Савиньи. Рецензия на книгу Н.Т. фон Гённера

Попытаемся же рассмотреть вопрос более пристально. Согласно методу, который я считаю правильным, в том разнообразии, которое дает нам история, отыскивается высшее единство, жизненный принцип, которым следует объяснять отдельные явления и который все больше одухотворяет материально данное. Это же материально данное представляет собой двоякое, а именно отчасти одновременное, отчасти преемственное, из чего неизбежно должен возникать двоякий научный подход. Сведение одновременно разнообразного к присущему ему единству есть систематический метод, и это выражение не должно употребляться в отношении простого упорядочения по формальным, логическим соображениям, как это делают многие, в том числе и наш автор. Зато рассмотрение преемственного разнообразия есть собственно исторический метод. Также и это выражение многими, в том числе и автором, относится к подчиненному по своему характеру методу, а именно к простому поиску материальной материи и к настаиванию на нем как на непосредственной цели, что также делается абсолютно несправедливо. Истинно исторический метод стремится скорее к тому, чтобы проследить Данное через все его превращения до его возникновения из естества, судьбы и потребности народа. Благодаря этому, следовательно, как раз наоборот, изначально данное изменяется и одухотворяется, ибо то, что сначала казалось мертвой материальной материей, отныне воспринимается как живая сила и деятельность народа. Общей предпосылкой в этом методе является то, что каждому народу в его состояниях в целом, в особенности в его гражданском праве, присуща не просто случайная, а существенная и неизбежная индивидуальность, обусловленная всеми его предшествующими временами, что, следовательно, изобретение общего права для всех народов настолько же невозможно, как и изобретение общего языка, который должен был бы заменить действительные, живые языки. При этом никоим образом не отрицается то, что в том индивидуальном и отличном встречаются определенные общечеловеческие и схожие направления, которые можно назвать философским элементом всякого позитивного права. Итак, каждый, кажется, должен был бы признать описанный здесь метод истинно научным. Но, стало быть, не наш автор, судя по приведенному выше фрагменту, который не называет наукой такую ничтожную деятельность, а приберегает это название для познания a priori. Едва ли можно было бы посчитать возможным, что именно человек с опытом, деловой человек, выскажет такое мнение о действительно практическом праве народа, но, как создается впечатление, на самом деле подразумевалось не столь ужасное. В одном из предыдущих сочинений, где речь идет об источниках познания законодателя (которые, пожалуй, должны быть на такой же высоте, как и юриста), сначала (с. 27), правда, ради приличия немного говорится о рациональном праве, но затем (с. 57 и сл.) делается признание, что рациональное право мало что дает и что только троекратный опыт может дать твердую почву под ногами; в этом же троекратном опыте всякие без разбору жизненные наблюдения (которые, несомненно, весьма ценны, однако сами по себе не являются научными) смешиваются с тем, что действительно обладает научным характером, но это в таком перечислении и мешанине больше выглядит не как наука, а как какое-то абсолютно иное материальное вводное упражнение. При таких обстоятельствах весьма трудно понять, отчего же это наш автор вдруг познание a priori все же считает единственно правильным в юриспруденции и одновременно тем, за что великие мужи так сильно срамят новую школу (с. 269). К счастью, однако, на двух примерах он дал нам представление о том, что считает научным методом. Во-первых, с. 145, 146; я говорил, что австрийский Свод законов принял ususfructus и usus точно в таком же виде, в котором он встречается в наших компендиумах вследствие неправильно понятых источников римского права, следовательно, исключительно на основании этого заблуждения. Наш автор отрицает это, говоря: «Право получить выгоду от чужой вещи может быть неограниченным или ограниченным потребностью лица, получившего право; законодатель находит эти два вида путем познания, обходясь без исторического понимания, он дает им определенные названия» и т.д. В таком же духе, исключительно a priori, явно составлены таблицы Хёпфнера с комментариями к Институциям. Второй пример научного подхода к историческому материалу наш автор приводит ниже, на с. 159 (ср. с. 164): «Так же, как, согласно мудрому замечанию Монтескьё, идея об однообразном законодательстве часто охватывает великих мужей, но неминуемо отпугивает слабовольных людей, так же…» и т.д. Монтескьё говорит (XXIX, 18): «Il y a de certaines idées d’uniformité qui saisissent quelquefois les grands esprits (car elles ont touché Charlemagne), mais qui frappent infailliblement les petits. Ils y trouvent un genre de perfection qu’ils reconnoissent, parce qu’il est impossible de ne le pas découvrir; les mêmes poids dans la police, les mêmes mesures dans le commerce, les mêmes lois dans l’état». Благодаря интерпретации нашего автора понятен весь его научный метод: он исходит из познания a priori – из того, что однообразие является превосходным, и приводит затем позитивно данное (фрагмент из Монтескьё) к указанному познанию, трактуя его точно с таким же пониманием, как он доказывает, например, в римском праве, и согласно таким же принципам, сторонником которых он является в подходе к римскому праву . В своей счастливой простоте он называет мудрым фрагмент, в котором его упрекают в собственной глупости, и благодарно целует руку, которая его била.
