должна объясняться невыносимость существовавшего до сих пор состояния права в Германии, а именно правовая неуверенность, у которой, в свою очередь, две причины. Во-первых, это множество контроверз (с. 119, 215, 216). То, что на практике не все, о чем когда-либо возникал спор, неопределенно из-за контроверз, что у нас в большинстве случаев подобного рода уже давно признано одно мнение в качестве хорошо обоснованного, об этом знает каждый, кто знаком с практическим правом, и, насколько мне известно из опыта, при отсылке дела на заключение, где этот недостаток, например, должен был бы ощущаться более всего, весьма редко встречается случай, когда именно вследствие контроверз судебное решение изменяется. Правда, следовало бы ожидать, что этот небольшой недостаток можно было бы полностью предотвратить в новом своде законов. Но автор недобросовестно умалчивает о том, что в абсолютно новом Своде законов Франции есть весьма внушительное количество контроверз, некоторые из которых для практики имеют намного более важное и решающее значение, нежели те, которые есть в нашем общем праве, что некоторые из важных контроверз (что кажется невероятным) возникли еще при его создании, о чем свидетельствуют яркие примеры, приводившиеся мной в данном сочинении (см. выше, с. 19, 20). Следовательно, что еще преподнесет нам будущее! Несомненно, автор утешает себя надеждой, что в будущих сводах законов не будет контроверз, но на каком основании? Ведь он сам считает Кодекс замечательным и приносящим исцеление (ранее – для всей Германии, ныне – по крайней мере для Франции), ведь он в крайнем восторге от основательности и точности Кодекса, с которыми он был сделан и которые на самом деле превосходят то, что предлагает сам автор; так какое же право он имеет на такую надежду? Вторая правовая неуверенность, которая волнует автора гораздо больше, нежели первая, вызванная контроверзами, заключается в следующем: ныне право стало модным делом; грезы и мнения юристов, изменчивые изобретения необразованных воспитателей господствуют во всем, так что право, подобно флюгеру, вращается по ветру симпатий в разные стороны (с. 47, 55, 119, 205, 217, 227). Некоторые сочли бы это умышленным преувеличением – я же считаю иначе и полагаю, что эти фрагменты являются самыми честными во всем сочинении. Дело обстоит следующим образом: автор, как известно, слыл с давних пор образованным юристом, читал в течение шести лет (согласно с. 18) лекции по римскому праву. Когда же в последнее время более серьезное и глубокое понимание снова посетило некоторых юристов, которые (в далеком будущем) пытались приписать себе новую, доселе невиданную мудрость, лишь бы не быть хуже совершенства предшествующих эпох, то сначала это могло спокойно восприниматься как невинное литературное баловство. Но как только исследование коснулось практических учений, где их уже не могли игнорировать, дело приобрело иной оборот. Ибо автор всегда знал о том, что его знание всех остальных частей римского права основывалось на том, что ныне должно было пошатнуться; все основывалось на слухах, на соответствии нескольким новым компендиумам; кто отвечал перед ним за то, что ныне степени culpa оспорены, что завтра кто-либо не докажет, что братья должны наследовать перед родственниками по нисходящей линии или же что для завещания необходимы, собственно говоря, двенадцать свидетелей? И в нем возникло такое же ощущение неуверенности, как если бы он блуждал в потемках и боялся наткнуться на углы. И вот так у него возникло недовольство всем римским правом, но более всего его новейшими исследованиями; с самого начала его особое неудовольствие вызывала моя книга о владении и теория culpa Лёра, которое он несколько раз высказывает в своем сочинении. Если же взглянуть на этот вопрос так, как действительно с ним обстоит дело, то его невозможно счесть ужасным. То, что в новом исследовании должно быть осознано как истина, в действительности не зависит от других вещей, таких как случай или мода, а размер того, что благодаря новым исследованиям может быть не только глубже обосновано и закреплено в существующих до сих пор воззрениях, но и отвергнуто как абсолютно неправильное по своим практическим результатам, будет весьма ограниченным. Предположим, однако, что действительно однажды, как это случилось с culpa, кое-что в целом будет восприниматься по-иному – так как же можно оттого пытаться описать состояние права как шаткое? Ведь тогда это все равно будет только чем-то частным, и это частное тогда будет продумано и проверено в то время таким образом, что все практические изменения будут совершены с пониманием и осознанно, т.