Савиньи. Рецензия на книгу Н.Т. фон Гённера

Рецензия на книгу Н.Т. фон Гённера «О законодательстве и юриспруденции в наше время»

Фридрих Карл фон Савиньи

Предварительное замечание

Первое издание в «Журнале по исторической юриспруденции» (т. 1, 1815, тетрадь 3, № XVII, с. 373–423).
Возможно, что те из читателей, кто не был свидетелем того времени, в которое возникла данная рецензия, тон таковой сочтет обидным и выскажет свое страстное порицание. Он, однако, не должен не принимать во внимание общее настроение того времени оживления и пробуждения. Да и у самого автора рецензии в иные времена едва ли возникло бы желание и способность высказать научное суждение подобным образом. Однако даже сегодня это суждение нельзя счесть несправедливым, и даже при беспристрастной его проверке.
Это сочинение внутренне связано с дополнениями, которые были добавлены ко второму изданию сочинения «О призвании нашего времени», и уже тогда его можно было бы включить туда. Однако это не случилось, так как сочинение, как слишком личное, едва ли подходило бы ко всем остальным частям, выдержанным в абсолютно объективном тоне. Здесь же вследствие обширного плана данного собрания оно никак не могло отсутствовать.

——————————

Когда я писал свое сочинение о законодательстве и юриспруденции, я мог с искренней радостью признавать, что Тибо, против которого прежде всего было направлено то сочинение, с сердечной любовью говорил в пользу отечества. С сочинением же, которое будет здесь представлено, дело обстоит по-иному. Самые ужасные взгляды и принципы, которые могли развиться в Германии под властью Бонапарта и которые для всех благонравных граждан были ужасом, излагаются в нем безо всякого страха и связываются с защитой сводов законов от исторического права. Кроме того, из этой связи, будто она является внутренней и необходимой, из моего прежнего спора пытаются сделать недобросовестные выводы; если бы данное сочинение было направлено только против меня, то я, согласно моему весьма понятному желанию, скорее, обошел бы его молчанием. Однако оно клевещет и искажает одновременно саму точку зрения права и юриспруденции, которую я считаю единственно правильной, а при таких обстоятельствах тот, кто искренне любит науку, не может пытаться избежать соприкосновения с «грязным» материалом. Таким образом, я заявляю прямо, что здесь речь не может идти о том, что обычно называют ученым спором, ибо публика, перед которой таковой мог бы вестись, едва ли была бы мне благодарна, если бы я из-за нее счел необходимой проверку данного сочинения. Да и наш автор едва ли серьезно рассчитывал на опровержение в подобном духе. Его план, кажется, был скорее рассчитан, как это последует из нижесказанного, на весьма уважаемый класс читателей, который благодаря своей деятельности был бы, правда, вынужден обратить внимание на подобную ежедневную литературу, но вместе с тем не смог бы подвергнуть ее серьезной и спокойной критике, так что его при надлежащей смелости можно легко ввести в заблуждение. Если последующую ниже проверку попытаются счесть перечислением «козней», предназначенных для этой публики, то я не буду возражать против такой точки зрения. При таких обстоятельствах я могу вместе с тем предаться чувству успокоения, что смогу молчать обо всем, что наш автор мог бы еще написать по этому вопросу, ибо даже сейчас я обращаюсь не к нему, потому что все последующее было бы, несомненно, только повторением той же недобросовестности и бессмыслицы автора, которая здесь раз и навсегда должна быть представлена в связи с данным сочинением.