В седьмом разделе новые своды законов берутся под защиту от моих нападок.
Что касается французского Свода законов, то я первым делом (с. 61–65) приводил факты, из которых явствует большое незнание автора. Наш автор обходит молчанием эти факты, зато в другом месте (с. 262) превозносит необычную обстоятельность тамошних адвокатов и то, как Кодекс воспитывает даже судей в ученых! Несомненно, следовательно, что степень знаний, раскрывающуюся в этих фактах, он считает весьма почтительной и достойной уважения. Что же касается самого Кодекса, то я выбрал на пробу несколько общих учений, предметом которых является не что иное, как благополучие и спокойствие целых семей. Главные моменты этих учений остались в Кодексе абсолютно неопределенными; более того, по поводу правильных мнений высказывались самые разные мнения Камбасересом, Тронше, Симеоном, Порталисом, Мальвилем; говорили о том о сём, устали и в конце концов оставили все в той же неопределенности. Любому понятно, что именно благодаря этим разным, неуравновешенным мнениям правовая неуверенность должна доводиться до крайности и что со случаем подобного рода вовсе нельзя сравнивать все традиционные контроверзы юристов, с которыми мы встречаемся, например, в римском праве. Я приводил именно такие случаи, чтобы объяснить на примере бесплодных разговоров о том о сём и легкомысленного успокоения в отношении этого вопроса, что в то время у Парижа не было особого призвания к законодательству, причем, естественно, дело вовсе не сводилось к количеству выбранных примеров; при этом речь абсолютно не шла об ошибках в Кодексе, которые я мог бы оспорить и опровергнуть. Итак, как же относится к этому наш автор? В случаях, в которых обнаружилась та практическая беда, он уверенно принимает (с. 168 и сл.) одно из нескольких возможных мнений, не говорит ни слова о неопределенности французов, а затем доказывает, что Кодекс прав, зато мое мнение неверно, ибо я на самом деле не высказал своего мнения по тем правовым вопросам, а только показал, что парижские законодатели сами не знали, чего они хотели. И заканчивает (с. 185), quasi re bene gesta [как будто достигнув успеха], с таким итогом: «Его осуждения либо беспочвенны, либо представляют собой смесь тонкостей и педантичности школы», будучи постоянно уверенным, что читатель не заглянет в то, что автор опроверг, как он уверяет. Вершиной же всего является следующий фрагмент.

Савиньи, с. 70, 71
«Из обеих выдержек (Art. 191 и 193) Мальвиль делает следующий вывод: брак peut être attaqué, т.е. можно предъявить иск о признании его недействительным; закон не запрещает иск, однако то, что захочет сделать судья, является его делом, или, другими словами, признание брака недействительным зависит от произвола судьи. …Едва ли может иметь место случай, в котором судебный произвол был бы более опасным и более неподходящим, чем в этом». Гённер, с. 172, 173
«То же, что г-н фон Савиньи говорит против высказывания Мальвиля – le mariage peut être attaqué, которое он нашел в самом своде законов (Art. 184.), выходит за всякие рамки; он толкует фрагмент (с. 70) так, будто закон не запрещает иск, а судья может произвольно делать все, что захочет! Может, г-н ф. С. захочет и слова peti potest, встречающиеся так часто в Пандектах, истолковать подобным образом, что хотя можно что-то требовать, но судья будет решать это своевольно? Такие искажения недостойны судьи над сводами законов!»