е. безопасно; вместе с тем это происходит весьма постепенно, так как обязательно пройдет определенное время, прежде чем новое мнение будет признано всеми в теории, и еще более длительное, прежде чем оно войдет в практику. Зато именно пристрастие к законодательству является тем, что на самом деле лишает право всякого прочного существования. Каждый, пожалуй, заметит прежде всего то, что вследствие введения нового свода законов будут оборваны все связи с прежней традицией в теории и практике – бесконечно больше связей, нежели сможет установить даже самый совершенный свод законов. Даже наш автор, кажется, не полностью не признает этого, ибо на с. 242 и сл. он предписывает собственную искусственную диету для этого болезненного состояния, за которым последует золотая эпоха. Однако непонятным заблуждением является то, что полагают, будто этим дело закончится. Если однажды появится Кодекс, то обязательно последует армия новелл, как это явствует из опыта самых разных эпох; причина этого отчасти кроется в реальной, не совсем понятой потребности при первом составлении, отчасти в привычке и пристрастии издавать законы, и это так. И если все этим завершится, то это будет наилучший исходом; ведь кто поручится нам, что при следующей смене правителя или министра ему на смену не придет совершенно другой свод законов, потому что этот другой из лучших побуждений посчитают гораздо более благоразумным? Самую надежную гарантию от этого дает все же естественная инертность человека, но и на эту силу я не хотел бы чрезмерно полагаться в этом, тем более при применении предлагаемого нашим автором метода составления свода законов путем обычной деловой таинственности, когда в будущем его очень легко смогут возненавидеть и низвергнуть по сугубо личным соображениям. Эта опасность особенно велика в наше время, когда, с одной стороны, подорваны и шатки почти все существующие отношения, с другой стороны, осуществление подобной работы стало механически более легким в той же мере, в какой она утратила глубину и своеобразие. На самом же деле современный составитель свода законов должен полностью предаться чувствам своего величия и непревзойденности, чтобы обмануть себя относительно опасности приближающейся бренности и его работы.
Наш автор, правда, может быть спокоен относительно этой опасности, ведь свод законов, который он себе представляет, будет подсказан только здравым смыслом и опытом; и как же можно было подумать, что в будущем надо равным образом не понимать и отвергать! Понятно, что средоточием всего противоречия является, собственно говоря, мое требование, которое на с. 115 моего сочинения я предъявил ко всем индивидам и ко всей эпохе: обратить исторический взор на нас самих, т.е. мысленно выйти из нашей индивидуальности и посмотреть на нас самих как на живущих в самой истории, находящихся под самым разнообразным влиянием прошлого и настоящего и в будущем исчезающих по тем же законам, по которым исчезало, как мы можем увидеть, все прошлое. У автора о важности этого пункта сложилось правильное впечатление, ибо на с. 144 и 231 он рассматривает его с особым содроганием и даже называет монастырским правилом, что в его устах должно говорить о многом и вовсе не поддается переводу. Ведь он сам живет с невинной верой, с точки зрения которой его взгляды кажутся ему абсолютным мировоззрением. Если же однажды он придет к живому пониманию того, что сам он со всем тем, что он думает, пишет и не знает, зависит от вышеназванных влияний, что он живет в истории и является историческим фактом, то его удивление будет похоже на известное удивление господина Журдена, когда тот в зрелом возрасте осознал, что всю жизнь говорил в прозе.

Страницы: 1 2 3

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.