Первое, к чему сводится эта враждебная атака на исторический метод в юриспруденции, – естественно, его общая направленность и цель. Уже несколько лет его противники снова и снова выдают за его истинную сущность безусловное и исключительное восхваление римского права. Абсолютно в таком же духе наш автор высказывается на с. 222–223, где он в целом характеризует исторический метод: «В-третьих, как отделенный от высшей сферы науки и от вечного рационального права, этот метод оставляет право в состоянии формирования, в котором оно находилось у римлян. Он отмежевывается от опыта и культуры права вплоть до наших дней, он движется назад на полторы тысячи лет, и глупо было бы, если бы мы не использовали опыт и культуру римлян, но еще безрассуднее попытка пренебречь и не использовать последующий опыт вплоть до наших дней». Страница 225: «Систему римлян он берет за основу и добавляет к ней изменения из других источников права как модификации». Страница 238: «в этом духе он хочет, чтобы изучение права обрело свою научную основу благодаря преподаванию римского права, после чего каждый при совершении сделок или в практических занятиях сможет сам изучить в земельном своде законов столько, сколько ему необходимо, не обучаясь ему отдельно». И в том же духе во многих других местах, а именно на с. 2, 138, 139, 145, 148, 186, 188, 189, 195, 198, 199, 207, 223, 240, 253, так что это не может считаться случайным замечанием, а может быть только господствующим мнением, которое должно захватить и читателя благодаря частому повторению. Итак, каждый, для кого юридическая литература не была чуждой, с самого начала должен был считать это утверждение о характере исторического метода непонятным, так как он в определенном смысле преследует как раз противоположное. Ибо он хочет предотвратить то, чтобы кого-либо захватывал какой-либо взгляд или какая-либо система (будь она придуманной самостоятельно или переданной из поколения в поколение), забывая при этом о реальном состоянии права народа, которое определяется всем предшествующим временем. Он настаивает на точном исследовании римского права, потому что оно благодаря нашей истории стало частью нашего права; однако он требует и не менее глубокого изучения исконно германского права, и даже модификаций, которые римское и германское право претерпели у нас благодаря применению и научной обработке в течение многих столетий. Тем более что совершенство римского права абсолютно чуждо, собственно говоря, принципу исторического метода; римское право могло бы быть более плохим, чем оно есть, и все же оно требовало бы серьезного изучения, так как стало нашим правом; ведь и ныне времена христианских императоров рассматриваются с позиции римского права так же серьезно, как и эпоха Ульпиана, хотя в методе хорошо учтено, насколько то время отдалено от этого. До сих пор такое принципиально ложное представление сущности исторического метода могло считаться недомыслием; автора же данного сочинения нельзя извинить этим, так как в моем сочинении на с. 117 я прямо предостерегал от названного странного смешения. Если же у кого-либо еще могли бы остаться сомнения в том, что здесь автор умышленно и сознательно ложно излагает, то сравнение следующей выдержки из моего сочинения, сообщаемой автором, с его источником развеет всякие сомнения.
Савиньи, с. 117–119
«Таким образом, строгий исторический метод юриспруденции, согласно этому мнению, является тем, благодаря чему общее право и права земель должны стать действительно применимыми и безупречными источниками права. Характер этого метода не заключается в исключительном восхвалении римского права, как говорили непонятно почему некоторые новые противники, и не в том, что он требует обязательного сохранения какого-либо имеющегося материала, напротив, он пытается предостеречь от этого… Материал же юриспруденции, который необходимо рассмотреть подобным образом, состоит из трех видов общего права, из которых вытекают три основные части нашей юриспруденции: Римское право, германское право и новые модификации обоих прав… Я не намереваюсь излагать здесь подробную методику этой исторической трактовки всех частей нашего права, однако по поводу Римского права необходимо еще кое-что добавить, потому что в последнее время возник вопрос именно о его трактовке. Тем, что я считаю единственно возможной концепцией такого изучения… является право Пандект». Гённер, с. 198, 199
«В целом тем (с. 117), благодаря чему прежние источники права должны стать действительно применимыми и безупречными, является строгий исторический метод юриспруденции, характер которого не заключается в том, что он требует обязательного сохранения какого-либо имеющегося материала (закона), напротив, он пытается предостеречь от этого… Единственно возможной концепцией такого изучения (с. 119) является право Пандект».

Таким образом, все, что я говорил о германском праве и т.д., здесь намеренно опущено, а право Пандект, которое я объявляю правильной концепцией римского права, превращается здесь в концепцию права в целом. С такой же добросовестностью далее приводится мое мнение об изучении новейшей юридической литературы.