Всякий, кто увидит это возмущение нашего автора, должен будет, пожалуй, не сомневаясь, поверить в то, что я совершил насилие над бедным словом «peut» и коварно вложил в высказывание Мальвиля такой смысл, о котором он и не помышлял. Вот фрагмент из Мальвиля (T. I. P. 206.): «…celui-ci (Art. 191.) dit seulemen que, dans les cas supposés, le mariage peut être attaqué etc. Il peut donc être ou n’êpas déclare nul: cela dépend des circonstantes, de la bonne foi des parties, du tems que le mariage aura duré, de la possession d’état, c’est à la prudence des Juges que la décision du tout est laissée. Ceci nous prouve, que dans le Code il faut s’attacher scrupuleusement aux expressions de chaque article». Следовательно, Мальвиль говорит буквально то же, что я передаю как его мнение, стало быть, возникает вопрос: можно ли более бесстыдно, чем наш автор, говорить то, чего нет? Примечательно также и то, что он несколько раз (с. 170, 172) абсолютно пренебрежительно говорит о комментарии Мальвиля; при этом я прошу заметить, что этот комментарий представляет собой единственное сочинение о Кодексе, автором которого является один из четырех его редакторов. Если в будущем наш автор когда-либо закончит составление свода законов для королевства Бавария и захочет пояснить его собственноручным комментарием, то я уверен, что тогда он сочтет абсолютно неразумным того, кто попытается объявить этот комментарий плохим пособием для понимания названного свода законов.
Для австрийского Свода законов (с. 100–106) я пытался показать, что некоторые положения возникли вследствие того, что слишком педантично придерживались римского права, а именно неправильно понятого римского права. Наш автор (с. 145) удивляется тому, что я укоряю за отличие этих мест от римского права (о чем я говорил как раз обратное), и утверждает (с. 184), что то, что там, возможно, неправильно, нельзя улучшить с помощью римского права, что те места вовсе не возникли из римских понятий, а «путем познания» (т.е. a priori) (с. 145, 146). Дело же обстоит таким образом: до сих пор в общеупотребительных книгах и лекциях о римском праве господствовали определенные заблуждения; указанные же места в австрийском Своде законов точно соответствуют им, а составители Свода законов получили образование в такой школе, т.е. под влиянием названных книг и лекций; и вот я спрашиваю каждого, что естественнее предположить: что эти места в Своде законов возникли из названных заблуждений или же что об этих заблуждениях напрочь забыли при составлении Свода законов, а содержание его было заново придумано a priori, так сказать, путем предустановленной гармонии?
В случае французского и австрийского сводов законов (с. 73, 107) я обращал внимание на то, что вследствие намеренного отсутствия изобилия материалов вдвойне важно тщательно принимать во внимание то, что должно иметь силу in subsidium, ибо на самом деле (что признают даже французские законодатели) большинство судебных дел может разрешиться не по своду законов, а только по этим неизвестным дополнениям к нему, отчего их подготовка и установление заслуживает большего внимания, нежели все остальное. Автор (с. 173, 184), правда, не знает, что можно противопоставить этой практической важности, но говорит: «мне трудно понять, как это г-н ф. С. приходит к пристрастию к субсидиарному праву». Ведь это, полагает он, вовсе не касается свода законов, а только доктрины, а в затруднительном положении могли бы легко помочь здравый смысл, дух закона, рациональное право, доктринальный авторитет и т.д.; и вот так с несколькими несерьезными словами он грациозно перескакивает через вопрос, пренебрежение которым неминуемо должно привести к высшей степени произвола и правовой неуверенности, тем более во время составления нового свода законов, вследствие чего все, что было дополнено и закреплено благодаря практике и преподаванию, одним махом будет разрушено или же лишено всякой стабильности.