Савиньи, с. 121
«…Зато тот, кто не освоит так основы Римского права, почти неизбежно благодаря названной новейшей литературе все сильнее будет колебаться и сомневаться; уж лучше бы он проигнорировал ее вовсе и предоставил дело случаю, ожидая, когда какой-либо отдельный новый, возможно, весьма неправильный результат такого литературного развития окажет на него влияние, а в этом отношении, правда, в последнее время сделано многое». Гённер, с. 233

«Вам советуют (сомневающимся) остерегаться односторонности современности и игнорировать в целом все, что не исходит из этой школы (ex nostris, как говорили иезуиты) (с. 121)».

Итак, то, что я отвергаю как верхоглядство и превратность, выдается здесь за мой совет. Не трудно установить то, что могло подтолкнуть автора к этим фальсификациям . Во-первых, легко опровергнуть того, кто пытался бы требовать безусловного и исключительного соблюдения римского права, следовательно, желательно представить читателю все так, будто этого требовал тот, кого хочешь опровергнуть. Во-вторых, всякий, даже тот, кто уберег свое сердце от этого, знает о том, что ныне во всех германских землях пробудилась новая живая любовь к единому Отечеству. А так как исторический подход в юриспруденции противоречит этому отечественному духу и полезен, ибо его предметом является германское право, которое обрабатывается с не меньшим старанием и любовью, чем римское, то для его противников выгоднее обойти эту сторону молчанием. Так предотвращается нежелательная симпатия к историческому методу, которая в противном случае могла бы возникнуть у благоразумно настроенной части неученой публики, да и само дело удачно поворачивается таким образом, будто этот метод стремится способствовать Чуждому, Негерманскому, как это подчеркивает наш автор на с. 1: «Против мощного призыва германских ученых… раздался голос одного ученого-романиста» и т.д. Впрочем, автор проигнорировал существование и важность германского права не только в своем изложении исторического метода, но и это право само по себе (отчасти по тем же причинам), так что, согласно его сочинению, можно было бы подумать, что имущественная общность супругов, например, является продуманным и целесообразным изобретением новейших сводов законов. Общую историю права, которую он молчаливо предполагает, можно было бы, пожалуй, выразить таким образом. Сначала в мире было римское право; затем наступило Средневековье, жалкое варварство которого вовсе не заслуживает внимания, и это Средневековье длилось приблизительно до 1750 г.; наконец возникает свет полного просвещения, и в этот период создаются своды законов, по сравнению с которыми, естественно, и римское право есть ничто.
Перехожу теперь к рассмотрению частного. Уже в первом разделе, на с. 10–14 (и еще раз далее, на с. 122–124), автор рисует весьма жуткую картину отличия прав в германских государствах, так что становится непонятно, как жители страны, как он их изображает, смогли существовать до сих пор без общего свода законов. И как же так получается, что согласно опыту больших германских государств, находящихся в аналогичном положении, никак не ощущаются эти гнетущие недуги? Ибо правовое состояние в Прусском государстве, как утверждает наш автор на с. 189, является весьма благополучным, и все же, как известно, Прусское земское право заняло место только прежнего общего права, а провинциальные права были сохранены, хотя в них, согласно теории, положение должно было бы быть таким же невыносимым, как его описывает автор. Главное, несомненно, заключается в том, что отличие в партикулярных правах в Германии не имеет такого большого значения, как это часто представляется. Даже там, где эти права были зафиксированы в письменной форме, они никогда не обладали свойствами сводов законов, а содержали в себе лишь отдельные отличия от общего права, которое они повсюду считали имеющим силу.
Во втором разделе, на с. 33 и далее, автор дает общую или философскую историю права, образно представленную согласно четырем возрастам человека: обычное право в детстве; молодость, стремящаяся избавиться от этого несовершенства благодаря сборникам права; в зрелом возрасте мужчины – своды законов, которые обосновывают благополучие на века; и в старости – немощное содействие посредством новелл. При этом следует отметить только одно: ни у одного народа никогда реально не было такого цикла.
В третьем разделе, на с. 43 и 44, четче всего высказано мнение, которое встречается во многих местах в книге. Правительства предостерегаются от исторического метода, сторонники которого хотят лишить их законодательного права и передать его в руки народа и юристов как представителей народа; этот взгляд, как заверяет автор, «явно ведет к тому, что государствами будут управлять не правители, а народ и юристы, и что правоведы станут повелителями права или (ведь на их долю досталось сознание народа) единственными законодателями, за исключением тех небольших моментов, в которых одной лишь их власти недостаточно, т.е. правитель будет помогать им только как законодатель, а в остальных случаях наблюдать за тем, что народ будет творить в политической, а юристы – в технической части. Вопрос, как видно, более серьезный и имеющий большие последствия, а все изложение относится, кажется, согласно одному месту у Гуго, к особенностям современной исторической школы римского права». Так же на с. 22, 25, 26, 46, 88, 125, 126. Этот пункт, правда, важен, и я попытаюсь разъяснить сам вопрос, но не нашему автору, а тем читателям, которые благодаря его изложению и его намерению не должны его понять. Разумеется, я говорил, что гражданское право по своему содержанию формируется и развивается по большей части народом и юристами и что действительное влияние законодательства на него меньше, чем обычно полагают. Но я говорил о внутренних формирующих силах, а не о внешнем устройстве наших государств, т.е. не пытался утверждать, что сенат юристов и народные собрания должны принимать непосредственные решения о праве и что законодательство монархов является вмешательством в это право, соответствующее истинному устройству. Напротив, если бы подобный сенат и подобные собрания существовали, то в отношении них я утверждал бы то же, что справедливо для монархов, что их призванием является осознание и выражение права, существующего независимо от них, и что это призвание они не понимают, если они (даже с благими намерениями) на его место ставят свой произвол. Сравнение внесет ясность в вопрос. Курс денег формируется мнением народа, который в данном случае представлен торговым сословием аналогично тому, как в том случае юристами, так что курс обычно устанавливается мнением купцов. В этом случае наш автор мог бы выступить и заверить монархов, что указанное является мятежным и незаконным присвоением права, что только они как законодатели обладают правом устанавливать курс. И это правильно в том смысле, что на самом деле народ и купечество не обладают внешним, конституционным правом на подобные решения. А сделает ли правительство благое дело, попытавшись воспользоваться в данном случае своим своеволием, весьма скоро проявится в финансах, если такая попытка будет предпринята – попытка, которая, разумеется, затронет нас при неподобающем обращении с гражданским правом. Далее, что касается прав, которых правитель должен быть лишен согласно нашему мнению, то с этим дело обстоит так. Даже автор не утверждает, что правитель должен заниматься законодательством как времяпрепровождением или игрой, напротив, Все (согласно с. 27, 42, 57, 192) должно определяться здравым смыслом, целесообразностью, опытом, мудростью, справедливостью. Таким образом, предположим, что закон (если это будет возможно для законодателя) будет сделан иначе, нежели благодаря здравому смыслу и т.д.; тогда и наш автор должен был бы, будучи последовательным, считать его ненадлежащим применением законодательной власти; в этом же смысле и ни в каком ином я утверждал, что ненадлежащим применением законодательства является то, что оно произвольно делает право, когда, напротив, не осознается и не выражается право, живущее в народе без вмешательства какого-либо произвола (будь то народа или правителя), ибо именно это право, живущее в каждом народе, является единственно основанным на здравом смысле. Собственно говоря, следовательно, неограниченная произвольная власть является, кажется, тем, за что сражается наш автор. Ибо защитники произвольной власти могут взять ее под защиту в двух абсолютно разных отношениях: во-первых, при создании конституции (о чем здесь речь не идет); во-вторых, в простом осуществлении конституционных прав, а об этом в применении к формированию гражданского права здесь речь и идет. «Народ, – говорит наш автор на с. 36, – уже привык к тому, что получает все великое и хорошее из рук своего правителя, благодарно преклоняется перед сводом законов, которым тот его осчастливливает», а на с. 87 и 88: «Право, предоставленное народу и юристам, похоже на сад, в котором бурно произрастает сорняк и губит ростки благородных семян; только законодательство, исходящее от высшей власти государства, может привести в достойное состояние и сохранить и право, и все, что касается общего». Понятно само собой, что здесь абсолютный произвол не называется своим собственным именем, что здесь речь идет только о здравом смысле, народном счастье и т.