Следующие места в том же разделе также заслуживают отдельного внимания. На с. 157 сказано, что отныне Кодекс «свободен от навязанного ему имени» и «да простим же сначала ему (этому своду законов) то, что он носил имя человека, который натворил так много бед в мире». И вот у того же самого человека, который это произносит, я читаю большое сочинение, озаглавленное «О личном влиянии Наполеона на французский Гражданский кодекс» , в котором с. 72 начинается так: «Предложение назвать Гражданский кодекс Кодексом Наполеона Шабо мотивировал в своей примечательной речи от 3 сентября 1807 г. таким замечанием, что компиляция римских законов не должна носить имя Юстиниана… что, напротив, Наполеон принимал намного большее непосредственное участие в новом Гражданском кодексе Франции и что Свод законов заслуживает того, чтобы носить его имя. Возможно, кто-то усмотрит в этом не что иное, как льстивость, которой обычно награждали правителей и власть имущих. Однако нигде во Франции ораторы не были так далеки от льстивости, как Шабо в своей должности». Итак, после того как он отмечает, что Тот занимался составлением и претворением в жизнь, руководил совещаниями и «благодаря неустанному труду завершил великий труд», наш автор продолжает:
«Я выделю из дискуссий те вопросы, в которых творческий и всеобъемлющий гений Наполеона выражается четче всего. Кто же не будет приветствовать более детальное знакомство с гениальными взглядами на гражданское законодательство человека, который как военный и политический гений занимает недосягаемую высоту в универсальной истории!» Наконец, в конце, на с. 434, 435: «Если прочесть внимательно все, что этот великий человек нашего столетия сказал собственными словами, то охватит изумление от его проникновенного взгляда на жизнь… и от его благородства, с которым он терпел возражения, даже самые сильные. Непреодолимо захочется воскликнуть: Наполеон велик и как законодатель!» Если это было истинно в 1808 и 1809 гг., то отчего же оно перестало быть таковым в 1815 г.? И что же следует думать о добросовестности автора, который сегодня говорит одно, а завтра обратное, как того требуют обстоятельства?
В девятом разделе, на с. 254–259, описывается настоящий научный подход к римскому праву, который должен иметь место там, где вводится новый свод законов. Этот план является единственным в своем роде, а книга о римском праве, изложенная нашим автором в такой манере, относилась бы, безусловно, к самым забавным явлениям.
«Мы будем, – говорит автор на с. 256, – на примере последовательного претворения положения nemo potest pro parte testatus decedere изучать недостатки ошибочного положения и метода, как с помощью логической последовательности можно претворить ошибочное; мы будем с удивлением следить за тем, как римляне пришли к такой странности, что ограничили результаты владения приобретением в силу давности и интердиктами» и т.д. Если когда-либо наш автор захочет научно переработать и всемирную историю, то я не сомневаюсь, что на примере истории Цезаря молодым людям будет показано, куда в конце концов приводит то, что слепо следуют за своим тщеславием, вместо того чтобы заниматься своей честной карьерой. «Но насколько же отлично, – продолжает автор, – направление нашего эрудированного (именно так!) обучения от того направления, когда мы до сих пор должны были все изучать в качестве действительного права для непосредственного применения в жизни! И если новый свод законов устанавливает три степени Culpa, которые соответствуют гражданскому праву, точно устанавливает превосходство фиска, то тогда, возможно, г-н ф. С. избавит нас от исторически обоснованного изучения контроверз о степенях culpa и о названном фискальном превосходстве». Но если непосредственно необходимое знание свода законов будет определяющим в том, что достойно изучения, то тогда ни одна часть римского права не достойна изучения, да и что общего у названной необходимости с «эрудированным обучением» или с рассмотрением римского права как «классической юридической литературы»? (с. 254). Будучи последовательным, автор, следуя своим взглядам, должен был бы, что подтверждают приведенные фрагменты, полностью отвергнуть римское право как остаток древнего варварства, но то, что он этого не сделал, случилось, несомненно, по той причине, что вследствие открытого выражения этого своего истинного мнения он обратил бы против себя общее мнение не только ученых-неюристов, но даже и не ученых, практикующих юристов. Впрочем, то, что в плане обучения автора не сказано ни слова об исконно германском праве, понятно само собой согласно вышесказанному.