д., да и я не могу припомнить, чтобы когда-либо деспот прямо обещал народу сделать его несчастным, а защитники деспотизма не могли остановиться в восхвалении того, как хорошо будет народам при нем; особенно в новейшие времена они самым прелестным образом приукрашивали его такими красивыми словами, как просвещение, человечность, права человека и т.д., а история правления Бонапарта дает целую галерею подобных плодов творчества. Но оттого дело никоим образом не изменяется, а простое отличие деспотизма от свободы вечно будет заключаться в том, что правитель (или, собственно говоря, те, кому он даст власть) в первом случае распоряжается своевольно и произвольно, во втором же случае чтит естество и историю в живых силах народа; что для него в первом случае народ является мертвым материалом, во втором же – организмом высшего вида, главой которого его сделал Бог и с которым он внутренне должен стать единым. Повторю, что эту противоположность деспотизма и свободы можно предположить в самых разных формах государственного устройства: абсолютная монархия благодаря духу правления может быть свободной в самом благородном смысле; равным образом и республика может быть предрасположена к жесточайшему деспотизму, хотя, разумеется, некоторые формы в большей мере способствуют тому или иному состоянию. Кроме того, не только высшим правительством, но и каждым учреждением государства можно в этом смысле управлять деспотично или с уважением к свободе, и величайшим заблуждением является то, что полагают, будто деспотичный характер можно встретить только во внешних и жестоких формах или только в личных недобрых и своекорыстных намерениях. Что же касается в целом отношения деспотизма к сводам законов, то я весьма далек от того, чтобы утверждать, что всякий свод законов порождается деспотическими убеждениями. Напротив, уже в моем предыдущем сочинении я признавал, что при определенных обстоятельствах составление свода законов будет очень полезным и заслуживать всяческого одобрения; и даже там, где такие условия отсутствуют, это можно предпринять по крайней мере с прекрасными намерениями, что подтверждает новейшая история. А вот это я утверждаю, что система вышеописанной свободы своей консеквентностью будет противоречить несвоевременному составлению свода законов, в то время как система деспотизма (и в особенности вышеназванного приукрашенного деспотизма) неизбежно приводит к такому несвоевременному составлению, тем более что у нашего автора именно эта взаимосвязь причины и следствия так явно проявляется. Я верю также, напротив, и в то, что несвоевременное составление свода законов путем самовольного создания и разрыва исторических связей может быть в высшей степени полезным для деспотизма. В том же разделе, на с. 63 и 64, ревизия существующего права называется главным делом, но вместе с тем на с. 62 и 66 регистрация существующего права выдается за что-то весьма унизительное – за то, что мог бы сделать любой писарь. Однако проводить ревизию и регистрацию существующего права может лишь тот, кто его понимает; таким образом, в приведенном утверждении заключается, кажется, непроизвольное подтверждение моего мнения, что наше время не призвано составить свод законов. Это можно пояснить на примере нашего автора, который, как создается впечатление согласно многим местам в его сочинении, занимается сводом законов для королевства Бавария. Он, стало быть, должен был бы начать с ревизии существующих прав, естественно, следовательно, он должен был бы их знать. Ему среди существующих прав римское, например, абсолютно неизвестно, что не может вызывать сомнений по очень многим местам в данном и предыдущих его сочинениях, что также явствует из той досады, с которой он смотрит на римское право. Следовательно, не было бы желательно, чтобы составление свода законов было перенесено в те времена, когда люди, впрочем, занимающиеся таким решительным делом, как законодательство, как и наш автор (с. 57 и сл.), одновременно будут обладать