В десятом разделе содержатся поразительные вещи, изложенные так открыто и непринужденно, что им нет равных. Посещение чужеземных университетов не должно быть свободным, потому что научное изучение права должно быть связано с отечественным правом (с. 271). Но в Прусском государстве есть свой собственный Свод законов, тем не менее оно разрешает любому обучаться там, где тот захочет, и там все обстоит со свободой наилучшим образом. Это – опыт, и именно автор, который постоянно говорит о жизни и опыте, должен был бы относиться к нему с бóльшим уважением, нежели к выдумкам своего ума. Университеты якобы вообще неспособны давать универсальное образование, а (с. 270) «те, кто хочет совершенного обучения, кто стремится к высшему, должны путешествовать, должны изучать мир больше, нежели по книгам или в школах». Всякий знает, что такие путешествия были бы доступны во всяком случае только богатым, и даже для них путешествия были бы редко настолько полезным в отношении образования, как посещение разных университетов в Германии; а путешествием без определенной цели могут воспользоваться лишь немногие. Согласно с. 272, наконец, университеты надо упразднить, а вместо них появятся специальные школы теологии, юриспруденции и медицины, а тот, кто в них отличится, должен завершать свое высшее образование в большом учебном заведении (в университете). Откуда в этом заведении возьмутся умные преподаватели, которых требует автор на с. 265, он умалчивает. Особенно юриспруденция в большей мере, чем теология и медицина, пала бы до уровня рядового ремесла при таком отделении от целого научного обучения, и большим заблуждением является то, что полагают, будто французские школы права, насколько бы они ни были плохими, представляют собой меру низкого качества, которого немцы могли бы достичь в будущем. Французы могут легче, нежели мы, сохраняться в определенном сносном среднем состоянии; если же немцев в их естественном стремлении к свободному развитию духа будут сдерживать абсурдными учреждениями, то они вскоре будут находиться значительно ниже этого среднего состояния. Мы видим, что в этих предложениях в сжатом виде содержится все то скверное, что Бонапарт натворил во Франции, а его поклонники развили и рекомендуют за пределами Франции, и весьма примечательно то, что даже Французское королевство Вестфалия благодаря определенному страху некоторых власть имущих перед голосом общественности осталось в стороне от этих ужасных вещей, на которые здесь немец вдохновляет немецкие правительства. Только одно (соответствующее известным мерам Юстиниана) отсутствует в этой замечательной системе автора, но на него делается такой явный намек во многих фрагментах (с. 87, 186, 202, 237, 266), что можно надеяться, что и этот пробел будет восполнен в будущем. Ибо свод законов делает народ счастливым, он спускается сверху, т.е. требует благосостояния государства и авторитета правительства, чтобы не быть умаленным в значении; следовательно, необходимо запретить все суждения о нем, за исключением тех, в которых он восхваляется. Тогда наука все более однообразно будет стремиться к одной и той же цели, а то, что говорят и пишут, будет все больше походить на солидные и содержательные речи, которые произносились в Трибунате по поводу Кодекса и которыми наш автор (с. 163) восторгается, как и полагается в таких случаях, как шедеврами. Как раз на этом примере становится весьма наглядным то, что выше говорилось о противоположности деспотизма и свободы. То, что относится к духовному развитию человека, может процветать только при полной свободе, а то, что противодействует этой свободе, является деспотическим и несправедливым; в данный момент правительству может льстить возросший произвол власти, но расплата за это будет жестокой вследствие гибели духовных сил народа, на которых в конце концов и основывается сила правительства. Так, благодаря внутренней необходимости университеты стали общим достоянием нации, а свободная конкуренция между ними самым благоприятным образом сказалась на учениях и литературе; правительство может легко разрушить эти заведения, которые живут настоящей жизнью, ибо они возникли вследствие внутренней необходимости, но ему не под силу вдохнуть жизнь в то, что оно создаст вместо них. Разумеется, ненавидят именно национальное, общее университетов; опасаются или делают вид, что опасаются, что вследствие этого ослабеет любовь к отдельному отечеству. Хорошо! Опыт разрешит эту проблему лучше, нежели общие разглагольствования. Прусское государство никоим образом не ограничивает названную свободу, и какое же государство может похвалиться горячим патриотизмом всех сословий, как не это? В одиннадцатом разделе содержится предложение самого автора.
То, чего хотел Тибо, я оспаривал по внутренним причинам, а во внешней политической цели – в единстве немецкой нации – мы были едины; он хотел способствовать этому единству общим сводом законов, я же – общим обучением. Наш автор стремится как раз к обратному. Каждое большое государство (небольшие, согласно с. 283, осуществят медиатизацию сами собой) должно сделать собственный свод законов. «Уже дух союза подобных государств, – говорит автор на с. 275, – в котором каждое является независимым само по себе, не вынесет того, чтобы им управлял один свод законов, исходящий от союза как от высшей власти. Уже в духе этого союза… заключается доказательство того, что союз не может иметь юридически общего федеративного свода законов». Но почему не фактически общего? Почему отдельные государства, не нарушая свою независимость, не могли бы либо принять уже существующий свод законов, например австрийский (по предложению Шмида), либо поручить коллективной комиссии составить свод законов, действительный для каждого из этих государств, если в каждом из них должен быть свод законов? Неужели дух союза не перенесет и эту коллективность? Ведь Рейнский Союз был все-таки тоже союзом, и разве не наш автор был тем, кто горячо рекомендовал государствам Рейнского Союза однообразно принять без изменений Кодекс Наполеона , кто тогда единство гражданского права называл крайне желательным по коммерческим и научным причинам и даже объявлял германскую реформу гражданского законодательства невозможной по причинам, которые продолжают существовать и ныне? Так отчего же, стало быть, сегодня снова истинно все то, что вчера еще было неправильно? Отечественные своды законов, следовательно, были невозможны, пока был лозунг: «отдаляя их, способствуем чуждой тирании», теперь же они стали возможны, ибо посчитали, что в них нашли средство противодействия внутреннему объединению немцев! И вот все эти примеры абсолютного безразличия к истине и к своему отечеству одновременно приводятся здесь максимально непринужденно, без какой-либо тени нерешительности или стыда! Но так как ныне все же есть странные люди, мечтающие о германской нации, то ради незаслуженного снисхождения к их фантазиям здесь на с. 275, 276 говорится несколько безобидных слов: якобы сформируется материальное однообразие законодательства, основные положения будут одинаковыми, а небольшие отличия в нашем национальном праве будут такими же безобидными, как и разные диалекты в нашем национальном языке. Но откуда же автору известно, что будет именно так? Ведь эти своды законов могут получиться крайне различными, и я верю, что такое отличие намного более вероятно. Автору казалось странным, что у римских юристов я предполагал аналогичное образование и литературный характер, но я верю, что между коммерсантами Вены и Штутгарта, Мюнхена и Ганновера должно быть намного больше сходства между собой, нежели между Ульпианом и Павлом, не говоря уже о том, что во многих немецких правительствах явно господствует склонность к отделению, несомненно, по той причине, что полагают, что тем самым можно лучше всего предотвратить даже намек на какую-либо зависимость. А если к этому добавить, что, согласно нашему автору, свод законов должен быть основой любого научного изучения права, то неизбежным следствием его предложения и, несомненно, явно продуманным енамерением является то, что и в праве, и в изучении права немцами исчезнет все общее. Любой, кто любит германское отечество, уже из-за этой любви к отечеству должен воспринять подобное предложение как весьма болезненное; оно же и само по себе вредно для права каждого отдельного государства. Ибо основа права лежит в духовном существовании народа, т.е. впитывает свои жизненные силы теми же корнями, что и любой иной вид духовной деятельности и развития. И если уж Бог так устроил (как бы печально это ни было), что не существует ганноверского, нассауского, изенбургского и т.д. языка и литературы, а есть только немецкий и немецкая, то каждый отдельный представитель своего народа явно утратит свою духовную силу и возможности развития в той же мере, в какой лишит себя общего духовного общения германской нации. То же самое справедливо как для каждой науки, так и для права, и следовало бы задуматься; это должен был бы понять даже тот, кто вместе с нашим автором позволяет возникнуть праву только благодаря произволу законодателя. Ведь автор, который тоже трудится в лоне законодательства, знает лучше всех, что любой успех в конце концов зависит от понимания и образования его самого и его коллег. И чем больше в будущем образование законодательных советников, судей и учителей права будет ограничиваться провинцией, тем более ограниченными и мелкими они будут неминуемо становиться, а с ними и само право в тех разных отношениях, в которых им доверено его сохранение и развитие.
Да и сам способ, которым автор хочет осуществить свое предложение, весьма отраден. Четыре редактора за год составят проект, который затем будет проверен комиссией, состоящей из восьми членов разных министерств под руководством председателя. О публичном оглашении, даже об уведомлении судов, речи не идет. Следовательно, весь успех будет зависеть исключительно от все же сомнительного выбора этих комиссаров, и может случиться, что работа будет сделана очень плохо, тогда как в том же государстве или же во всей нации могли бы найтись силы, благодаря содействию которых беду можно было бы отвести. Согласно предложению автора, свод законов должен возникнуть более тайно, более сомнительно, с меньшим учетом публичного доверия, нежели возник Кодекс Наполеона. А разве заслуживают немцы худшего подхода к ним, чем тот, который выпал на долю французов в свое время, когда деспотизм уже был достаточно силен?

Страницы: 1 2 3

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.