и необходимыми знаниями права? Если такие времена наступят, то тогда нам следует охотно отказаться от претензий к иным, абсолютно волшебным и чудесным временам (как наш автор иронично представляет их как современные), когда всякий рядовой писарь будет обладать учеными знаниями, которых ныне нет даже у крупных законодателей, к большой их досаде и к общему сожалению. В этом разделе, на с. 46, есть еще одно примечательное место, где на примере Северной Америки доказываются плоды законодательства и обычного права; там (согласно автору) Свободные штаты благодаря законам за несколько лет поднялись до удивительных высот, в то время как дикие племена с обычным правом остались на низкой ступени развития! К несчастью же, Соединенные Штаты полностью сохранили английское право, а английское право, как известно, представляет собой древнее обычное право, только модифицированное отдельными законами, так что там не ощущается необходимость в своде законов и нет видов на него. Отсюда, следовательно, необходимо сделать вывод, что не только жители Соединенных Штатов, но также и жители Королевства Англия, должны жить, напротив, в том же состоянии дикости, что и названные дикие племена, до тех пор пока свод законов не превратит их в благовоспитанных и счастливых людей.
Четвертый раздел (озаглавленный «Римское право») примечателен по большей части в целом, чтобы приводить из него его отдельные выдающиеся остроты; однако следующие фрагменты заслуживают особого внимания. Согласно с. 86, 87 и 96 (ср. с. 202) в эпоху Юстиниана право «все еще, как обычно, формировалось изнутри юристами и было в настолько живом состоянии, что (согласно третьему вступительному слову Юстиниана о санкции Пандект в § 1) было написано почти две тысячи трудов и было распространено тринадцать раз по сто тысяч положений», из чего, следовательно, нужно сделать вывод, что подобное состояние права является весьма убогим, ибо Юстиниан описывает его таким образом и поскольку только законодательство могло бы справиться с этим убогим состоянием. Я не знаю, сравнивал ли наш автор неизвестные рукописи constitutio Tanta; по его мнению, кроме того, trecenties decem millia необходимо перевести на немецкий язык «тринадцать раз по сто тысяч раз». Далее, что же касается живого состояния права при Юстиниане, то по меньшей мере весьма необычным высказыванием является то, чтобы называть живым уже давно умершее; ведь авторы называемого Юстинианом большого числа книг по праву в его время уже несколько столетий как умерли, а беда заключалась как раз в том, что судьи и адвокаты стали слишком невежественными для того, чтобы читать и применять названные сочинения. Следовательно, не две тысячи книг были бедой, а отсутствие людей, которые могли бы их читать, и вот это отсутствие было следствием общей отрешенности нации. Во времена Адриана или Каракаллы, когда право на самом деле живо существовало в юристах, подобные жалобы на запутанность права, как во времена Юстиниана, никогда не возникали. Впрочем, совершенно правильно, что наш автор симпатизирует принципам правления Юстиниана и приводит его высказывания с особым удовольствием (с. 202); ведь никогда абсолютный деспотизм не был так хорошо приукрашен, как при Юстиниане, да и подданные империи были достойным предметом этого деспотизма, что никто фривольно не сможет утверждать о благородных германских народах. То, что преторский эдикт следует относить к обычному праву, нашему автору (с. 93 и 95) непонятно по двум причинам. Во-первых, «даже если последующие преторы с давних пор привыкли обновлять определенные эдикты своих предшественников, то в этом все же заключалось не более того, что мы встречаем в каждом законе, имеющем силу долгое время, ведь никто же не будет выдавать его за обычное право, оттого что народ в течение долгого времени привык к нему». Но это основание никогда не определяло названный подход к эдикту; скорее, его определяло убеждение в том, что содержание эдикта, когда его писали, по большей части уже было признано народом, следовательно, оно уже получило свое одобрение в так называемом обычае или, правильнее, в народной вере. Во-вторых, наш автор опасается, «что при этом возникнет неуверенность в том, требовались ли римлянам для этого (а именно для действительности эдикта) все условия обычного права». Это было бы верно, если бы римляне учили свое право, как в наших кратких курсах, по Пандектам, в которых, разумеется, обычное право имеет совершенно иной вид, нежели в самом Риме.
В шестом разделе (с. 136 «Наше призвание к законодательству») выражается раздражение по поводу самоуверенности, с которой якобы я рассматривал великих мужей XVIII в. как, например, Ю.Х. Бёмера и Г.Л. Бёмера, Мейстера, Крамера и др., называя это столетие бедным на великих юристов. Здесь говорится, будто все юристы, которые ныне признают себя сторонниками исторического метода, приписывают себе абсолютно новое совершенство и свысока взирают на предшествующие эпохи. Я же из ныне живущих не знаю ни одного, кого бы можно было сравнить с такими великими юристами XVI в., как Куяций, оба Пито, Августин и др., которые, правда (замечу мимоходом), не страдали односторонней привязанностью к римскому праву, а подходили к своим отечественным правам с таким же глубоким пониманием и знанием, как и к римскому. Когда же утверждают, что, например, Крелль, Неттельбладт, Клапрот, которые на с. 136 названы великими юристами, по сравнению в Куяцием и Августином являются весьма мелкими человечками, так сказать, ничем, то это может быть, пожалуй, большой ошибкой, однако никто не будет пытаться увидеть в этом высокомерное превознесение ныне живущих. Впрочем, никто же не отрицает, что некоторые из названных автором мужей, например Ю.Х. Бёмер как канонист, обладают очень большими заслугами. Если же на самом деле многие немецкие юристы XVIII в. были настолько великими людьми, то как же могло случиться, что именно в это время юриспруденция даже в сравнении с другими науками упала столь низко в общественном мнении и обрела почти рабскую форму, тогда как в прежние, лучшие времена пользовалась таким высоким авторитетом? Кое-что можно списать на внешние обстоятельства, но главное, несомненно, всегда заключается во внутренней ценности живущих представителей какой-либо науки. В том же разделе, на с. 140–149 (ср. с. 185, 192, 218–228, 269) юристов, которые ныне признают себя сторонниками исторического метода, сравнивают с ранее названными великими мужами XVIII в. и предают их крайнему посрамлению. Ибо новая школа является якобы отчасти исторической, отчасти систематической: «Историческое понимание является общим для юристов прошлого столетия и юристов новой школы. Сочинения тех великих мужей подтверждают, что позитивное право у них всегда было перед глазами, что они старались дополнить его его же историей» и т.д. Следовательно, делает вывод автор, в историческом понимании нет никакого отличия; а на такую мелочь – занимались ли этим действительно с пониманием, знанием и успешно – автор, естественно, не обращает внимания. Следовательно, все отличие заключается только в систематической ориентации, которая в данном случае является огромным недостатком новой школы. Ибо таковая воспринимает все позитивно, как данное на основании опыта (a posteriori); только форма является систематической – научное же понимание изгоняется. Иначе у тех великих мужей, которые историческую обработку якобы связывали с научным пониманием: «Научное понимание исходит из понятий благодаря осознанию (a priori) и сводит позитивно данное к тем понятиям, исходя из которых и тем же путем делаются дальнейшие выводы; здесь, следовательно, не только форма, но и материал обладают научным характером». И если на самом деле те великие мужи обладали всем тем, что и новая школа, да и еще бóльшим, и если они были такими же образованными и даже более умными, как создается впечатление, согласно нашему автору, то как же случилось так, что метод, используемый некоторыми ныне живущими юристами, приобрел определенный авторитет и заслужил публичное доверие? А этого он, пожалуй, достиг, о чем можно судить по той большой досаде, с которой наш автор с самого начала смотрел на него.

Страницы: 1 2 3

Комментирование закрыто, но вы можите поставить trackback со своего сайта.

Комментарии закрыты.